fake skin

— Алло, Сёко, милая? Я надеюсь, ты не в говно? — это Сатору. Он что, нервничает? — Я всегда в говно, Сатору. В чём дело? — крышка от пива шлёпается на стол с долгожданным звоном. И она застывает, не донеся горлышко до рта, музыкально выдувает воздух ноздрями, пока её так называемый друг рассказывает: мол, так и сяк, умер один старик, я тебе лично расскажу детали, надо вскрыть в тёмную, труп подвезут в течение трех часов, причину смерти укажешь обычную — и бла-бла-бла... — Ты опять как в тот раз? — пиво до желудка всё же доносит, понимая, что кроме глотка ей ничего не светит. — Что? В какой раз? — это Мегуми? Она что, на громкой? — Ну, с отцом твоим, — Сатору там притих, вероятно, стыдится. — А, тот раз... Здрасьте, тёть Сёко. — Привет, солнышко. А ты, Сатору, будешь должен. До связи. Да вашу ж мать!

***

Знаете, Ёшино как-то слышал, что отсидевшие в тюрьмах десятки лет, выходя не понимают, как жить. В особенности те, кто попал туда в конце века, а вернулся только сейчас. Примерно это с Махито и произошло, даже по таймингам, грубо говоря, всё совпало. Объяснять приходилось очень многое, даже то, в чём сам Дзюнпей толком на разбирался. Махито был, скажем так, удивлен концепции Интернета, из своего времени упомнив только никому не всравшийся ARPANET. С интересом вглядывался в пиксельные экраны (Ёшино пришлось гуглить почему они плоские), радовался, что по крайней мере розетки остались той же формы, что он помнит. А четыре дня назад к нему вернулось обоняние и превратило их с матерью жизнь в тихий кошмар. Потому что нюхал он всё, начиная от себя («Прикинь, мой нос отвык и я чувствую, как пахнут мои легкие!»), еды и всех моющих средств в доме, заканчивая травой, мебелью и стенами. На вполне очевидный и прямой вопрос о том, ради чего, собственно, этот перформанс задуман, он ответил, что просто привык воспринимать мир через запахи, как собака. Это цитата, если что. Больше у него не спрашивали. Наги, видимо, уверилась в том, что её ненаглядный сын притащил домой беглого пациента Белливью, но терпела, сделав скидку на то, что дверь они отмыли, да и вёл он себя, пусть и странно, но тихо и старался быть вежливым. Ключевое — старался, получалось у него это не всегда. На второй день пребывания в доме он обнаружил того самого пожилого кота, который устал прятаться от гостя, и тогда Махито задался целью подружиться с ним. Кенни на цели было с высокой колокольни. Если они встречались на кухне за завтраком, то мсье Кеннеди (не спрашивайте, бабушка так и не рассказала, почему из всех возможных кличек выбрала эту), выгнув спину перевёрнутой параболой ретировался восвояси. В остальном — жизнь шла своим чередом. Дзюнпей так и не решил, что ему с этим всем делать, пока пытаясь просто приноровиться к жизни с ещё одним человеком, узнать его, в конце концов. Расспросы срабатывали через раз: Махито легко — намеренно или, возможно, сам не замечая — уходил в абстрактные темы. Ты спрашиваешь его о том, откуда он родом, а он тебе начинает поверхностную лекцию про булеву алгебру или выспрашивает о чем-то, что мог пропустить («Что? СССР больше нет? ХОЛОДНАЯ ВОЙНА КОНЧИЛАСЬ?»). В его оправдание: про место рождения он всё же ответил, что по документам он из Седоны, но никогда там не был. Из его спутанных рассказов было понятно, что и четкого места жительства, чего-то вроде дома у его семьи не было, добрую часть своего детства он провёл в трейлере, где людей было больше, чем спальных мест. Говорил он это, знаете, с какой-то даже объяснимой ностальгией. Может, ребёнком это и правда воспринималось как-то кроме очевидного дискомфорта. Ещё из изменений: они теперь ходят как шерочка с машерочкой. То, что они не могут далеко отходить друг от друга, выяснилось быстро. Чёрт знает как оно работает, но это пусть и возможно физически, но даётся с практически непосильным трудом. Дзюнпей это ощутил как что-то на подкорке сознания, когда ты просто не можешь сделать ещё один шаг, пусть и причину толком не понимаешь. Махито говорит, что это похоже на резиновое лассо. Оно тянется, но у него есть свой предел. Путем проб и ошибок вычислили точное расстояние — полторы с чем-то мили. Собственно, да, теперь и в цветочный, и в морг (а больше пока было некуда) они ездят вместе. И если в цветочном он вполне успешно помогает матери с работой (они на теме цветов даже разболтались), то во втором случае никаких других вариантов, кроме как оставить его в машине на парковке просто нет. Зато, знаете, теперь он работает раза в два быстрее, почти не теряя в качестве. Вот она — сила мотивации. В принципе, Махито не вредничает. Он распотрошил книжную полку в комнате Дзюнпея, нашёл несколько книг Лавкрафта и вот, последние дня три всасывал одну за другой. Он упоминал, что в своё время увлёкся Дюной, но так и не успел прочитать последние две книги. В принципе, это звучит как повод доехать до библиотеки, но не сегодня. Сегодня у Ёшино в календарике появилась абсолютно, беспросветно тупая и рискованная задача: пробраться ночью в морг, провести туда, собственно, ручного зомбака и зашить по-человечески ему горло. Нити для вышивки — надо же — хреново держат кожу. Менять их приходится раз в двое-трое суток, либо они разъезжаются, либо рвутся от натяжения. Изначально он думал, что проще будет одолжить (фактически — украсть) расходники. Но это же опять придётся сшивать в, может, не антисанитарных, но не стерильных условиях на бортике ванной, обработав всё в водке, которая практически кончилась. Точно, ещё водку купить надо. Махито, конечно, говорил, что не гниёт: раз уже мертвый, то хуже не будет — но проверять не хочется. Он точно знает, что Сёко заканчивает ровно в семь вечера, обычно в шесть сорок она уже сидит и отсчитывает минуты, ни разу не задерживалась. После десяти в этом крыле никого быть не должно: неотложка в другой части, работники, включая охрану, тут ходят редко. Это они выяснили заранее, дня два назад. Крипово сидели в машине с заглушенным мотором до полуночи, смотря в окна. Даже вполне сносно, без уклончивых ответов, поговорили. — А чем ты, ну, занимался до смерти? — может, он специально задал слишком общий вопрос, с надеждой на то, что спутник расскажет больше информации. — В последние несколько лет особо ничем, покатился, скажем так, по наклонной с ускорением. До этого в баре у одного мужика работал. — По наклонной — это...? — Торчал. Исчерпывающе. Больше не спрашивал. Было что-то в этом слове такое... Предупреждающее. Может, ещё не время. И если к этому моменту вы задались вполне логичным вопросом: «Он что, взял и смирился с тем, что за ним хвостом увязался мертвец?» — то ответ вас, может, слегка удивит. Отчасти. Когда он проводил этот ритуал, то надеялся на то, что к нему вернётся крыса. На подтершееся предупреждение перед текстом ритуала он как-то даже не обратил внимания. Потому что идиот и делал это, не отдавая себе отчета в том, что последствия вообще могут быть. Что это всё, боги, реально сработает. Уже отойдя от первичного и вторичного шока, осознав, что сделал, он перечитал эту белиберду, в которой чёрным по желтоватому написано: связь не разорвать. Ну нет, он, конечно, может попытаться убить себя, но это способ экзотический и нежелательный — умирать он точно не хочет. Поэтому и остаётся только что просто понять и принять это как факт, данность и ответственность. Поэтому они снова сидят у сраного госпиталя, настраиваясь на преступление. Настраивается в основном Ёшино, крутя в руках нагретые и мокрые от потной ладони запасные ключи (которые он украл), Махито же сидит и ждёт его, дёргая ногой. В принципе, понять его можно: морг — это противное, но будоражащее место, в которое не попасть просто так. А тут ещё и ночной морг, вообще закачаешься. Любители острых ощущений с такого слюной захлёбываются. Вот только Дзюнпею эта идея, пусть он и был её руководящим звеном, создателем и инициатором, не нравится вообще. Ни в какую. Если их поймают, то его уволят, это самое очевидное. Вероятно, будут ещё какие-то последствия, которые он специально не учитывал и не проверял, чтобы поводов дать заднюю было поменьше. Ну ссыкло он, да, что теперь? Оценка риск- Поток сознания прерывается громким хлопком двери, от которого по позвоночнику проскальзывает снежным комом, который кинули за шиворот. На месте слева пусто, только за окном стоит тёмная фигура, нагнувшаяся к окну. — Что ты творишь?! — он выходит из машины, с ходу начиная злобно шептать поверх крыши. — Мне надоело ждать, — он тоже шепчет, очевидно пародируя, — успокойся, тут никого нет. И не будет, сам видишь, они даже место для курения тут не установили, — о, это одна из его любимых тем для бубнежа под нос, — пойдём уже, там делов-то. Ладно, может отчасти Махито прав. Может, ему не стоит так париться и пошевеливаться. В конце концов, он подготовился так, как мог, использовав доступные средства (глаза и уши). Камеры тут есть далеко не везде. Он видел несколько у главного входа — у того, который ведет напрямую на цоколь, их нет. Может, посчитали что за трупами надзор — задача не первоочерёдная. А может, деньги на эти камеры ушли кому-нибудь в карман. Замок от чего-то вроде гаражных ворот он проворачивает как можно тише, но это кажется всё равно палевно-громким. Так или иначе, дальше им нужно пройти двадцать метров вглубь здания по прямой. В коридоре, где негде спрятаться и эхо раздаётся от двери до двери. Звон колёс в этой каменной кишке каждый раз почти оглушительный. Он мимолётно оборачивается на Махито, который, кажется, вообще не впечатлён и спокоен, разве что морщит нос без видимой причины: тут ничем не пахнет. Позже спросит. Входя в помещение становится, парадоксально, чуть проще дышать. Мозг усвоил эту зону как безопасную и знакомую. От закрывшейся за спиной двери становится спокойнее. Морг у них старый, небольшой и оборудован неполностью. Обычно, если метража хватает, зоны для некропсии и подготовки тел находятся в разных комнатах — он видел такое в другой больнице, проходя там первичную практику. Тут они с Иери работают вместе: договариваются о времени заранее, чтобы не мешать друг другу. Иногда он приходит раньше, чтобы понаблюдать за процессом, если Сёко не против. Сейчас, когда тут посторонний человек, мозги в кучу собирать приходится насильно. Вспоминать алгоритм действий, где что лежит, хотя, казалось бы, уже должен выучить. Махито он даёт отмашку подождать около мойки, соображая, какие нити лучше взять. Изначально, вообще, думал на кетгут, но за прошедшие дни рана визуально меньше не стала, если быстро рассосутся, то будет только хуже. Шёлк тоже мимо, может загноиться (если иммунная система начнет работать). Методом исключения остался старый добрый полиэстер. — Вообще, полипропилен стабильнее и крепче, но шея слишком подвижная, да и узлов надо дохрена, — он не знает, интересно это вообще Махито или нет, но говорить о чём-то знакомом — это как терапия, — нить, конечно, всё равно плотнее обычной хирургической, но что имеем... Он, конечно, вымыл руки на два раза с мылом, от которого дохли не только бактерии, но и клетки кожи, вызывая непроходящую красноту, как можно стерильнее надел перчатки, даже халат накинул, но параноить о бактериях меньше от этого не стал. А дальше по обкатанной — игла, нить и терпение. — В этот раз попробую внутрикожным, он менее заметен, постарайся не дёргаться... Махито, в общем-то, и не дёргался. Болевые рецепторы у него всё ещё без реакции, может, оно так и останется, кто знает? Когда Кенни хорошо так пробороздил ему кожу до локтя — он не дёрнулся, продолжая попытку добраться до кошачьего лба (безуспешно). Кровь, кстати, шла, но как-то совсем скудно и недолго. А вот шея выглядела как недоваренное мясо или средне-сырой стейк. В том плане, что каких-то телесных жидкостей не наблюдалось, но цвет был, можно сказать, здоровый? Не то чтобы он знал, как выглядит раскуроченная шея на живом человеке, он и на мёртвом-то не видел, ранение специфическое. Где-то на середине шеи он уже мог сказать, что спокоен. Потому что переключился мозгами на задачу, стараясь не облажаться. И у него вроде даже получалось. Выглядело незаметно, может, теперь можно с шарфа перейти на какую-нибудь водолазку. Он чувствовал, как Махито пинает его по лодыжке, списывая это на попытку побесить или невовремя сработавший рефлекс в колене. Ровно до тех пор, пока не услышал, как хлопнула дверь. Он застыл сусликом, оставив иглу в краях кожи. Ему пиздец, полный пиздец. — Кхм, доброй ночи, мальчики... Это была Сёко. Господи, лучше бы это был тот тучный охранник, право слово. Что ему ждать от неё? Он же не видел, как она злится и... — У тебя шов к низу съехал, надо подтянуть, — так запаниковал, что не расслышал цокот каблуков, — закончи, потом объяснишь. И ушла в каморку со столом, ящичками и прочим кабинетным декором. Страшно было от того, насколько ей было всё равно. Это её спокойствие напрягало сильнее крика, ругани и прочего. Потому что, может, не вписывалось в стандартный алгоритм или типа того. Но шов и правда съехал, да. Махито сидел, подняв брови, и не находился с реакцией. Говорить-то ему сейчас нельзя, вот и оставалось, что скупо гримасничать. Теперь он слышал каждое действие Иери через кирпичную стену, как она щёлкала чайником, звенела ложкой об керамическую бочину, задвигала и выдвигала ящики в столе. Обратно в секционную она вернулась ровно к последнему шву. — Подвигай, — Махито на пробу крутанул по окружности, — нигде не тянет? — Не чувствую, вроде нет. Своё «ладно» он проглотил в себя, понимая, что сейчас ему придётся объясняться с женщиной и молился, чтобы она не вызвала полисменов. А она, кстати, стояла у рукомойника, нарушая санитарные нормы с чашкой чая в руке, наблюдала за ними: — У твоего друга совсем плохо с медицинской страховкой? — Что? — Ну, если он согласился прийти сюда, зашиться без анестезии толстенными нитями, то причина точно должна быть. И он почти сказал «Да, всё именно так! Извините, если напугали, не могли бы вы...» — Извините, дамочка, не знаю, как вас зовут, но промолчать не смогу, хоть убейте, — это, блять, Махито, спрыгнувший с бортика плоской ванночки для мертвецов, — у вас либо кошмарный парфюм, либо кто-то из вашего окружения подсасывает кровь — воняет страшно. И Сёко смотрит с каким-то прищуром, оглядываясь на свои плечи, — Пахнет справа или слева? — Слева сильнее. Она глухо отпивает, продолжая сканировать взглядом человека напротив. Между ними не меньше двух метров, Ёшино вообще не чувствует никаких особых запахов с этого расстояния. — Ты не человек, да? — вопрос, кажется, риторический. — Ну, вроде того. О чём они вообще оба говорят? — Вы не кажетесь удивлённой, — может, он зря подал голос, конечно, но правда, какого хрена? — Поверь мне, Дзюнпей, я видела вещи хуже, чем криптиды, — она оставляет свою чашку в раковину, — ко мне как-то привезли мужчину. Предварительная причина смерти — обтурационная асфиксия. Я его начинаю вскрывать: да, действительно, подавился зернышком кукурузы. Но не это интересно! Смотрю я на его брюшную полость и прям четко понимаю, что там есть инородный предмет, думала ещё, может, опухоль, но там расположение неподходящее. Так вот, знаете, что это было? Огромный, прям гигантский, резиновый член, — Махито с её подачи задушено прыснул, — и он там, судя по всему, долго пробыл. Я, честно, думала его там оставить, но старший патологоанатом привела двух медбратьев, и мы в восемь рук вытаскивали из тела фаллос. Жаль, фотки не осталось... Теперь понимаешь? Человеческий абсурд вырабатывает толерантность к необъяснимому. — А размер не помните? — Махито, кажется, впечатлился историей сильнее, чем жидкокристаллическим теликом. — Само собой: двадцать дюймов в длину, в ширину около четырех. — Ни-ху-я, а жопа у него тоже резиновая была? Почему от разговора о, прости Господи, вампирах они пришли к обсуждению трупа с членом в заднице? — Сёко, вас серьёзно не смущает, что перед вами нежить? — может, он проецирует свою неуверенность на других, но он не может не спросить, понимаете? — О, а ты нежить? Я думала, кто-то из псовых, — что за псовые, Боже? — Вы не ошиблись. — Погоди, что? — он не говорил ему об этом. — Там долго объяснять. Но я же говорил, разве нет? — так то выражение про собаку не было метафорой, да? — Так, — женщина громко хлопнула себя по бёдрам, — мне должны привезти труп, вы, раз уж тут, поможете. Я щас покурю, вызвоню своего товарища и спрошу, у них кремация или надо его подготовить. Расскажете мне подробности, пока ждём. — А не угостите сигареткой? — Без проблем, пошли. Ты с нами, Ёшино? Нет, ему надо отдышаться в одиночестве. Переварить ситуацию, которая происходила последние полчаса. Его, можно сказать, начальница (фактически нет, но ровно так он Сёко воспринимал) с магниевым спокойством восприняла то, что он привёл сюда нечеловека, а теперь ушла с ним курить? А кто из её окружения может быть кровопийцей? Это кто-то из врачебного состава? Твою мать, вампиры существуют? Они вернулись минут через пятнадцать, Дзюнпей к этому моменту убрал всё по местам и, честно, не мог найти себе места. Застыл около раковины, подставив руки под струю и пытался проникнуться происходящим сюром. Иери сказала, что его услуги не потребуются, но она всё ещё их не гонит. Ей тут в ночи скучновато, да и закончить хочется побыстрее. Про умершего она рассказала скупо, сама ещё ничего не знает, сетовала, что друг её отвлёк от вечерней попойки и просмотра «Мыслить как преступник» в записи. Махито с ходу начал накидывать варианты того, что с него можно содрать за такую услугу. Они вообще много болтали о всяком, он, ощутив, что можно не лгать, откровенно ей рассказывал о том, каково снова быть живым. И каково было умирать. Дзюнпею он обстоятельства своей смерти уже озвучивал, сказав, что его убил неизвестный ему мужчина, лицо которого он не запомнил. Разглядел, что тот был огромным, как медведь и, если честно, он сам нарвался, решив с глупости напасть. По итогу, что было дальше известно — ему перерезали глотку и выкинули в топь, где он лежал консервой двадцать с лишним лет до прошлой недели. — Бесславный конец бесславной жизни, — звучало оно как-то тоскливо из его уст, — зато сейчас бы Ницше с его вечным возвращением варежку захлопнул. К чёрту, никаких больше циклов, — Иери подняла свою кружку, сказав, что звучит это как тост. Тело привезли почти к половине четвертого, гробовозка с двумя невыспанными мужиками в ночное время выглядела странно, как и Махито в медицинской накидке, которую Сёко заставила надеть. Мертвеца она приняла сама, уговорив извозчиков перенести тело с каталки на стол. В принципе, ничего особенного, кроме атмосферы какого-то хренового таинства, не происходило. Ну старый, мёртвый. Таких тут, в общем-то, большинство по понятным причинам. Он бы молчал, наблюдая за работой Иери, если бы через защитные очки не увидел в глазах Махито... Что-то. — Если неприятно, можешь подождать в кабинете. — Да нет, дело не в этом. Не думал, что он так постареет. Да и что умрёт тоже. — Вы были знакомы? — Сёко говорит, не отвлекаясь от процесса. — Давно, но да. Мы разошлись на хреновой ноте. — А кем... Он тебе приходился? — Помнишь, я говорил про мужика из бара? Вот это он. Был у него под неформальной опекой до совершеннолетия, — знаете ту отстранённость, некое даже веселье, с которым говорят люди, чей хребет ситуация проломила пополам? Это было оно, без вариантов. Ёшино краем глаза вылавливает стандартный документальный набор: тонкая медицинская карта, свидетельство о смерти и прочая мелочёвка. Не вчитывается, как Иери, в личную информацию, взглядом ищет строку с именем. И оно незнакомое, зато фамилия — очень даже. — Я знаю его младшего внука, — про работу, наверное, не врёт, Юджи упоминал, что у его семьи есть небольшое заведение, — бар назывался, как там было-то... Мунлайт? — Муншайн, — он криво усмехается, может, от игры слов, глядя, как женщина методично осматривает ногти на теле, — он ещё работает? — Кажется, да. Больше они не говорили, сначала Махито, кажется, пытался переварить узнанную информацию, вылитую ушатом талой воды на голову, потом Сёко шумела циркуляркой и припахивала их к неприятным задачам, вроде «придержи голову, только пальцы близко не подноси», «приподними его на секундочку». Работала она быстро, тут ничего не сказать. И нет, не из-за халатности, осматривала она внимательно, хмуря брови и выглядывая что-то в брюшине. Здесь было стечение обстоятельств: панибратская срочность и лёгкость случая. По крайней мере для неё: спутник Дзюнпея пусть и не пытался уйти, но выглядел, уж извините, ни жив ни мёртв. И пытался не дышать. Может, между этим была взаимосвязь. К началу эвисцерации Махито всё же напросился отойти на перекур, женщина отпустила их вместе, разглядывая нерабочий миокард. Уже на улице дошло, что сигарет ни у кого не было, про перекур он просто отбрехался. — Не знал, что у него были дети, — он сел около стены, сложив руки на колени, — тем более внуки. Сколько им, не знаешь? — Юджи восемнадцать, — он знал точно, потому что у них уже несколько лет была привычка обмениваться всякой мелочёвкой на дни рождения, — а его брату... Не знаю, никогда не спрашивал. Но он старше меня. — А где их родители? Почему они с Васукэ жили? — Мертвы, кажется. Я не расспрашивал, это, ну... Слишком личное, мне кажется. Махито замолчал, положив на колени ещё и голову, боком, глядя в сторону парковки. Или сквозь неё — тут темно, не понять толком. Запоздало доходит: ему грустно. Ну конечно, Боже, как сразу не понял... Для достоверности подставляет себя под обстоятельства; с натягом, но получается понять, что он чувствует в моменте. С эмпатией у него ни к чёрту, не осуждайте. Сесть рядом, к отвёрнутому затылку, было просто. Нескладно-неловко потрепать по плечу, в общем-то, тоже. Вышло, правда, резковато, потому что мышцы под ладонью в ответ напряглись. А вот сказать что-то — проблема. По итогу получается выдавить из себя что-то формальное, он правда пытался, надеясь, что оно не звучало натянуто. Их на курсах учили, как правильно общаться с живыми клиентами, но эта дисциплина у него была одной из ненавистных. Реакцию на такую поддержку понять не получается: во-первых, лица не видит, во-вторых, молчит, как воды в рот набрал. Сидели они так, может, минут двадцать, которые внутренним ощущением растянулись на час. Махито за всё это время не шевелился и позы не менял, а Дзюнпею казалось не к месту его отвлекать. Отмер он резко, застав врасплох скримером без звука. И выглядел как ни в чём не бывало, разминал шею с ясными глазами. — Ну чё, пошли обратно?

***

Вернулись они аккурат к моменту, когда Сёко, закончив исследование, хаотично засовывала органы обратно. Иери дала отмашку сшить и отмыть от крови и прочих жидкостей, тут больше нечего искать. Махито выспросил у неё что-нибудь похрустеть, так что в кабинет заполнять бумажки они ушли вместе. Вообще, выглядела она более озадаченной, чем обычно. Тем страннее было то, что с осмотром она не затягивала. За монотонным процессом начала доходить мысль о том, что он, по сути, сшивает дедушку своего приятеля. Чёрт, он, получается, теперь совсем сирота. По совести надо ему написать, но как оно должно вообще выглядеть? «Привет, Юджи, я тут твоего дедушку в морге увидел, соболезную вашей утрате»? Нет, полная херня. Тогда лучше уж приехать на похороны и там сообразить что сказать. Если они вообще будут. Ситуация, вообще-то, странная и страшная, но в свете последних событий это как-то вмазалось в окружающий маразм и не выбивалось из палитры. С бренным телом долго мучаться не пришлось, кремируют же. Главное, чтобы по пути ничего не вывалилось, а эстетика, в целом, дело десятое. К шести они закончили, Иери благосклонно вручила им из заначки по банке Рэд Булла за то, что они вынесли мусор, и отправила домой. У неё через три часа начало смены, так что она планировала успеть где-нибудь покемарить. Махито уставшим не выглядел, но получил разрешение открыть банку в машине с обещанием, что ничего не прольёт. — Что это вообще? — Энергетик? В твоё время их не было? — Не припомню, — слышится короткий «пшиньк», — пахнет мерзко. Но он его всё равно пробует, моментально скукожившись. — На вкус тоже не очень? — это даже забавно, знаете, он эту банку держит как прокаженную, ища между сидений подстаканник. — Слишком сладко и кисло, привкус какой-то дерьмовый. — Студентам нравится. Бодрит и всё такое. — А кофе уже не канает? Может, у вас сейчас новый дефицит сырья? Иначе я не понимаю, зачем насиловать свои рецепторы этой дрянью. Половину пути ехали они в тишине. Лицом Махито был спокоен, ничего в мимике и взгляде не выдавало того, что Ёшино видел в морге, вот только руками он продолжал как-то нервно теребить свободные пряди волос. — Ты уверен, что в порядке? — сорвалось как-то само, необдуманно. Может, оно и к лучшему. Начни он сейчас думать свои «а стоит ли...», так и сидели бы в душащей тишине. А Махито смотрел как-то озадаченно. Будто сам не понимал, в порядке он или нет. — Не знаю. Нет, наверное не в порядке. Тут дело даже не в смерти, мне кажется, — он откинулся на спинку, всматриваясь в летящие на скорости деревья, — я думал, что хорошо его знаю. Он всегда был закрытым и не любил говорить о себе, мы обычно общались на какие-то отстранённые темы. Я по его советам увлекся Аристотелем и всей этой хернёй классической Греции. «Метафизику» понял, может, раза с третьего: из принципа пытался вникнуть, бросал и начинал снова, — он сползает ниже по спинке, смотря куда-то в потолок машины, — я бы не сказал, что он был мне как отец, нет, но чем-то к этому близким. Все знали, что он ко мне мягче, чем к другим, — ментальная пометка: уточнить, кто эти «все» и «другие», — уже не помню, от кого я узнал про то, что он вдовец. Его жену многие помнили, она умерла, кажется, в середине шестидесятых, просто он запретил вспоминать её. А я не знал, что у них были дети, вот. И это было... Обезоруживающе честно. Может, этот рассказ и есть способ разобраться в себе. Людям нравится вспоминать что-то хорошее о покойниках, это логично и кажется правильным. Обычно люди надеются, что о них продолжат говорить после их смерти. — Можно вопрос? — запоздало доходит, что, возможно, не стоило это начинать — Да, валяй. — Тебя искали, как думаешь? Махито не отвечает, раскусывает губы с внутренней стороны и переводит взгляд на бардачок между колен. — Нет, вряд ли. Говорил же, что мы херово распрощались. Я там сам виноват. А кроме деда больше некому было. — А родители? — на него смотрят предупреждающе, без угрозы, но вот это явно было лишнее. — У меня их нет. Больше не расспрашивал, на сегодня откровения кончились. Махито, чтобы не молчать, пустился в фривольное рассуждение о связи материи в физике и философии, разбавляя термины словами-паразитами и извечным «как оно, блять, было-то?». Но это было интересно, особенно на сонный мозг, которому не особо помог вонючий энергетик и слепящее в глаза рассветное солнце. Надо бы ещё матери объяснить, где они были всю ночь. В правду-то она не верит. Но он над этим работает, да.