fake skin

Кабинет нарочито уютный. Со всеми своими подушками, флоковыми креслами нейтральных цветов, абстрактной мазнёй на стенах и фикусом на подоконнике. Врач и тот без халата, в вязанном кардигане, смотрит из под очков приветливо, пытаясь невербально убедить её в том, что она тут не из-за того, что у неё чердак подтекает. — Прошу, мисс Кугисаки, что вас привело сюда? О, а то он не знает, как же. — У меня кошмары. Каждую ночь. Решила начать издалека и без подробностей. Поймите правильно — Нобара не любит мозгоправов, ей не нравится, когда лезут куда не просят, а тут ситуёвина именно такая. Если бы это было её решение, а не добровольно-принудительная отправка, она бы не возмущалась так открыто. Ей пришлось одеваться в формальные вещи, одалживая у матери вязанный свитерок оттенка, который не подходил ей по цветотипу, балетки ещё эти сраные... Как замужняя христианка с гномами на лужайке, мерзость. — Расскажите подробнее, какого рода эти кошмары? — доктор Стивенсон что-то коротко чиркнул в листке на планшетке, — Вы их запоминаете? Ещё как, блять! Каждый чёртов раз сюжет является каким-то изувеченным продолжением старого. Суть даже не в том, что они какие-то ужасно страшные, нет, просто они откладываются в память как реальные воспоминания и их не получается забыть. — Нет, просто такое ощущение... Знаете, как послевкусие, — она надеется, что этого достаточно. Стивенсон на это только кивает, вписывая очередную карандашную закорючку, параллельно начинает: — Вы знаете, почему нам снятся сны? Если грубо и по-дилетантски, то наш мозг таким образом избавляется от ненужной информации: чьих-то лиц, мест, тем — всего того, что давно не используется. Кошмары же могут быть следствием стресса или, в более редких случаях, подавленных воспоминаний, — карандаш беззвучно ложится в паз планшетки, — было ли у вас что-то подобное в последнее время, мисс Кугисаки? А это хороший вопрос и совершенно точно не причина. На неё ничего не давит, она спокойна, даже из-за экзаменов не переживала, Мегуми её подтянул по нескольким дисциплинам до уверенной тройки, а других, даже мелких, поводов не было. Да и речь вообще не об этом, он просто разводит её на диалог. — Вы же сами знаете, почему я тут. К чему эти вопросы? — в голосе начинает проявляться что-то от нетерпения. Оно и понятно: час стоит сотню, это грабеж. — Нобара, можно по имени? Я стараюсь узнать о вашем самочувствии от вас, а не из собранного заранее анамнеза. Про те же кошмары, скажем, в отчёте скорой не было написано, понимаете? И тут, наверное, стоит отмотать чуть назад, чтобы вам стало понятнее. Ничего интересного, в общем-то, не случилось, просто её мать малость пересрала из-за мелочи. Если внезапную начавшуюся истерику можно назвать мелочью, конечно. Всё случилось в ночь со вторника на среду, они с мамой сидели и смотрели Ангелов Чарли, подъедая чипсы, так уж вышло, что у них выходные совпали. Всё было супер, правда, они редко вот так спокойно могли посидеть и залипать в экран. Потом Нобара пошла на кухню, кажется, налить содовой, но в какой-то момент ощутила под ногами холодную липкую жидкость и отдалённый, как из-под толщи воды, звук битого стекла. Перед глазами было темно, мелькало что-то размытое и было нестерпимо больно. Уже потом, когда она отходила от мидазолама, мама рассказала, что она резко начала кричать, рыдать и хвататься за голову, естественно, сама она этого не помнит. Ту ночь она провела в стационаре, не совсем понимая, что она и где. А дальше ей выдали направление к психиатру, и вот она здесь. — Я замечательно себя чувствую, правда, не о чем волноваться. Это всего лишь единичный случай. — Разве? — Да. — Ваша мама, когда мы общались, сказала, что у вас прежде было подобное состояние около восьми лет назад. Насколько я понимаю, ваши симптомы тогда купировали рисперидоном, он вам помог? — нихрена он ей не помогал, она набрала пятнадцать фунтов за полгода, всё время хотела спать и пить, лучше убейте. — Нет, и даже не предлагайте, я больше не буду пить нейролептики, — снова что-то записано в листок, но теперь он, кажется, не собирается продолжать расспрос, просто смотрит, будто подбирая слова. — Нобара, у вашей бабушки была шизофрения, верно? И беспокойство вашей матери связа- — Доктор Стивенсон, — на лице появляется то, что Мегуми ласково называет улыбкой нарцисса, — моя бабуля была абсолютно здорова и вменяема, а мать нихера не знает, потому что не жила с нами, — дерьмо, она сказала лишнего. Ладно, насрать. И Стиви молчит. Вообще-то у её бабушки и правда стоял f20 в графе диагноза, но, чёрт возьми, она не была больна. Это был самый разумный взрослый из всех, кто был рядом. Она отрицала болезнь даже на пороге смерти, пока её прокапывали галоперидолом. Херовое воспоминание, да уж. Стивенсон, кстати, набрал воздуха, поджав губы. — Как я понял, вы были ребёнком, когда она умерла. Вы, мисс Кугисаки, могли запомнить её в добром здравии, не замечая каких-то деталей в силу возраста. Больные шизофренией не всегда ведут себя неадекватно, особенно при подходящем лечении, понимаете? Но если есть риск — его нужно отслеживать. Кошмары и психоз могут быть пре-дебютными симптомами. Сука. А вдруг она реально шиз? — Так как вы категорично настроены к антипсихотикам, давайте пока попробуем снотворное и КПТ? Долго принимать не получится, но временно уберёт проблемы со сном, а дальнейшее лечение мы скорректируем, идёт? Да хуй там. — Хорошо. По итогу из кабинета она вышла с рецептом на золпидем и контактом психотерапевта. В машину к матери она села молча (они не разговаривают со среды), отвернувшись в окно и всунув ей в руки бумажки. По пути до дома они остановились один раз, у аптеки, собственно. Была мысля открыть дверь и сбежать, даже на ходу, в целом. И нет, это не какой-то самоубийственный мув, просто она ебать как злилась, а это, собственно, провоцировало делать пакости. Таблетки она пить тоже не собирается, если это значит, что её де-факто считают не совсем вменяемой. Пока что кошмары её не доводят, просто слегка подбешивают, не более того. Ей через два часа нужно быть на поминальном вечере, а до этого сменить эти уродливые шмотки, серьёзно, у неё в этих брюках жопа как квадратный кузов, на что-то вменяемое. И добраться туда — это тоже задача со звёздочкой. Мать она просить не будет: лучше три мили пешкодрапом или уговорить Сукуну подобрать её. А ещё лучше, если Мегуми на машине; у них в тачке всегда пахнет приятной вонючкой на веревочке и чистотой. Вообще, она не уверена, что это называется поминальным вечером, но так или иначе сегодня бар закрыт на частное мероприятие. У Юджи умер дед и её, почему-то, позвали тоже. Хотя она к нему отношение имела исключительно опосредованное. Сами похороны она пропустила, собственно, из-за этой ебучей записи к врачу, ей за это немного стыдно. Не перед покойником, разумеется, а перед другом. Он стойкий, но чувствительный, это должно сильно по нему ударить.

15:12 pm

:Чувак, сможешь меня подкинуть?

: Или вы уже там?

[gumi bro] 15:15 pm : Я с Юджи. Сатору забрал машину.

15:17 pm

:Бля, а Сукуна?

[gumi bro] 15:20 pm : Он уже в баре. ДА СУКА. : Могу на багажнике тебя довезти.

15:21 pm

:Сойдёт.

Ну вот, трансфер организован. Минус одна проблема. Раскладушка схлопывается нарочито громко с одной целью — позлить мать. Это у них семейное. Вы думаете, Нобара одна тут играет в молчанку? Угадайте, кто её этому научил? У них, вообще-то, был рекорд: как-то раз они не общались двадцать четыре дня из-за того, что она проколола себе пупок без разрешения. Если первую неделю они реально злились, то ко второй Нобара просто решила посмотреть, сколько это может продолжаться (извиняться она, разумеется, на собиралась). Ну а к нынешнему моменту даже пяти дней ещё не прошло. Вообще, изначально она хотела надеть платье — ничего вычурного, оно довольно простое и для похорон подошло бы идеально. Но из-за специфики транспорта пришлось доставать капронки с затяжкой на заднице (под шортами не видно). И как-то адаптировать одежду, чтобы вписываться в мероприятие. Где-то в недрах нашелся пиджак от костюма, в котором был Юджи на выпускном. Почему он у неё — прекрасный вопрос, она не помнит. Но какой-то свой вайб в этом был, особенно если поясом затянуть. С Мегуми они уговорились на пять. Приехал он, ожидаемо, раньше, Итадори с ним не было, по его же словам, он сразу направился к бару (потому что на скейте и ехать ему так дольше). Фушигуро выглядел нетерпеливо, контрастируя с его привычным спокойствием. Несложно догадаться, в чём причина. Ехали они молча — Нобаре, честно, сейчас не до разговоров. Вот если допустить такой микроскопический шанс того, что врач прав? Что всё происходящее — припозднившийся диагноз. У неё, блин, учёба осенью. А с психофармой ещё и пить нельзя: как-то девчонка из десятого класса перебрала с водкой и её увезли в реанимацию. Оказалось, что её препараты нельзя было смешивать. Это что, получается? Ни капли в рот — ни сантиметра в жопу? Оно, может, и звучит разумно, да. Но Нобара не разумная. У неё только-только начинается свободная молодость, и просирать её (и деньги) на врачей ей вообще не упёрлось, поймите правильно. У бара много машин. Некоторые с номерами других штатов, стоят у обочины, не вместившись на парковку. У крыльца кружочком курят люди разных возрастов; взгляд цепляет женщина, которая ходит к ним каждые выходные с семьёй (они всегда заказывают огромные порции). Она громкая и большая — не тучная, а именно что большая, мускулистая и высоченная. У них вся семья такая. Внутри тесно и шумно. Вот бы такой поток был ежедневно — выручка закачаешься. Но сегодня, судя по всему, всё за счёт заведения, похороны же. Персиковую башку Юджи она обнаруживает за беседой с какой-то бабкой, которая, судя по всему, напутствует ему о чём-то, придерживая за предплечье. Отсюда его лица не видно, но что-то подсказывает, что оно не заплаканное. Он крепкий орешек, помните? Руку на отсечение, что он прорыдался задолго до этого. Они с седой дамой пересекаются взглядом и та, кажется, понимает, что беседу пора заканчивать. Хлопает парня по руке и отходит в сторону, уступая его молодухе. А молодуха, собственно, пока тот не сообразил, вертит его на сто восемьдесят и сгребает в объятия. Она не умеет утешать, её этому не учили, но вот так, телесно, может показать, что ей не похуй. Юджи аккуратно, недоумевая, приобнимает её в ответ. Контакт установлен. Кугисаки берёт его лицо двумя руками, по-тупому сжимая щёки. — Пошли напиздим канапешек. И они их напиздили. Она видела Ураюмэ среди гостей — его, видимо, отпустили с кухни, и Сукуна разорился на кейтеринг. Да и ингредиенты нетипичные: у них отродясь в сырье не было винограда и сыра с плесенью (хотя как закусон под условное мартини бьянко звучит вполне хорошо). Сам Рёмен, кстати, пока не показывался. Это хорошо, она ещё не придумала, что ему сказать по поводу, ну, похорон. Мегуми перехватил их с напитками, и они не сговариваясь решили, что лучше выйти на улицу. Они примостились на углу между стеной-помойкой (потому что там, очевидно, стояли мусорные контейнеры) и правой стороной крылечка, там можно было без свидетелей покурить около машин. Не то чтобы они скрывались даже, просто уединение сейчас казалось правильным. Юджи держался ровно, да, но где-то подсознательно, в микро-жестах и осколочных взглядах было видно, что ему тяжело. Он нет-нет да старался прилипнуть к какой-нибудь поверхности или плечу Мегуми, ища защиты и опоры. Ну и они с Фушигуро, в общем-то, до начала всей этой фигни с речами пытались держать его в физической и душевной плоскостях, кормя фактически с рук и раскуривая одну сигарету на троих. А потом, ну, произошло кое-что поразительное. Конкретно для Нобары. Вы когда-нибудь видели монахиню на мотоцикле? Таком футуристичном, чёрном и громком (она в этом не бум-бум, надо у Юджи спросить). А она теперь видела. А ещё бледного как простыня отца Юту, ехавшем на заднем сидении. Маки, разумеется, была не в рясе (как и Оккоцу не в этом своём... Как его там? Неважно), ей просто пиздец как шли чёрные скинни, правда, она за такую задницу убить готова. Она тихонько пнула стоящего рядом Фушигуро. — Ты её позвал? — Нет, — тогда это её шанс!, — да погоди ты, давай понаблюдаем. — Почему нет? — Вот тебе сплетня... — И он рассказывает ей банальную историю, которую услышал от Сатору (ему мы секреты не рассказываем), про то, что Юта влюблён по уши и боится перед Маки обосраться. А тут, вы посмотрите, они вместе приехали, — можем попозже их разделить: ты пообщаешься с Маки, а я выспрошу у Юты, что да как. Идёт? — Если потом ты мне скажешь, что он тебе сказал. — Договорились, — хотя, может, чувства Юты не были тайной. Мегуми-то, в отличие от папашки, секретами не разбрасывается. Их почти сразу зовёт внутрь одна из женщин, начиналась вот та самая штука с речами. Кугисаки думалось, что названия у неё нет: просто людям необходимо что-то сказать про умершего — хорошее, забавное или плохое (куда реже). С её бабушкой тоже такое было, на этом эпизоде слушающие заходятся тихими слезами, стараясь не перебивать горем говорящего. Сукуна хорошо придумал: тот, кто произносит слова, заходил за барную стойку, откуда его все могли увидеть и услышать, после чего уступал место следующему. Высказывались, в основном, люди взрослые, если уже не старики, которых было куда меньше, чем молодых. Тут либо добрая часть уже в земле, либо покойный Васукэ просто не ладил со своей возрастной категорией. Она тихонько поинтересовалась у Мегуми (у Юджи спрашивать было бы кощунством), сколько деду вообще было, но Фушигуро попросил её помолчать. Ой, ну и иди в пизду. Среди всех помянула добрым словом та самая постоянная клиентка, которая медведица. Неожиданно — Ураюмэ, высказавшийся, как обычно резко и по делу, но без, знаете, излишней мрази. Если конкретно, то сказал, что старшего Итадори запомнит как вечно угрюмого мужика, который не умел следить за детьми, сетуя на скудность рациона у мелкого Юджи (она потом разузнает у одного из них), но при всём при этом самого спокойного человека из всех, кого он встречал. Юджи от речи отказался, у него по лицу было видно — треснет, не вывезет. Заключал всю процессию Сукуна, это даже достойно дословного цитирования: — Дед был той ещё сволочью. Может, не для вас, либо в меньшей степени, но был, это факт, — на этой ноте все умолкли, — но у него были причины быть таковым: взять хотя бы тот же возраст, гнетущую ответственность над всеми и... Ну, назовём это жизненными испытаниями. У него их было, поверьте, дохуя, кто постарше — вы и сами знаете, — татуировки на челюсти у него отчётливо так зашлись, — семью не выбирают, как и прочую херню, сопутствующую с рождения. Другой семьи у меня нет. Точнее, есть, конечно — Юджи, жопа с ручкой, никуда не делся, — она мельком улавливает треснутую улыбку Итадори, — вы поняли. Короче, поднимаем бокалы, стаканы и прочую утварь за покойного. Чтобы был доволен проводами. После тоста к Рёмену подошла та самая старушка, говорившая с Юджи, и ещё несколько дам — одним ухом она уловила, как та ругала его за сквернословие. Он даже не возмущался. Плохой знак, вообще-то, если у Сукуны нет сил на срачку, то он держится на последних процентах батареи. Как тогда, с блэкджеком. Мегуми и Юджи она отпустила, последний хотел побыть один, а это подразумевало «без всех кроме...». И тут, весьма удачно и кстати, она выцепила Маки, скучающую рядом со стойкой. Возможно, она ждала Юту, но ей ли не насрать. Сначала она надеялась, что персона с чёлочкой заметит, как её буравят взглядом, но она если и поняла это, то ей было насрать. Принято, родная, идём в наступление. Весь гонор пропал, как только она примостилась на соседний стул, поджав очко. В принципе, она понимает Оккоцу: ей тоже страшновато заговаривать с ней, особенно когда она смотрит. О-о-о, а смотрит она как на дерьмо — невпечатлённо. — Чем могу помочь? — она наклоняется ближе для лучшей слышимости, и Нобара отвечает тем же. — Обменяемся номерами? — была мысля сказать «давай дружить?», но это уж как-то совсем по-детсадовски. — Зачем? — Ты классная! — Ты меня не знаешь. — А вот и знаю. Ты Маки, тётя моего кореша и монашка, — да ладно, этого более чем достаточно! Ну может «монашка» было грубовато, зато сразу понятно, что за базаром Кугисаки следит так, опосредованно. Маки смотрит с прищуром дольше положенного, пока не протягивает руку за телефоном. Вбивает свои циферки быстро, глядя куда-то девушке за спину, вручает раскладушку с напутствующим «Не пиши мне всякую херню, лады?». У НЕЁ ЕСТЬ НОМЕР МАКИ. Она бы попрыгала от счастья, не будь она на поминках, право слово.