Не знающая границ

Ночь после ужина у Калленов я провела без сна. Не потому, что боялась. И не потому, что в моём окне снова маячил силуэт бледного сталкера с золотыми глазами. Нет. Я лежала в темноте, уставившись в потолок, и прокручивала в голове каждую секунду этого вечера. Карлайл, который смотрел на меня с тёплым, изучающим интересом — не как на подопытную мышь, а как на пациента с редким, но не смертельным диагнозом. Элис, чей щебет и бесконечные обнимашки были настолько искренние, что у меня до сих пор саднило где-то под рёбрами — от нехватки такого в моей собственной, человеческой жизни. Эмметт, чьи громогласные шутки скрывали острый ум, который он предпочитал не афишировать. Даже Джаспер, с его напряжёнными плечами и вежливой дистанцией, был по-своему трогателен — он боролся с моими эмоциями так, как алкоголик борется с видом открытого бара. И Розали. Холодная, прекрасная, настороженная Розали, которая в конце вечера почти улыбнулась мне. Почти. А ещё был Эдвард. Он весь вечер просидел рядом, не касаясь, но присутствуя так осязаемо, что воздух между нами, казалось, можно было резать ножом. Бросал на меня взгляды украдкой — короткие, как вспышки молнии, и такие же обжигающие. Может быть я преувеличиваю, но мне это точно не казалось. В памяти прокручиваются его слова: «Я всегда буду защищать тебя» — и произнёс это тоном, которым говорят о погоде, будто защищать меня до конца вечности было таким же естественным, как дышать. Ну, или не дышать, в его случае. «Ты влюбляешься в него, дура», — сказала я себе честно. Без увиливаний, как это было обычно. «И это пиздец», — добавила я уже с сарказмом, потому что без него было слишком страшно. Я перевернулась на бок, поджала колени к груди и попыталась думать о чём-то другом. О чём угодно. О том, что мне нужно купить новый шампунь. О том, что завтра по литературе контрольная. О том, что Джессика снова будет ныть про Майка, а Майк будет ныть про то, как его игра местами была паршива. О том, что... «Белла принимала его. Она не боялась его темноты». Мысль всплыла из ниоткуда, непрошеная и колючая. Я зажмурилась. Белла Свон — девушка, которой здесь не было. Девушка, которая должна была сидеть на моём месте, дышать моим воздухом, иметь стокгольмский синдром и полюбить этого обаятельного «маньяка». Она не боялась. Она была готова умереть за него. Убить за него. Стать одной из них. А я? Я боялась. Боялась его силы, его прошлого, его семьи, Вольтури, всего этого мира, в который меня закинуло как щепку в водоворот. Я боялась, что он смотрит на меня и видит не меня, а отсутствие Беллы — пустоту в форме девушки, занявшую чужое место в сюжете. «Но он сказал, что ты — это ты. И этого достаточно». Я застонала в подушку. Эдвард Каллен, сто лет прожил на этой земле, а врёт так же паршиво, как обычный подросток. Или не врёт. Вот что самое страшное. Он действительно так думает. Он действительно считает, что какая-то язвительная, истеричная попаданка с матом через слово, — это «достаточно». «Господи, Каллен, — подумала я, адресуя мысль в ночную пустоту, — если ты сейчас подслушиваешь, клянусь, я подожгу либо тебя, либо твою машину. Заодно проверю, помрёшь ли ты будучи в сознании, а не, как у вас там принято, с оторванной головой». Я села на кровати. Сна не было ни в одном глазу. Мысли метались, как стая летучих мышей, и среди них была одна — настойчивая, как зубная боль. Мой мир. Моя квартира. Мои любимые вещи. Я не была там уже несколько дней — с тех пор как притащила Эдварду «Сумерки». До сих пор не верится, что я смогла попасть обратно домой. Обычно такого даже в фанфиках о попаданках не всегда бывает. А тут я — как из пизды на лыжах. Перемещение выжало меня тогда до дна: я провалялась в отключке почти сутки, а потом ещё два дня ходила с трясущимися руками и чувством, будто меня пропустили через мясорубку и собрали обратно, перепутав некоторые детали. Но сейчас меня тянуло обратно. Не потому, что я хотела сбежать. Нет. Потому что там осталась ещё одна книга. «Солнце полуночи». Взгляд Эдварда на всю эту историю. Его мысли. Его чувства. Его версия. Я должна была дать ему это. «Или ты просто хочешь сделать ему подарок, потому что ты идиотка, которая влюбилась в вымышленного персонажа», — ехидно заметил внутренний голос. — Заткнись, — ответила я ему и начала одеваться. Переход — это не магия. Это не портал, не заклинание, не изящный прыжок сквозь реальность. Это — боль. Я легла на кровать, закрыла глаза и начала концентрироваться. Не на мысли о доме — это не работало. Нужно было иное: нужно было почувствовать свой мир. Запах выпечки из булочной под моими окнами. Гул машин на проспекте. Ощущение клавиатуры под пальцами. Голос мамы в телефонной трубке — я звонила ей раз в неделю, и каждый раз она спрашивала, не голодаю ли я, будто мне всё ещё двадцать один. В груди запульсировало. Тепло и холод одновременно — как будто кто-то влил в меня жидкий азот и тут же прижёг калёным железом. Я заскрипела зубами. Тело начало терять вес — жуткое чувство, как падение в невесомости, только падаешь ты не вниз, а в никуда. Перед глазами замелькали обрывки изображений: моя квартира, комната в Форксе, снова квартира, снова Форкс, лицо Эдварда, лицо мамы, книжная полка, дождь за окном, солнечный свет, ночь, день, ночь... А потом — рывок. Такой, будто меня схватили за шкирку и выдернули из одной реальности в другую. Я рухнула на что-то мягкое — к счастью, это оказалась моя кровать в моей квартире, а не асфальт где-нибудь между мирами. В ушах звенело. Перед глазами плавали чёрные пятна. Руки дрожали так, что я не могла сжать их в кулак. — Блядь, — прохрипела я в пустоту. — Это никогда не становится легче. Я лежала так минут десять, просто дыша и пытаясь убедить своё тело, что оно всё ещё цело. Переходы выматывали. Не физически — физически я была в порядке, если не считать слабости и головокружения. Ментально. Как будто кто-то взял мою личность, разобрал на молекулы и собрал заново, но по пути уронил пару деталей. Я забывала вещи. Иногда — дни. Однажды после возвращения я полчаса не могла вспомнить, как зовут Анжелу, хотя мы сидели за одной партой уже месяц. Но сейчас важнее было другое. Я с трудом поднялась, доковыляла до книжного шкафа и вытащила потрёпанный томик в мягкой обложке. «Солнце полуночи». История «Сумерек», рассказанная голосом, который звучал в моей голове каждую ночь. «Он должен это прочитать. Должен знать, что он не чудовище» — мысль появилась спонтанно и также испарилась, будто меня могли услышать. И тут же я усмехнулась собственному отражению в тёмном экране телевизора. — Ну да, конечно. Подари вампиру книгу о том, как он хотел убить свою будущую жену, но вместо этого влюбился. Очень романтично. Я засунула книгу в рюкзак, бросила взгляд на часы. В моём мире было утро. В Форксе, наверное, ночь. Или день. Или чёрт знает что — я до сих пор не разобралась, как соотносятся временные линии наших реальностей. Нужно было возвращаться. Но я медлила. Потому что обратный переход был ещё хуже. И потому что где-то там, в Форксе, меня ждал этот Эдвард Каллен со своим «...мне не нужна Белла — мне нужна ты. Ты — этого достаточно...» Или как он там говорил?.. Я не знала, что мне с этим делать. — Ладно, — сказала я вслух. — Ещё один рывок. И закрыла глаза. Вернулась я хуже, чем уходила. Обратный переход всегда был тяжелее — как будто реальность Сумерек не хотела меня принимать, цеплялась за мои молекулы когтями. Я рухнула на пол в своей форкской спальне, даже не добравшись до кровати. Рюкзак отлетел в сторону. Голова гудела, как трансформаторная будка. К горлу подкатывала тошнота. «Ну нахер, — подумала я, уткнувшись лбом в прохладный пол. — Никогда больше. Хватит. Завязываю. Пусть Каллен читает, что хочет, я больше ни шагу...» — Камилла! Голос прозвучал от окна. Я даже не успела испугаться. — Какого... — прохрипела я, не поднимая головы. — Каллен. Я же сказала. Стучать. Он был рядом в ту же секунду. Опустился на колени, его холодные пальцы осторожно коснулись моего плеча. Я почувствовала, как он замер — наверное, сканировал моё состояние всеми доступными вампирскими чувствами. — Ты переходила. — Это был не вопрос. — Ага, — выдавила я. — Сгоняла домой. За хлебушком. — Ты бледная. Твоё сердце бьётся с перебоями. У тебя температура ниже нормы. И... — он осёкся. — От тебя пахнет другим миром. — И чем же пахнет другой мир? — я наконец подняла голову и встретилась с ним взглядом. — Машинами. Солнцем. И, кажется, твоей кровью. И... я не знаю этого запаха. Но он чужой. — Он помолчал. — Ты могла умереть. — Но не умерла же. — Камилла. — Эдвард. — Я пыталась говорить твердо насколько хватало возможности. Я села, опираясь на его руку, потому что собственным мышцам пока не доверяла. — Я принесла тебе книгу. Пятую. Она называется «Солнце полуночи». Это... это «Сумерки», но рассказанные тобой. Твоими словами. Короче, мир твоими глазами. Он замер. Абсолютно. Даже дышать перестал — впрочем, он и так не дышал. — Моими глазами? — повторил он глухо. — Тем, что ты думал в первой книге. О Белле. О жажде. О... — я запнулась. — О том, как ты боролся с собой. Как ненавидел себя. Как... любил её. Он долго смотрел на меня. «Да я дура. Что ты пялишься на меня?» — мысли путались и были абсолютно разными. Его лицо было неподвижным, но в глазах — тех самых золотых глазах, которые теперь смотрели на меня каждый день, — творилось что-то, чего я не могла расшифровать. — Ты рисковала жизнью, — произнёс он наконец, и голос его прозвучал низко, с той самой глубокой, искренней интонацией, которую я редко слышала даже у него, — чтобы принести мне книгу о том, как я люблю другую женщину? Я моргнула. «Хоть бы почитал прежде чем выводы строить», — подумала я в моменте. Затем медленно, не сводя с него глаз, ответила: — Ты не понял. Эта книга о том, что ты способен любить. Несмотря ни на что. Что внутри тебя нет ничего чудовищного — есть только страх, одиночество и безумная, всепоглощающая способность к чувству. Понимаешь? Это не про неё. Это про тебя. Про то, какой ты настоящий. Я перевела дыхание и тихо, почти шёпотом, добавила: — А то, что объектом стала она, а не я... — усталость давила на виски, из-за чего говорить не хотелось совсем. — Бля, Каллен, я сейчас блевану... — Ощущение тошноты никак не покидало. — Просто попала не в ту вселенную. С кем не бывает. Он долго смотрел на меня. Затем, медленно, очень медленно, его губы изогнулись в той самой улыбке — тёплой, ироничной, совершенно человеческой. Он мягко поднял меня с пола и усадил на кровать, опустившись передо мной на одно колено. — Ты абсолютно невозможный человек, — произнёс он, и в его голосе звучало восхищение пополам с чем-то похожим на боль. — Пересекла границу реальностей, едва не убила себя в процессе и принесла мне книгу, чтобы доказать, что я не чудовище. — в его голосе прозвучала ирония — Ещё с таким видом, будто принесла мне сэндвич. Я опустила глаза, чувствуя, как жар разливается по лицу. Умеет же выбесить. — И знаешь что? — продолжил он тише, и его голос спустился до почти не слышного шёпота. — Я начинаю думать, что никакой «не той вселенной» не существует. Ты попала именно туда, куда должна была. Я подняла на него глаза. Он был слишком близко. Его холод касался моих щёк. Его рука всё ещё лежала на моём плече — это был какой-то нежный жест. — И куда же? — спросила я одними губами. — Ко мне, — ответил он просто. Кажется, у вселенной — или у этой конкретной книги — были на нас совсем другие планы.

***

Что-то между нами точно сдвинулось. Я всё ещё пыталась держать дистанцию. Всё ещё убеждала себя, что «дружба — это чудо». Ну а если объяснять, то это единственная верная стратегия выживания в мире, где твой потенциальный парень может случайно раздавить тебя в порыве страсти. Но Эдвард, кажется, решил, что раз уж я отказалась быть его возлюбленной, то стану его «лучшим другом». Это началось исподволь. С мелочей. Он стал появляться у моего шкафчика не только после уроков, но и между ними — с неизменным предлогом «мне было по пути». Он начал оставлять на моей парте записки — не любовные, упаси боже, а короткие, ехидные комментарии к тому, что я думала на предыдущем уроке. «Ты действительно считаешь, что Гэтсби — просто богатый неудачник? Разверни мысль», — гласила одна из них, написанная идеальным каллиграфическим почерком на клочке бумаги, вырванном, судя по всему, из раритетного издания «Джейн Эйр». Я хмыкнула, прочитав её, и сунула в карман. Отвечать не стала, но он, конечно, услышал мой мысленный ответ. И улыбнулся через весь класс — я видела краем глаза. Потом начались "случайные" встречи. Я выходила из библиотеки — он стоял у окна в коридоре, делая вид, что читает. Я шла в столовую — он уже сидел за своим столом, но не со скучающим видом, как раньше, а выжидательно поглядывая на дверь. Я задерживалась после уроков — его «Вольво» неизменно обнаруживался на парковке, даже если по расписанию Каллены должны были уже уехать. — Ты что, следишь за мной? — не выдержала я однажды, когда он возник у моего локтя в очереди за кофе. Ну, не за кофе — за горячим шоколадом. От кофе я и так была дёрганая. — Обижаешь, — ответил он, даже не пытаясь скрыть улыбку. — Просто у нас поразительно синхронизированные графики. — У тебя нет графика. Ты бессмертный. Твоё расписание — это миф. — И твоя пунктуальность — тоже. — Он кивнул на часы над стойкой. — Ты опоздала на первый урок. Снова. — Проспала. Снова. — Я взяла стаканчик и сделала глоток, обжигая язык. — Что ты хочешь, чтобы я сказала? — Ничего. Просто констатирую факты. — Он помолчал. — Заодно хотел спросить: ты сегодня свободна после школы? Я подозрительно прищурилась. — Зачем? — Хочу показать тебе одно место. В лесу. — Он заметил мой взгляд и поспешно добавил: — Ничего опасного. Просто... красивое. Я подумал, тебе может понравиться. Я хотела отказаться. Честное слово, хотела. Но он смотрел на меня так — с этим дурацким, почти мальчишеским ожиданием, — что слова застряли в горле. — Ладно, — выдавила я. — Но если это окажется логовом для жертвоприношений, я подам на вас в вампирский суд. — Договорились, — серьёзно кивнул он. — Кстати, вампирского суда не существует. Есть только Вольтури. — Знаю, Каллен. Я же читала книгу. Все пять. — Ах да. Ты же у нас эксперт. — Его глаза блеснули. — Тогда, может, сама проведёшь экскурсию? Я закатила глаза и пошла прочь, чувствуя его улыбку спиной.

***

Лесное "красивое место" оказалось поляной. Не просто поляной — идеально круглым пространством среди вековых кедров, залитым тем редким, золотистым солнечным светом, который в Форксе был дороже бриллиантов. Мох под ногами был густым и мягким. Воздух пах прелыми листьями, хвоей и чем-то сладким — может, дикими ягодами, может, магией. Я застыла на краю, не решаясь ступить под свет. — Здесь солнце, — сказала я глупо. — Да. — Эдвард стоял рядом, но на шаг позади, всё ещё в тени деревьев. Я повернулась к нему. Он стоял в тени, и его лицо было серьёзным — ни следа привычного сарказма. — Зачем тебе это? — спросила я честно. — Потому что ты показала мне мой внутренний мир. — Он кивнул на рюкзак, где лежала, уже прочитанная им, книга «Солнце полуночи». — Я хочу показать тебе свой внешний. Он шагнул вперёд. Медленно, неуверенно — для него, для существа, которое двигалось с грацией хищника, эта неуверенность была почти трогательной. Солнечный свет коснулся его руки, и я ахнула. Тысячи, миллионы крошечных алмазов вспыхнули на его коже. Он не светился, нет — он сиял. Как живая призма, как существо из другого мира, которым, собственно, и был. Я видела это в фильмах, читала в книгах, но реальность... реальность не передавали никакие слова. — Охуеть, — прошептала я. И тут же зажала рот рукой. — Прости. Это было... не поэтично. Эдвард рассмеялся — негромко, коротко, но в его смехе было облегчение. — Знаешь, — сказал он, поворачивая руку и разглядывая собственную искрящуюся кожу с долей привычного отвращения, — Мною никогда так не восхищались, как это делаешь именно ты. — Всегда пожалуйста. — Я всё ещё не могла отвести взгляд. — Можно?.. Он понял. Медленно протянул мне руку, и я коснулась её — осторожно, едва-едва, будто он мог рассыпаться под моими пальцами. Его кожа была холодной и гладкой, как полированный камень, но под ней я чувствовала странную, почти электрическую вибрацию. — Тёплая, — произнёс он, и я поняла, что он говорит о моей руке. — Ты очень тёплая. — А ты очень блестящий. — Я убрала руку, чувствуя, как щёки заливает румянец. — Мы отличная пара. Как батарея и диско-шар. Он снова усмехнулся — но на этот раз в его усмешке было что-то новое. Что-то похожее на надежду. Назад мы шли в тишине. Но это была хорошая тишина. Можно считать, что понедельник прошёл отлично.

***

Всё случилось в среду. Дождь зарядил с самого утра — не морось, к которой я уже привыкла, а настоящий ливень, превративший улицы Форкса в реки, а школьный двор — в болото. Уроки тянулись медленно, и я, честно говоря, клевала носом на истории. Ночью я опять почти не спала — снился мой мир, мамино лицо, запах выпечки из булочной. Проснулась с мокрыми глазами и чувством, будто меня разорвали на две части и забыли сшить обратно. К концу учебного дня дождь только усилился. Я стояла под козырьком у входа, прикидывая, успею ли добежать до машины, не промокнув до нитки, когда услышала знакомый голос: — Камилла! Подвезти? Я обернулась. Эдвард стоял в нескольких шагах, раскрыв чёрный зонт, и смотрел на меня с лёгкой улыбкой. За его спиной серебрился «Вольво», уже прогретый и готовый ехать. — У меня свои колёса сегодня, — ответила я, кивая на старенький «Форд», припаркованный у тротуара. — Надо хоть иногда им пользоваться, а то аккумулятор сдохнет. — Ты уверена? — В его голосе проскользнула тень сомнения. — Дороги скользкие. И этот твой «Форд» выглядит так, будто помнит ещё администрацию Никсона. — Каллен, — я скрестила руки на груди, — ты сейчас оскорбил мой автомобиль. Он не просто старый, он — винтажный. Чувствуешь разницу? Он вздохнул с видом мученика. — Хорошо. Но если что — звони. — У меня нет телефона, который ловит сигнал в ваших лесах. — Я уже шагала к машине, натягивая капюшон. — Не волнуйся, доеду. — Я всегда волнуюсь, — тихо произнёс он, но я уже не услышала. Дорога домой была паршивой. В смысле — действительно паршивой. Дождь лупил по крыше с такой силой, что я едва слышала собственные мысли, а дворники не справлялись с потоком воды. Я ехала медленно, вцепившись в руль побелевшими пальцами, и мысленно проклинала всё на свете: Форкс, погоду, свою самоуверенность и Эдварда Каллена с его «я же говорил». На повороте у лесной дороги, там, где асфальт сменялся гравием, покрытым жидкой грязью, задние колёса «Форда» внезапно потеряли сцепление. Машину занесло — резко, без предупреждения. Я крутанула руль, пытаясь выровнять, но было поздно. Мир перевернулся: небо, деревья, дорога, снова небо. «Форд» съехал с насыпи, пропахал боком грязевую канаву и замер, уткнувшись капотом в ствол старой ели. Удар был не сильным. Я даже сознание не потеряла. Но когда всё остановилось, и я попыталась пошевелиться, левую руку пронзила такая боль, что перед глазами вспыхнули белые пятна. — Блядь, — прошептала я в пустоту салона. — Блядь-блядь-блядь. Правая рука работала. Я кое-как отстегнула ремень, попыталась открыть дверь — заклинило. Окно — тоже не опускалось. Я была заперта в покорёженном куске металла, с рукой, которая, кажется, сломана, посреди леса, под проливным дождём. — Отлично. Просто блестяще. — Я откинулась на сиденье, стараясь дышать ровно. Паника подступала к горлу, как рвотный ком. Машина — винтажная. Ну-ну. Я не знала, сколько прошло времени. Может, пять минут. Может, двадцать. Дождь барабанил по крыше. Рука пульсировала болью в такт сердцу. Я закрыла глаза, пытаясь сосредоточиться на дыхании, когда услышала этот звук. Скрип металла. Резкий, пронзительный — такой, какой мог бы издать кусок стали, который кто-то разрывает голыми руками. Дверь со стороны водителя исчезла. Просто исчезла — вырванная с корнем, отброшенная куда-то в лес. На её месте, залитый дождём, стоял Эдвард Каллен. Я никогда не видела его таким. Его лицо — обычно такое сдержанное, красивое своей спокойной, мраморной неподвижностью — было искажено. В золотых глазах пылало что-то, чему я не могла найти названия. Ужас? Ярость? Боль? Он был бледнее обычного — а для вампира это значит многое. Его грудь часто вздымалась и опускалась — он дышал. Он, который не нуждался в дыхании, дышал так, будто только что пробежал сотню миль. — Камилла, — выдохнул он, и его голос сорвался. — Ты... ты жива. — Вроде того, — прохрипела я, пытаясь улыбнуться. — Рука только... кажется, сломана. Он не ответил. Вместо этого наклонился, и я почувствовала, как его холодные пальцы осторожно, почти невесомо касаются моего лица — лба, скулы, подбородка. Проверял. Искал другие повреждения. Его руки дрожали — у вампира, идеального хищника, дрожали руки. — Эдвард, — тихо позвала я. — Я в порядке. — Он прервал меня, не дав договорить. — Молчи. Пожалуйста. Не говори ничего. — Я просто хотела сказать... — Нет. — Он осторожно, очень осторожно подсунул одну руку мне под колени, другую — под спину. — Ты молчишь, я везу тебя к Карлайлу. Всё. — Но... — Камилла. — Он наконец посмотрел мне в глаза, и в его взгляде было что-то, от чего слова застряли в горле. — Я проехал мимо твоей машины. На обочине. С пустым салоном. Десять секунд я думал, что ты... что тебя... Он не договорил. Просто сжал челюсти и поднял меня — легко, будто я ничего не весила. — Ты нашёл меня, — тихо сказала я. — Я всегда тебя найду. — Он произнёс это так просто, словно речь шла о законе физики. Вода стекала по его лицу, по бронзовым волосам, по идеальным скулам. — А теперь — тихо. Он двигался быстро — не сверхъестественно быстро, но достаточно, чтобы деревья мелькали по сторонам. Я прижималась к его груди, чувствуя, как холод его кожи просачивается сквозь мою мокрую одежду, и думала о том, что никогда в жизни — ни в этой, ни в прошлой — не чувствовала себя такой... защищённой. Такой нужной. Такой ценной. — Ты мокрый, — прошептала я. — Молчи. — Я серьёзно. Ты промокнешь. Он издал звук — что-то среднее между смехом и стоном. — Я бессмертный, Камилла. Простуда мне не грозит. А вот тебе... — Мне тоже. У меня иммунитет. — Замолчи. — Не замолчу. Это нервное. Ты же читаешь мысли, должен знать, что я болтаю, когда мне страшно. — Я не читаю. — Он чуть крепче прижал меня к себе. — Я не могу. Слишком громко. — Что громко? — Твоя боль. Она заглушает всё остальное. Я замолчала. В доме Калленов было тихо и светло. Карлайл, уже предупреждённый — по-видимому, какой-то вампирской телепатией или просто криком Эдварда за полмили, — ждал нас в гостиной. Рядом стояла Элис, заламывая руки, и Джаспер, который на этот раз даже не пытался держать дистанцию — его лицо выражало искреннюю тревогу. — На диван, — скомандовал Карлайл мягко, но твёрдо. — Эдвард, положи её. Эдвард уложил меня на диван с такой осторожностью, будто я была хрустальной. — Закрытый перелом лучевой кости, — констатировал Карлайл после короткого осмотра. — И, возможно, трещина в запястье. Нужен рентген. — У тебя есть рентген? — слабо удивилась я. — У меня есть всё необходимое, — ответил он с той спокойной улыбкой, которая обычно предназначалась его пациентам. — А теперь, Камилла, будет немного больно. Я должен вправить кость. Я сжала зубы. Эдвард, сидевший рядом на корточках, протянул мне свою руку, и я вцепилась в неё изо всех сил. — Сжимай сколько нужно, — прошептал он. — Ты не сделаешь мне больно. — Знаю, — выдавила я сквозь сжатые челюсти. — Ты блестящий. В смысле — крепкий. Как алмаз. Чёрт, я опять не поэтично... Карлайл тем временем сделал короткое, точное движение. Я вскрикнула — один раз, коротко, — и боль сразу начала отступать, сменяясь тупой, ноющей пульсацией. — Готово, — объявил Карлайл. — Элис, принеси шину. И эластичный бинт. Элис уже стояла рядом с тем и другим в руках. — Я видела, что понадобится, — пояснила она с лёгкой улыбкой. — Ещё утром. Не знала только, что именно случится. — И не сказала? — возмутился Эдвард. — Ты бы с ума сошёл. — Элис пожала плечами. — А так — всё обошлось. Когда рука была обездвижена, и Карлайл ушёл готовить обезболивающее, я осталась лежать на диване в окружении вампиров, которые смотрели на меня с разной степенью тревоги. Эмметт, возникший в дверях, присвистнул: — Ничего себе. Вот это я понимаю — экстремальные покатушки. — Эмметт, — одёрнул его Джаспер. — А что? Девчонка — боец. Сломанная рука, грязь по уши, а она всё равно пытается острить. — Я не пытаюсь, — прохрипела я. — Это естественная реакция организма на пиздец. Эмметт оценил и заржал. Даже Розали, стоявшая у лестницы со скрещёнными на груди руками, чуть заметно покачала головой — но в её глазах, кажется, промелькнуло что-то похожее на одобрение. Эдвард сидел рядом со мной, не отпуская мою здоровую руку. Его лицо всё ещё было напряжённым, но уже не таким, как в машине. — Ты могла погибнуть, — тихо сказал он, когда остальные разошлись. — Если бы дерево оказалось ближе. Или если бы ты ударилась головой. Или... — Но не погибла же, — перебила я. — Я всё ещё здесь. Живая, относительно целая и с винтажным автомобилем, который теперь точно не на ходу. — Твой автомобиль — груда металлолома, — отрезал он. «А я уже привыкла к этой машине. Такая удобная была. Теперь понимаю привязанность моего отца к «Волге»...» — подумалось мне вдруг. — Камилла, — твердо ответил он. — Эдвард. — Я повернула голову, чтобы посмотреть на него. — Спасибо. Что нашёл меня. Он долго молчал, глядя на мою забинтованную руку. — Я думал, что опоздал, — произнёс он наконец. — Когда увидел пустую машину на обочине... Твою машину. С открытой дверью. Я подумал... — Он осёкся. — Я не хочу думать об этом снова. — Но я здесь, и со мной ничего серьезного не случилось. — Да. — Он поднял на меня глаза, и в них было что-то глубокое и тёмное, как океан. — Ты здесь. И я сделаю всё, чтобы так и оставалось. — Всё? — переспросила я, пытаясь улыбнуться. — Даже терпеть мои выходки? — Даже их. — И мои упрёки в твою сторону? — Их — с особым удовольствием. — Уголок его рта наконец дёрнулся. Обезболивающее начинало действовать, и меня накрывало тёплой, мягкой волной. Я проваливалась в сон, чувствуя, как его холодные пальцы по-прежнему сжимают мою руку — осторожно, почти благоговейно, будто я была чем-то невероятно ценным.