fake skin

У Юджи и Сукуны было кое-что общее в поведении. Когда им становится невмоготу — они затихают. Никаких ярких улыбок, шуток и острозубых слов, оба, по ощущениям, стараются слиться с фоном, раствориться в пространстве, чтобы их не трогали. Заметил Мегуми это только сейчас, когда оба были в одном и том же состоянии и в замкнутом пространстве. Он Юджи слишком хорошо знает, понимает какие-то неочевидные вещи подсознательно. Сейчас, например, у Итадори в голове наверняка раздрай. Ему грустно, покинуто и при этом совестно. Он считает себя слабым, ведь не может, как Сукуна, уверенно держать лицо и толкать речь, не пуская слёзы. Не может общаться с гостями, слушать их, благодарить и всё такое. Как донести до него то, что он и не должен? Что мозги у всех разные, реакции тоже. Мегуми, конечно, не эксперт, но Сукуна, кажется, тот человек, который берёт на себя ответственность без вопросов. Просто знает, что должен и что кроме него это сделать некому. В процессе будет говниться, стараться в ущерб себе, но в конечном итоге не откажется от задачи. И с баром, и с похоронами — одна херня и модель поведения. Кто, если не он, да? Кисло от того, что это правда. Других кандидатов реально нет. Юджи другой. Более свободный, можно сказать. Это обычная ситуация у детей из одной семьи: старшие всегда сгружают всё на себя (либо же на них это скидывают), а те, кто младше, получают больше пространств для манёвров, могут реализовываться как хотят, а не как надо. Ну и вот, есть у такого сценария побочный эффект, о котором никто не рассказывает: вина младшего за свою роль. Есть ведь такая херня, когда человек винит себя за то, что выжил в каком-то бедствии? Вот тут механизм тот же. Сердце за Юджи разрывается, мерзкое ощущение, честно. Они с Нобарой разделяются, когда он понимает, что Итадори прям совсем плох. Уводит его сам, потому что он, дубина, молча терпит. Механизм поддержки у них отработанный, как для собаки с панической атакой: обнять, хлопать по спине и держать, пока не отпустит. Они стоят в слепой кишке, где недавно курили, где их никто не увидит и не услышит. — Ӥ̂звͥини б̎ро̏, я не специально, пᴘᴀвдᴀ, — он не акцентирует внимание на этом, насрать вообще, — как он это делает? — Он старше, не забывай об этом, — голову Юджи кладёт себе на плечо, понимая, что воротник рубашки будет в соплях, — и вы разные... Это не плохо и не хорошо, — потом, уже тише, добавляет, — ты не должен быть, как он. — Я бы нихᴩᴇнᴀ не смог, будь я ᧐дᥙн, — неужели он сам не замечает..? — Ты бы не был один, придурок, — бьёт легонько, тут же заглаживая, — мы с Сатору помогли бы тебе, это, блин, даже не обсуждается. Хочешь поехать домой? Ему в шею кивают и он разлепляется, ничего не мешает им уйти по-английски, но он всё же решает предупредить Нобару и Сукуну о том, что они уходят. Лицо у подруги, правда, какое-то странное, кринжовое. Обычно она с Рёменом говорит с высока, а тут чё? Приближается и улавливает контекст: — Ну, как оно говорится? Нас ебут, а мы крепчаем, вот. Соболезную, и все дела... Что она сказала? Нет, он не будет думать об этом. Хорошо, что они тут вместе, не придётся их искать по отдельности. — О-о-о, Мегуми, чувак, ты нашёл Юту? Расскажешь? — взгляд у неё больно довольный. — Планы поменялись, — он смотрит на двоих сразу, — мы с Юджи поехали, не теряйте. Сукуна лишь сухо кивает, а Нобара тихо, схватив за плечо, рассказывает, что Маки дала ей свой номер. Ну хоть кому-то с похорон достался профит помимо бесплатных закусок. Фушигуро надеется, что от просмотра какой-нибудь дурости вроде «Тупой и ещё тупее», общества псин и лежания на диване Юджи реально полегчает. Есть предположение, что Итадори избегает собственного дома, может, из-за невыветрившегося запаха дедушки, или просто из-за тяжести воспоминаний.

***

Сегодня на рецепции его любимая Джуди — слегка наивная блондинка с оленьими глазками и длиннющими ресницами. Они всегда мило беседуют, прежде чем она вызвонит Сёко по внутренней линии. Обычно она выползает из своего подвала минут десять-пятнадцать (если берёт трубку), за которые Сатору успевает обсудить с Джуди всякие мелочи вроде её нового маникюра, сломанной кофемашины и погоды. Хорошая она девушка, не выспрашивает лишнего и пахнет всегда приятно. Иери смотрит на него смесью усталости и радости, жестом указывая намерение покурить и направление, в котором они пойдут. У курилки расположение до ужаса неудобное: идёшь до неё ты дольше, чем по итогу куришь. Сёко не раз жаловалась, что администрация больницы ловила персонал за курением в служебных туалетах. Ну, а чего они ещё ждали? Он только с похорон. Мегуми предлагал остаться на поминальный ужин, но, как бы вам объяснить? Бар, пропахший псинами, и куча псин вокруг еду вкуснее не делают. А вот Сёко он задолжал рассказ и, вероятно, какую-то материальную подачку — это уже надо у неё узнавать. Она садится на деревянную скамью, прохрустывая позвонки, протягивает ему пачку, и он сегодня не откажется. — Не заметила ничего необычного? — У трупа-то? Ну, старый. Были патологии в руке, сердце и некоторых участках мозговой коры — не могу точно понять, что это, но третьей почки или каких-то кардинальных изменений не было, — она отработанно поджигает папиросу, — ты сам сказал закрыть всё естественной причиной, я записала его инфарктом, копаться не будут. Кем он был-то? — Оборотнем. — Ну, очевидно, что оборотнем, — а, ну да, одна с Юджи фамилия, — расскажи про него, мне до конца смены осталось полчаса, займи беседой. — Мы с ним давно знакомы, — затяжка долгая, для подбора фраз, — и когда я говорю «давно», я имею в виду столетие, если уже не больше. Там, в общем-то, забавная вышла история, правда, помню её так себе. Это было в конце девятнадцатого века, он тогда жил в Лондоне, просаживая себя и деньги в элитарных блядушниках Вестминстера, куда часто ходили такие, как он. Не вампиры, в смысле, а сливки общества, графы-виконты-дамы-бароны, любящие увеселительные уколы морфия и проституток. За тем он туда и ходил, плакаться падшим дамам и колоться, период у него такой, не спрашивайте. Когда ты бессмертный, депрессия у тебя длится дольше людской. И томишься ты в ней как мясо в глиняном горшочке, тая до раскусывательного состояния. Он помнит, что одним вечером, уже практически ночью, когда на улицах приличных людей не оставалось, шёл во временное пристанище какого-то королевского родственника — что говорится, седьмая вода на киселе, но при своём имении и обширном круге знакомств. Тут надо упомянуть, что его, Сатору, терпели в этом доме по одной простой причине, раскрывающей его не в лучшем свете: он этому фактически мальчишке (лет ему, может, двадцать с небольшим) напел, что за такую незатейливую услугу, как кров с пригоршней служанок, он откроет ему тайну бессмертия. Конструкцию выбрал специально самую расплывчатую, чтобы потом не было возможности обвинить его в том, что он не исполняет обещаний (но все мы знаем, что именно подумал его временный патрон). Ну и собственно, шёл он, никакущий, угашенный и растрёпанный, жалея себя за свою судьбу, за километры чувствуя вонь Темзы, спотыкаясь о дорожный камень. И видит, как три бродячих недоросля — вроде уже не дети, но и не взрослые, в рванине, один вообще босой — окружили джентльмена с усами. Тот, конечно, тоже был небогато одет, но на порядок лучше и чище этих ничейных. Вот он и решил помочь, заступиться за бедного человека. Как-то он их растолкал: тому, который босой, отбил пальцы на ноге, и этого хватило. Сейчас понимает, что там, видать, совсем зелёные мальчики были. Более прозорливые бы переключились на него (хотя брать с него, кроме сюртука, было нечего: деньги он проквасил вместе с золотым перстнем). А потом, когда те уже начали убегать, неэлегантно уебался в лужу, рядом с которой до этого крутился, удерживаясь чисто на удаче. Этим джентльменом с усами был Васукэ — гораздо, гораздо моложе, чем перед своей кончиной, полный сил и дюймов на шесть выше. Смотрел он на Сатору тогда, ну, ровно как и должен был. С жалостью и отвращением. Но подняться помог. Сюртук по итогу упокоился в той луже, спасать его было бессмысленно. Дальше небольшой пробел, они, кажется, говорили о чём-то, пока неназванный вёл его куда-то. Наверное, в ту ночь он выглядел прям откровенно говоря хуёво, но в засаленный кабак их пустили. А там, в общем-то, за кружкой какой-то мерзости, он присел незнакомцу на уши, неся несвязный бред и жалуясь на свою судьбу. Чёрт знает, почему его вообще слушали, платили за брагу и всё такое, но кое-что он запомнил наверняка: фраза, сменившая курс его жизни. — Ведёте вы себя, Сатору, — видимо, он всё же представился по пути, — как слабак. Откровенно говоря, притворяетесь: слабости я в вас не вижу, — он, не морщась, одним глотком допил какую-то крепкую дрянь до дна, — никто не любит слабаков, понимаете? А с чего бы он — слабак? Может, ему нравится быть маргиналом и прожигаться? — Прожигаются те, у кого путь только один — вниз, — либо мужик мысли читает, либо Сатору их озвучивает, — а у вас, дорогой, путей больше. Они говорили о чём-то ещё. Годжо помнит, что разболтал какие-то детали своей жизни — ничего критически палевного, но, как позже, спустя лет эдак восемьдесят, они случайно пересеклись уже в Новом Свете, где не несло речной вонью и копотью на кирпичной кладке, Васукэ сказал ему, что всё знает: догадался и о прошлых ошибках, его огромном, тянущем грехе и сущности случайного собеседника. Тогда, в конце семидесятых уже двадцатого века, он выглядел уже больше похожим на себя из недавнего настоящего: сморщился, как кожура на подпорченном яблоке. Они в ту встречу тоже поговорили, но это уже другая тема; надо упомянуть, что именно в тот период они договорились о том, что Сатору может жить на территориях, где обитает его стая — трогать его никто не станет. — Знаешь, ты когда говоришь вот так про викторианскую Англию, я тебя вполне четко представляю в образе карикатурного денди, — они раньше как-то не обсуждали прошлое, эпохи, которые он застал, — получается, вы ровесники? — Он старше — не знаю насколько точно, но, думаю, тысячелетие он прожить успел, — Сёко на это гулко присвистывает, — наш друг не то чтобы стремился объяснить, как работает жизненный цикл у их вида. — Как Юджи? — Херово, как и должно быть, жил у нас два дня, ночами плакал, — Мегуми ему не говорил, но он слышал ошмётки их разговоров и опухшее лицо Итадори по утрам, — вчера решился поехать домой, — тут надо уточнить, что Сатору всегда рад этому чувачку у себя дома, он за долгие годы адаптировался к его запаху, да и не сказать, что от него прям сильно несло когда-то, — думаю, сегодня снова будет у нас ночевать. Сёко смотрит ему за спину — недолго, переглядываясь то на горизонт, то на него самого, пока, сделав пактостное ебало, не начинает резко махать, вынуждая обернуться. — Сугуру! Иди сюда! Будь у Годжо хвост — он бы начал им по команде вилять, барабаня по стене из стеклопластика. Сугуру стоит пару секунд как вкопанный, натянуто улыбаясь, но всё же подходит, понимая, что беспалевно скрыться уже не получится. — Добрый вечер, — Господь, как же красиво у него заламываются щёки, когда он улыбается, — Годжо, какая встреча... — О, точно, Сатору, можно ему рассказать? А Сатору рассеяно кивает, пялясь из-под очков как не очень умный. Сука, ну почему у него каждый раз мозговая деятельность снисходит до рептильной тупости? Это всё наверняка его чары, почему только у него нет на них иммунитета? — Рассказать о...? — Да тут несколько дней назад довелось мне вскрывать дремучего оборотня, встречал их когда-нибудь? Она рассказывает что-то, в основном то же, что говорила ему минут двадцать назад, а Сугуру слушает, старательно избегая смотреть в сторону прожигающего взгляда. То, что Сатору попал — понял уже давно, может, в первый же год с их дурацкой встречи и выбитого у Мегуми зуба, либо когда увидел комбинацию взгляда на него с этой спокойной улыбкой, либо в каждый сраный раз. — Боюсь, что не настолько стар, — обзывайся как хочешь, только не отводи глаза ещё секунду, — сколько вам, так, к слову? — Восемнадцать точно есть, — оно опять! Он это не контролирует! Надо срочно исправить положение, — я вам, доктор Гето, писал не так давно, но вы не ответили... — Господи, Сатору, ты меня стесняешься или что? — Сёко, подошедшая поближе, легонько пнула его по голени, — Я пошла собираться, поговорите нормально, потом подбросишь меня до дома. Предательница. Он смотрит ей в след, понимая, что очко у него жмёт до атома. — Собственно, предложение всё ещё в силе... У меня будет командировка в Нью-Йорке, буду там, может, до конца июля, но после мы вполне могли бы... — когда он в последний раз так заламывал пальцы? Да никогда, перенял у Мегуми, других идей нет. — Хорошо. Хорошо? — Это значит «да»? — ну нет, это развод. — Всё верно, — ему ветром выбило прядку на лоб, он не может думать о чём-то кроме этой ебучей прядки. — Ещё раз: вы согласны сходить со мной на свидание в какое-нибудь красивое место в конце июля? — он не тупой, правда, просто это после стольких лет звучит абсурдно. — О точной дате и адресе договоримся позднее? — Гето всё делает красиво, даже опирается на косяк, какие же у него классные сиськи. — Да, — он это не сказал, открыл рот, как рыба, — да-да, конечно. — В таком случае, до встречи. Уходит он неслышно, открывая вид на свою ахуенную спину, оставляет Сатору, знаете, не в шоке. В ахуе. Тотальном. Все те полчаса, что Сёко собиралась, он, кажется, не дышал – вошёл в гибернацию от перегруза; соображалка начала работать, когда женщина ткнула его пальцем, указывая на два пакета с бельём в руке, очевидно, ожидая, что он галантно донесёт её шмотьё до тачки. — Он согласился на свидание. — С тобой? — Да, — ну, он надеется, что с ним. — Супер. Тако хочешь? Я бы заехала перекусить, нам по пути, — она звучно хлопает его по руке в поддержке, — давай, расскажешь мне всё.