Северный тракт

      12 октября, год 2955 Третьей Эпохи.       Дождь. Он хлестал по земле, словно небо решило смыть с мира все грехи разом. Капли размером с орех били по листве, превращая лесную подстилку в скользкую, киселеобразную массу. Долго училась ходить по лесу так, чтобы не оставить следа, чтобы земля не помнила моего веса. Сегодня мне было всё равно.       Я шла по просёлку, ведущему к Бри, и на моём лице была кровь. Не моя, орочья. Густая, тёмная, смешиваясь с дождевой водой стекала по подбородку на шею, оставляя тёмные ручейки на коже. Раздражение, холодное и острое, как осколок стекла, сидело где-то под рёбрами. Семьдесят проклятых лет я оттачивала своё искусство, убивала так, чтобы не испачкаться. Училась двигаться так, что враг падал, даже не успев понять, что его атаковали. Училась быть тенью, призраком, смертью, что приходит чистой. А сегодня... сегодня всё испортили люди.       Воспоминание, короткое, как укол иглы, пронзило мой мозг. Всего час назад, четверо орков, загнанные в овраг. Я уже почти закончила. Двое лежали с перерезанными глотками, третий — с разбитой черепной коробкой. Последний, самый крупный, отчаянно отбивался, его топор описывал дуги в воздухе. Я двигалась в его ритме, ускользая, ожидая момента. И тут появились они. Трое местных, с вилами и топорами, решившие, что «бедная женщина-одиночка» не справится. Их крики сбили мою концентрацию. Орк, воспользовавшись моментом, рванулся вперёд, и мне пришлось встретить его лоб в лоб, грубо, по-человечески. Его кровь брызнула мне прямо в лицо, когда мой кинжал вошёл ему под ключицу. Один из селян, дурак, закричал и замер, а второй чуть не попал под топор орка. Пришлось действовать быстро, грязно, отбросить всю элегантность. Когда всё закончилось, я стояла посреди оврага, вся в чужой крови, а трое спасённых мной людей смотрели на меня с таким ужасом, будто я была тем самым орком.       «Спасибо...» — пробормотал один из них, и я лишь смерила его холодным взглядом, прежде чем уйти, не говоря ни слова. Они не понимали и никогда не поймут. Для них я — чудовище, что появляется из леса, чтобы творить насилие. Для меня это — работа, долг. Это единственное, что осталось от той девочки, что плела венки из полевых цветов.       Я вошла в Бри. Дождь делал дело, смывая самые грязные разводы с моего тёмного плаща, но лица люди не видели. Они видели лишь силуэт, движущийся сквозь серую пелену воды. Дети, игравшие под навесом, замолчали и попрятались за юбками матерей. Женщины отворачивались, словно отгоняя нечисть. Мужчины хмурились и смотрели мне вслед, пока я не скрылась за поворотом. Раньше они боялись меня. Потом привыкли, а затем и вовсе перестали замечать. Но стоило мне вернуться в крови и Бри вспомнил, кто я такая. Призрак из леса. Эльфийка, что пахнет смертью.       Мой дом ждал меня на самой окраине, где шум трактира «Гарцующий пони» превращался в далёкий гул, а соседи предпочитали не совать нос в чужие дела. Два этажа из камня и тёмного дерева, крытые тяжёлой черепицей. Он не был моим поначалу. Дом принадлежал им — старой, бездетной паре, что нашли меня на дороге, когда я была никем и ничем. Роза, молчаливая, с добрыми глазами, и Барен, бывший солдат, чьи руки знали и лопату, и меч.       Они не задавали вопросов о том, что со мной случилось, никогда. Роза накрыла меня грубым одеялом и дала кусок хлеба, а Барен молча поделился водой из своей фляги. Они привезли меня в этот самый дом и дали мне крышу над головой. Роза не говорила — она родилась немой, и мы общались жестами, улыбками и взглядами. Барен же, хоть и говорил много, но его слова были весомы. Именно он научил меня держать меч не так, как учили отец и другие эльфы — для красоты и чести, — а так, чтобы выжить. Быстро, жёстко и безжалостно. Барен говорил: «Если после драки ты вся в крови — значит, дралась слишком долго и неумело». Узнав о моём плане мести, он учил меня использовать свою эльфийскую скорость и ловкость не для танцев, а для убийства, учил меня, что грязь — это твой друг, а тень — твоя броня.       Когда они умерли, старые и уставшие, один за другим, с разницей в год, то оставили мне этот дом. Единственное, что у меня было, кроме памяти об Ашенфорде и огня мести в сердце. После их смерти я начала уходить в леса всё дальше и дальше. Искала Горлака. Искала любую орочью банду, любой шёпот на базаре, любую тень в лесу. Убивала всех, кого встречала. Девяносто семь лет пустой мести. И сегодня я снова вернулась домой, не найдя его.       Я вошла в дом, заперла дверь и тяжело опёрлась на неё, выдыхая. Так тихо. Здесь всегда было очень и очень тихо. Мой дом — это моё логово. Смесь охотничьего убежища и кабинета учёного. Стены были завалены картами, свитками, книгами на разных языках. В углу стояла стойка с оружием — эльфийский длинный нож рядом с грубым человеческим топором, короткий лук и колчан со стрелами. У камина стояло старое кресло Розы, в нём всё ещё пахло сушёными травами. В воздухе смешались запахи старых книг, крепкого табака, дождя, который я принесла с собой.       Скинув с себя плащ и оружие прошла на кухню, набрала в таз воды из крана, что Барен провёл из колодца. Я зажгла камин в кухне, нагрела воду и отнесла её в ванную. Комната была маленькой, с каменными стенами и старой медной ванной, что потрескивала, когда я наливала в неё горячую воду. Я разделась, бросив свою грязную, пропитанную кровью и дождём одежду в угол не глядя в зеркало. Я не любила смотреть на себя сразу после охоты. Опустилась в горячую воду, и тело моё, привыкшее к боли и напряжению, расслабилось с выдохом.       Я сидела там долго, позволяя теплу проникать в мышцы, а воде — смывать с меня лес и кровь. Орочья кровь стекала по моей кожи, создавая тёмные узоры, которые быстро исчезали. Я смотрела на свои руки — на тонкие, длинные пальцы эльфийки, что умели и держать меч, и выводить тонкие буквы на пергаменте. На шрамы. Старые, побелевшие, и новые, ещё розовые. Шрам от орочьего когтя на левом запястье. Узкая полоска на правом бедре, оставленная мечом какого-то разбойника лет восемьдесят назад. Моё тело было картой моей жизни, картой выживания. Оно было сильным, крепким, не таким нежным и хрупким, как у других эльфиек. В нём не было той эфирной лёгкости, что была у меня век назад.       Когда вода начала остывать, я встала и вытерлась грубым полотенцем. Наконец-то я посмотрела в зеркало. На меня смотрела незнакомая женщина. Высокая, с плечами, что казались слишком широкими для девушки. Кожа была бледной, почти перламутровой в тени, но на ней проступали тёмные прожилки вен под кожей, словно древние узоры на мраморе. Волосы заплела в простую косу, закинув за спину. Моё лицо... Когда-то в нём жила лёгкость, смеющиеся глаза. Теперь оно было строгим, почти не улыбалось. А глаза... в них не было ничего, кроме вековой усталости и холодного огня, что горел где-то в самой глубине. Я была живым памятником своей собственной трагедии.       Я отвернулась от зеркала и пошла наверх, в свою спальню. Лестница скрипела под моими босыми ногами — старое дерево, помнящее шаги людей, что когда-то жили здесь. Моя спальня была моим единственным настоящим убежищем. Не потому, что я спала здесь, а потому, что здесь я могла быть собой. Комната была большой, с низким потолком из тёмного, почти чёрного дерева. Стены не были оштукатурены, оставшись грубым камнем, что хранил прохладу даже в самый знойный день. Посреди комнаты стояла массивная кровать, тоже из тёмного дерева, с высокими изголовьем. На ней лежали тяжёлые льняные простыни цвета сухой травы и ворох меховых одеял, что спасали от холодных ночей зимой.       У стены стоял сундук Барена. Деревянный, окованный железом, с тяжёлым замком. В нём хранились его вещи — старая форма, несколько книг на разных языках и его меч. Я никогда не открывала сундук после смерти мужчины. Рядом с сундуком, на маленьком столике, лежали две вещи. Эльфийский меч, что я унесла из Ашенфорда спустя пару лет после трагедии. Тонкий, изящный, с рукоятью из светлого дерева, инкрустированный серебром. И рядом — грубый, тяжёлый топор Барена.       Я подошла к шкафу и открыла его. Там не было платьев. Не было лёгких тканей, что струятся по ветру. Только то, в чём можно было сражаться и выживать. Я достала чёрную рубаху из плотного хлопка. Простая, без лишних деталей, с высоким воротом и длинными рукавами. Затем — кожаный корсет-пояс. Грубый, потёртый, с многочисленными петлями для кинжала и прочих мелочей. Я надела его поверх рубашки и затянула ремни, чувствуя, как привычное давление обнимает талию, делая осанку ещё прямее. Затем — тёмные, почти чёрные штаны из крепкой ткани, что облегали ноги, не мешая движениям. И наконец — сапоги. Высокие, до колена, из толстой кожи, с жёсткой подошвой, что не знала ни камней, ни колючек. Я затянула их и повесила на пояс свой любимый нож. В Бри давно перестали удивляться тому, что эльфийка одевается как наёмник. Они просто обходили меня стороной.       Я спустилась вниз, на кухню, налила себе стакан воды и выпила залпом. Затем привычным движением сняла с каминной полки кремень и огниво. В доме уже сгущались сумерки; дождь за окнами украл остатки дневного света. Я зажгла сперва одну свечу на столе, затем вторую — у камина. Тёплое золотистое пламя дрогнуло и легло на стены. Я взяла свечу со стола и прошла в гостиную, зажгла камин и там, и подошла к своему столу. Я открыла маленькую деревянную шкатулку, достала из неё трубку и мешочек с крепким табаком. Набила трубку, подожгла от свечи и глубоко затянулась. Горький, обволакивающий дым заполнил лёгкие, успокаивая, разглаживая острые углы раздражения. Я стояла посреди своей комнаты, в тёмной, практичной одежде, с трубкой в зубах, и чувствовала, как внутри меня снова просыпается хищник. Охота не закончилась. Она никогда не заканчивалась.       Докурив я накинула на плечи свой обычный плащ — тёмно-серый, неприметный, с капюшоном. Проверила, что нож на поясе сидит крепко, и положила в карман мешочек с монетами. В «Гарцующем пони» сегодня будет шумно. Дождь загонит всех в трактир. И мне нужно было выпить. Нужно было побыть среди людей, чтобы забыть о том, какой я становилась в лесу. Чтобы на несколько часов снова стать не охотницей, а просто Аэрлин. Эльфийкой, что живёт на окраине Бри.       Я вышла из дома, заперла дверь и пошла через город к таверне. Дождь всё ещё шёл, но уже не так сильно. Мелкий, моросящий, что висел в воздухе туманом. Я шла, не торопясь, и мой плащ волочился по лужам. Люди всё ещё смотрели мне вслед, но уже не с таким ужасом. С привычным страхом, с уважением. Я была частью Бри. Странной, опасной частью, но частью. Я подошла к двери «Гарцующего пони» и на мгновение замерла, прислушиваясь. За дверью слышался обычный шум — голоса, смех, звон кружек. Мой мир, хоть и всё ещё чужой. Я глубоко вздохнула, выпустив облачко пара в холодный вечерний воздух, и толкнула дверь.       Теплый, густой, вязкий воздух, пропитанный запахом эля, жареного мяса, мокрой шерсти и дыма от десятков трубок. Гул голосов, звон кружек, хриплый смех где-то в углу. Я откинула капюшон, стряхивая с него воду, и окинула комнату привычным, оценивающим взглядом. Дождь загнал в тёплое брюхо «Гарцующего пони» всех, от местных крестьян до подозрительных на вид путников.       Мой взгляд встретился с взглядом бармена. Нэд. Тощий, вечно потный мужчина с таким же вечным пятном от эля на переднике. Он молча кивнул мне, и я кивнула в ответ. Это был наш ритуал. Нэд уже наливал в мою кружку — тяжёлую, потёртую, с маленьким сколом на краю. Я прошла к своему столу в самом дальнем, тёмном углу, мимо столов, за которыми кипела жизнь. Торговцы в дорогих плащах спорили о ценах на зерно в Гребешке. Несколько наёмников, грязных и усталых, лениво перебрасывались картами, время от времени поглядывая на кошельки соседей. Местные, с красными от работы и выпивки лицами, громко обсуждали, чья корова дала больше молока.       Я села, и Нэд уже ставил передо мной кружку. Пена чуть не перелилась через край. Я кивнула ещё раз, и он, не сказав ни слова, вернулся за свою стойку, вытирая руки о передник. Хоть меня и не любили, но я была частью интерьера. Странная, молчаливая девушка в углу, что пьёт один эль и смотрит в стену. Уже почти сто лет.       — Слыхали, дорога на север опять неспокойна, — пробасил кто-то за соседним столом. — Орки, говорят.       — Всегда орки, — отрезал другой. — А что ты хочешь? Лес — он лес.       — Да не просто орки, — встрял третий, писклявым голосом. — Говорят, как армия. Бригадир какой-то их ведёт. Хотя кто его знает...       Я сделала глоток. Холодный, горьковатый эль прокатился по горлу, успокаивая. Я не слушала их болтовню. Чувствовала, как за другим столом, в полутени, двое мужчин перешёптываются и косят в мою сторону глаза. Не с враждебностью. С тем привычным страхом, что я вызывала. «Это она, та самая эльфийка. Видел, как она шла из леса? Вся в крови. Говорят, она одного парня просто...»       К моему столу подошёл невысокий, коренастый мужчина с густой рыжей бородой. Гарольд. Местный кузнец, один из немногих, кто не смотрел на меня так, будто я вот-вот превращусь в змея. Он остановился, постучав костяшками пальцев по поверхности моего стола.       — Погода сегодня ужасная, — сказал он, глядя в окно, за которым хлестал дождь.       — Дождь, — ответила я, не отрывая взгляда от своей кружки.       — В лесу опять грязно, — кивнул кузнец, будто это было важной новостью.       — Всегда грязно.       — Ты всё ещё берёшь работу с бумагами? — спросил Гарольд уже тише. — У меня дядя в Арчете завещание оставил. Хотел бы на синдарин перевести, чтобы дело было.       Я наконец подняла на него глаза. В его взгляде не было жалости, только деловой интерес. Он видел во мне не чудовище, а переводчика. Это было лучше.       — Принеси. Посмотрю.       Гарольд кивнул, довольный, и пошёл к себе за стол. Я вернулась к своему элю. Я зарабатывала на жизнь переводами. Договоры, завещания, старые карты. Я превращала их слова в вечность, а они платили мне монетами. Это было моей отдушиной. Да и платили очень даже не плохо.       Спокойствие длилась недолго. К моему столу, пошатываясь, подошёл мужчина. Низкий, тощий, с лицом, покрытым веснушками и сетью лопнувших капилляров — пьяный, а не от мороза. Он остановился, опёрся о спинку стула напротив и уставился на меня мутными глазами. В них плавало что-то слащавое и наглое.       — Ну и какая же ты издалека, эльфийка? — протянул он, обнажая жёлтые зубы. — Все сказки говорят, что вы — как мёд. А ты, я смотрю, крепкая, как хороший эль.       Я не ответила. Смотрела на него молча. Видела, как за его спиной Нэд поморщился, но не вмешался. Не его дело.       Мужчина воспринял моё молчание как приглашение. Он сел напротив, тяжело навалившись на стул. От него несло перегаром и дешёвым табаком.       — А что ты одна-то такая? Красивая девица в тёмном углу. Мужа съела, что ли? Или он от тебя сбежал, увидев, какой у тебя нрав?       Он протянул руку и вёл её по столу. Я смотрела на его медленно приближающуюся ладонь с обгрызанными ногтями. И когда его пальцы были уже в нескольких сантиметрах от меня, моя левая рука сдвинулась со стола. Быстро, точно и бесшумно тонкий нож, что я носила на поясе, оказался в моей ладони прежде, чем он успел моргнуть. И вот он уже вонзился в деревянную столешницу. Прямо между его растопыренными, грязными пальцами.       Лезвие вошло в дерево с тихим, влажным звуком. Его рука замерла на столе. Пьяная ухмылка сползла с его лица, заменившись зарождающимся пониманием, а затем — чистым, первобытным страхом. Он посмотрел на нож, потом на меня. В моих глазах не было ни гнева, ни ярости. Только холодное, безразличное терпение хищника, который ждёт, пока жертва поймёт свою ошибку.       — Убери руку, — сказала я тихо. Голос мой был спокоен, почти ласков. — Или в следующий раз я воткну его между твоих глаз. А потом, может быть, между твоих ног. Посмотрим, что там останется.       Он пьяно икнул и отдёрнул руку, словно обжёгшись. Пьяница смотрел на меня, как на змею. Я не двигалась, просто продолжала смотреть на него. В трактире на мгновение воцарилась тишина. Даже спорящие торговцы замолчали. Все смотрели на наш стол.       — Я... я просто... — пробормотал он, пытаясь встать.       — Иди, — сказала я. — И не забудь сменить штаны.       Он пулей вылетел из-за стола, споткнулся, чуть не упал и, бросив на меня испуганный взгляд, поторопился к выходу, растворяясь в ночной темноте.       Тишина продержалась ещё несколько секунд, а потом шум возобновился. Словно ничего и не произошло. Нэд кинул на меня взгляд, не то осуждающий, не то одобряющий, и просто вернулся к своим кружкам. Это было ожидаемо. Я выдернула нож из стола, вытерла лезвие о штанину и снова спрятала за пояс. Я не чувствовала ни удовлетворения, ни раскаяния. Закрыла проблему как Барен учил. Быстро и эффективно.       Я допила остатки эля. Вкус показался мне пресным. Вечер был исчерпан. Шум в трактире больше не согревал, а раздражал. Я хотела тишины. Медленно встала, оставив на столе пустую кружку. Кивнула Нэду на прощание, и он так же молча кивнул в ответ, уже протирая другую кружку. Я накинула капюшон, скрывая лицо в тени, и направилась к выходу.       Дверь за мной закрылась, и мир изменился. Тепло, гул и запахи остались внутри, а снаружи был прохладный, сырой вечер. Дождь почти прекратился, но воздух был влажным и тяжёлым. Бри затихал, но ещё не спал. Где-то вдалеке хлопнула ставня. У конюшни двое мужчин спорили, их голоса глухо разносились по мокрым камням. От пекарни у подножия холма всё ещё тянуло тёплым, сладковатым запахом свежего хлеба. Я замедлила шаг, вдыхая этот запах, смешивающийся с запахом мокрой земли и гниющих листьев. Это был запах жизни. Запах, который я почти забыла в своём логове, пропитанном старыми книгами.       Я прошла мимо лавки, где ещё горел свет. За прилавком стояла Мэри, полная, румяная женщина с вечной усталой улыбкой. Она торговала сушёным мясом, сыром и хлебом. Я зашла.       — Поздно, — сказала она, не спрашивая, чего я хочу. Мэри уже знала.       — Голодно, — ответила я, кивнув на вяленую оленину.       Женщина завернула несколько кусков в чистые куски бумаги, я протянула ей монету, и она кивнула, принимая их. Мы не болтали. Её муж однажды пытался заговорить со мной о проблеме людей и эльфов, но поняв, что в разговорах я не заинтересована, он больше не пытался. Мэри же понимала. Тишина — это тоже язык.       Я вышла на улицу, и тут же с неба снова хлынул дождь. Не мелкая морось, а именно тот самый хлёсткий, холодный ливень, с которого всё началось. Я ускорила шаг, почти бежала по пустым улицам, мой плащ быстро промок и стал тяжёлым. Наконец я увидела тёмный силуэт своего дома. Я вбежала под навес, быстро нашла ключ, открыла дверь и скользнула внутрь, захлопнув её за собой.       И снова тишина. Я стояла в тёмном коридоре, и вода стекала с моего плаща на каменный пол, создавая маленькую лужу у моих ног. Я скинула промокший плащ, повесила его на крючок и прошла в гостиную. Огонь в камине почти погас, оставив лишь тлеющие угли. Я подкинула в него дров, и пламя снова вспыхнуло, разгоняя тени и наполняя комнату теплом и треском.       Я прошла на кухню, поставила на огонь чайник с водой, пока он грелся, убрала мясо в прохладный шкаф из тёмного дерева, что сохранял еду свежей пару дней. Взяла с полки свою любимую кружку — грубую, глиняную, с трещинкой на ручке. Пока закипал чайник, я распустила свою косу. Волосы, ещё влажные, упали мне на плечи тяжёлыми, тёмными прядями. Я провела по ним рукой, чувствуя знакомое напряжение в плечах.       И тут, сквозь шум дождя и треск огня, я услышала его.       Стук.       Резкий, настойчивый. Три удара. Не тревожный, но слишком громкий для такого времени суток. Мои руки замерли. Я не вздрогнула, но всё моё тело напряглось, как тетива лука. Гости. Честно говоря, я ненавидела гостей. Моя рука сама собой скользнула вниз, нащупывая холодную, знакомую рукоять ножа на поясе.       Второй стук, ещё более требовательный.       — Иду, — пробормотала я в тишине комнаты, с раздражением снимая чайник с огня.       Я подошла к двери, не торопясь, и распахнула её. Сырой, холодный воздух хлынул внутрь, неся с собой запах мокрой земли и ночи.       На пороге стоял он. Арагорн. Мой друг. В Бри он был известен как Странник. Высокий, даже выше меня, с тёмными каштановыми волосами, что сейчас были мокрыми и прилипли к высоким скулам. Ему было двадцать пять лет по человеческим меркам — лишь мгновение для меня, но в его серых глазах уже жила мудрость, что не вяжется с таким юным возрастом. Он был одет в свою обычную путническую одежду, под промокшим плащом угадывались очертания меча. Мы познакомились в «Гарцующем пони» четыре года назад.       Наше знакомство было чистой случайностью, в дыму и шуме трактира. Я сидела в своём углу, как обычно, пила эль и пыталась перевести древний договор о границах, когда какая-то пьяная свора решила, что я — лёгкая добыча. Они окружили мой стол, скалясь и тыча в меня грязными пальцами. Я уже положила руку на рукоять кинжала под столом, готовая превратить их глупые улыбки в кровавые раны, когда он вмешался. Арагорн не бросился в драку, как это сделал бы любой другой задира. Он подошёл, сел за мой стол и сказал им ровным, спокойным голосом, что их матери, наверное, скучают и ждут их дома, и что они не хотят, чтобы он рассказал об их «геройстве» всему Бри. Что-то в его взгляде, в этой уверенной, неоспоримой силе, что исходила от него, заставило их замяться. Они пробормотали что-то и ушли, оставив нас вдвоём.       Эстель не задавал вопросов, не говорил: «пожалуйста» или «ты справилась бы сама». Он кивнул бармену, налил себе эля и сказал мне: «У тебя на свитке ошибка. Слово "фород" здесь переводится не как "север", а как "предел границ". Старый диалект». И мы начали говорить. О языках, о следах, о том, как различить след гоблина от следа орка по глубине и весу. Арагорн не пытался мне понравиться и не боялся меня, он видел во мне не эльфийку, и даже не женщину, а ровню. Другого охотника. Он был единственным, кто меня не раздражал. Человек, с которым можно было молчать, не чувствуя себя неловко. Со временем я узнала, что Арагорн не простой мальчишка-охотник, а наследник Исильдура, будущий правитель Гондора. Я звала его Эстель иногда, чтобы вывести из себя, чтобы напомнить, что я знаю больше, чем другие. Он, конечно, этого не хочет для себя, мол, тяжкое это бремя, но я уверена: в один день Арагорн станет великим королём.       Сегодня Арагорн был не один. По обе стороны от него стояли эльфы.       Один — высокий и светловолосый, с волосами цвета снега. Его лицо было правильным, почти неземным, но в голубых глазах плясала живая искра любопытства. Он стоял расслабленно, но я чувствовала, как каждое его мышечное волокно готово к действию.       Другой... другой был иным. Такой же высокий, с такими же светлыми волосами, но в его осанке, в горбинке на носу, во взгляде было что-то холодное, отстранённое. Он смотрел на мой дом, на меня так, будто рассматривал редкое насекомое. Красивый. Раздражающе красивый. Из тех эльфов, которым никогда не приходилось выживать в грязи. Но глаза... Глаза у него были не придворного. Такие глаза бывают у тех, кто слишком часто видел смерть. Скорее всего королевский воин. И в этом сочетании неземной красоты и смертельной серьёзности было что-то, что зацепило меня, вызвало не только неприязнь, но и странное, тянущее любопытство.       Я вскинула бровь. Арагорн заметил мою реакцию и едва заметно склонил голову в сторону. Молчаливый знак, просящий о снисхождении. Я молча отступила, пропуская их внутрь, и захлопнула дверь, отрезая ночной дождь.       — Проходите, — бросила я в пустоту коридора, не оборачиваясь. — Гостиная налево.       Я повела их в свою рабочую комнату. Старый диван, два кресла у камина, мой заваленный стол. Эльфы остановились у порога, словно вода, что не решалась войти в чужую землю. Сел только Эстель, опустившись на край дивана и с усталостью потёр переносицу. Я хмыкнула про себя. Гордые лесные принцы не желают марать свои эльфийские одежды о грубую человеческую мебель, как досадно... Я прошла за свой стол, села в кресло, взяла со стола трубку, набила её крепким табаком и подожгла от свечи. Вдохнула, закинула ноги на стол, прямо на стопку не переведённых договоров, и осмотрела присутствующих через клубы дыма.       — Долгий путь, — начала я, обращаясь к Арагорну, но мой взгляд скользил от одного эльфа к другому, задерживаясь на втором чуть дольше, чем нужно. — Надеюсь, он стоит того, чтобы вымачивать свои дорогие плащи в этом дожде.       — Нам нужна твоя помощь, Аэрлин, — начал он, и в его голосе слышалась молодая несмелость, которую я редко видела в нём. — Это дело чрезвычайной важности...       Я не слушала. Смотрела на них. Первый стоял спокойно, его взгляд был внимателен, но не осуждающ. Он пытался считать меня, понять, кто я. А вот его товарищ... он осматривал мою комнату с таким выражением, будто обнаружил в ней крыс. Его взгляд скользил по стопкам книг, по ножу у меня на поясе, по грязным сапогам, что я небрежно бросила у камина, и по мне самой. И я поняла, что он уже вынес вердикт. С какого такого перепуга этот индюк решил, что имеет право меня судить?       — Прости, кто это? — резко перебила я Арагорна, кивнув трубкой в сторону эльфов. — Твоя новая свита? Я думала, ты путешествуешь один.       Странник помрачнел. Он не любил когда я перебивала его.       — Аэрлин, это Леголас из Лихолесья и Халдир из Лотлориэна. Они...       — Лориэн? — перебила я снова, и в моём голосе прозвучали нотки, которые я не хотела там слышать, но и удержать не могла. Насмешка. Я перевела взгляд на Халдира. — Неужели Золотой Лес посылает своих стражей так далеко от дома? Что, там все листья перещипали?       — Я познакомился с одним волшебником, — поспешил вмешаться Эстель, пытаясь вернуть разговор в нужное русло. — Он сказал, что ты сможешь помочь. Сказал, то, что я и сам знал. Что ты лучший следопыт, какого только можно найти в этих землях.       Волшебник... В моей голове всплыло лицо, покрытое морщинами, но с такими ясными, пронзительными глазами. Гэндальф Серый. Он часто бывал в Ашенфорде, когда я была ребёнком. Он учил меня видеть то, что скрыто от других, и слушать то, что молчит. Маг всегда носил с собой табак, пахнущий сладковатыми травами. А ещё я любила его фейерверки.       — Гэндальф, говоришь? — кивнула я, затягиваясь трубкой. — Он всегда был слишком высокого мнения о моих талантах.       — Ты согласишься? — спросил Эстель, и в его голосе появилась нотка надежды.       — А с чего это вдруг я должна соглашаться и на что? — ответила я, выпуская кольцо дыма. — Мой бизнес идёт хорошо. Я не собираюсь тащить свою задницу по лесам из-за просьбы Гэндальфа. И вообще, я только вернулась из путешествия. Новое в планы не входит.       Арагорн нахмурился и перешёл к главному.       — Пропали Румиль и Орофин, братья Халдира, — сказал он, и его голос стал жёстче, лишившись последней нотки неуверенности. — Они патрулировали северные границы Лориэна. Есть следы. Много следов. Орков.       Я замерла с трубкой у рта. Братья. Слово-крючок, впившееся в старые раны. Я посмотрела на Халдира. Его лицо, до этого высокомерное и отстранённое, окаменело. В его глазах на мгновение промелькнуло что-то живое — боль. Но он быстро спрятал её за маской холодного достоинства.       — И что с того? — спросила я. — Орки воюют. Эльфы гибнут. Это старая песня, Арагорн. Чем я могу помочь?       — Следы ведут на северо-запад, — продолжал Эстель, игнорируя мою насмешку. — Точно в том направлении, куда ушло войско Горлака.       Горлак. Это имя прозвучало в моей комнате, как удар молота. Я почувствовала, как всё внутри меня сжалось в ледяной ком. Дым из трубки показался горьким, как пепел. Образ его уродливого лица с кровавым шрамом на глазу вспыхнул в памяти так ярко, словно это было вчера, а не девяносто семь лет назад. Его жестокая усмешка. Медленный, издевательский кивок его топора.       — Нет, — выдохнула я, и это было больше похоже на шёпот, чем на отрицание. — Не может быть. Я бы узнала. Я бы почувствовала.       — Ты не видела его девяносто семь лет, Аэрлин, — отрезал Арагорн. Он встал, и его рост казался ещё больше в маленькой комнате. — Он жив. И он ведёт свой отряд на север. Мы уверены в этом. Нам нужен кто-то, кто знает эти земли, кто может читать следы лучше, чем любой из нас. Нам нужна именно ты.       Я смотрела на него, и в моей голове бушевал хаос. Горлак. Где-то рядом, у меня под носом? Это казалось невозможным. Я преследовала каждую орочью банду, о которой слышала, каждый шёпот на базаре в Бри, каждую тень в лесу. Столько лет пустой погони. И вдруг он сам выходит на меня.       — Зря он послал нас сюда, — вдруг произнёс Халдир. Его голос был холодным и гладким, как речная галька. Он говорил не мне, а Арагорну, но каждый звук был направлен прямо в меня. — Она слишком долго жила среди людей. Она испорчена их миром. В ней от эльфа осталось лишь имя и острый слух. Что она может знать о чести, о долге, о братстве? Она ничем нам не поможет.       Я медленно повернула голову к нему. В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь шумом дождя за окном. Леголас сделал шаг вперёд, но я опередила его. Я почти улыбнулась, сняла ноги со стола и чуть наклонилась вперёд, опираясь на край кресла.       — Ты говоришь так, будто знаешь, о чём судишь, — произнесла я спокойно, без нажима, почти вежливо. — Но ты не меня видишь. А вывод, который уже решил для себя сделать. — Я затянулась трубкой, медленно выдохнув дым в сторону, не отводя от него взгляда. — «Испорчена». «От неё осталось лишь имя». Забавные формулировки для того, кто меня впервые видит и уже успел измерить мою суть.       Пауза была короткой, ровной.       — Ты говоришь о чести, долге и братстве так, будто это то, что делает вас выше. Но это не делает никого выше. Это лишь слова, за которыми всегда стоят поступки. Иногда — великие. Иногда — очень удобные.       Я чуть склонила голову.       — Я не спорю с тем, что ты называешь «чистотой». У меня её, возможно, действительно нет в том виде, в каком ты привык её видеть. Я слишком долго жила в местах, где чистота не спасает. Но странно слышать обвинение в «испорченности» от того, кто стоит в моём доме и делает вывод о той, кого не знает.       Я выдержала паузу, давая словам осесть.       — Если тебе нужно считать меня бесполезной — это твоя свобода. Но не стоит выдавать это за знание. Я обычно не доказываю, чего я стою. А просто это показываю. В нужный момент. И пока ты стоишь здесь живой и споришь со мной — это уже ответ на твой вопрос, на что я способна.       Пауза. Леголас замер, его любопытство сменилось напряжением. Эстель смотрел на меня с непонятным выражением — смесь тревоги и, кажется, уважения. А Халдир... его высокомерие дало трещину. В его глазах мелькнуло удивление, быстро сменившееся гневом. Он не ожидал такого. Думал будут ссоры, оправдания, а не прямая, холодная угроза.       — Аэрлин, прошу успокойся, — вмешался Леголас, его голос был мягким, успокаивающим. — Халдир не хотел тебя оскорбить. Мы просто... отчаялись. Следы очень странные. Орков много, они двигаются слишком быстро, слишком организованно. Это не похоже на обычную банду.       — Много и организованно? — усмехнулась я, откидываясь назад в кресло. — Это и есть почерк Горлака. Он не просто дикий зверь. Этот уродец умен и жесток. Умнее многих людей, которых я знала.       Я снова посмотрела на Странника.       — Хорошо, Эстель. Ты меня убедил. Но не из-за твоих эльфийских проблем. Я иду, потому что, во-первых, ты мой друг, во-вторых, я хочу лично отрезать этому уроду голову и принести её тебе на блюде. Я иду за Горлаком.       Арагорн кивнул, и в его глазах появилось облегчение.       — Мы выступаем на рассвете.       — Я буду готова, — ответила я, обозначая конец разговора.       Они развернулись и вышли из гостиной. Я провожала их взглядом, не вставая. Когда они уже были в коридоре, я видела, как Халдир обернулся. Он не сказал ничего. Посмотрел на меня — на моё лицо, на мои руки, что лежали на подлокотниках кресла, — и в его взгляде не было ни гнева, ни высокомерия. Только холодная, оценивающая серьёзность. Халдир смотрел на меня так, будто я была не раздражительной эльфийкой, а проблемой, которую нужно будет решить. И это раздражало меня больше, чем его слова. Я отвернулась к огню, и дверь за ними закрылась.       Тишина вернулась в мой дом. Я сидела в кресле, глядя на угасающий огонь, и чувствовала, как старая привычная рутина жизни трескается, как старый лёд под весенним солнцем. Горлак... Девяносто семь лет я жила этим именем, и вот оно снова стало реальностью. А ещё... эти двое. Леголас, с его детским любопытством, и Халдир, с его ледяным презрением. Я знала, что этот путь будет тяжёлым не только из-за орков.       Я встала и прошла на кухню. Чайник давно остыл. Я снова поставила его на огонь. Мне нужен был чай. Тёплый, крепкий, с мятой. Что-то простое, из моей очередной прошлой жизни, которая вот-вот закончится. Я взяла кружку, но рука моя дрожала. Поставила её на стол и посмотрела в окно. Дождь всё ещё шёл, но уже не так сильно.       Я села за стол и стала ждать, пока закипит вода. В голове крутились мысли о Горлаке, о том, что я буду делать, когда найду его, о том, как я отрежу ему голову, о том, что скажу Арагорну. И о Халдире. Почему он так смотрел на меня? Что он видел в моём доме? Что он видел во мне? Я не знала. Но я знала одно: я не позволю ему стоять у меня на пути.       Чайник закипел. Я налила в кружку кипяток, добавила мяту и медленно пошла в гостиную. Я села в кресло у огня и стала пить чай, глядя на танцующие языки пламени. Тепло кружки согревало мои руки, но не могло согреть мою душу. Я была одна. И знала, что завтра мне придётся снова стать той, кем я была. Охотницей, убийцей. И я не знала, готова ли я к этому. Но выбора нет. Месть — это всё, что у меня осталось, и я её добьюсь. Даже если для этого придётся пройти через огонь и воду и иметь дело с высокомерными эльфами.       Я допила чай и поставила кружку на стол. Встала и прошла к окну. Я смотрела на дождь, и в его шуме мне казалось, что я слышу голос Горлака. Он смеялся, издевался надо мной. И я знала, что я его найду. Я его найду и убью. Это было моё обещание. Обещание моей семье.       Я отошла от окна и прошла к камину, бросила в огонь ещё несколько дров и посмотрела, как они вспыхивают. Я стояла так долго, пока огонь не начал угасать. Знала, что мне нужно спать. Завтра будет долгий день, но я не могла. Я была слишком взволнована.       Я прошла наверх, в свою спальню, разделась и легла в кровать. Одеяло было тяжёлым и тёплым, но оно не могло согреть меня. Я лежала в темноте и слушала, как за окном барабанит дождь. Думала о завтрашнем дне, о том, что меня ждёт. И я знала, что я не готова. Но я должна быть готова. Я должна была быть сильной. Должна была быть безжалостной. Должна была быть убийцей. Я должна была отомстить. Должна, должна, должна...       Я закрыла глаза и попыталась уснуть. Сон не шёл. Образы прошлого всплывали перед моими глазами. Огонь, крики, кровь. Я видела лицо своей матери. Видела, как она падает. Я видела, как Горлак смеётся над ней. И я снова чувствовала ту боль. То, что жгло мою душу уже девяносто семь лет. И я знала, что эта боль никогда не пройдёт. Она будет со мной всегда. До самого конца. Пока я не отомщу за них.       Я перевернулась на другой бок и попыталась думать о чём-то другом. О чём-то хорошем. О солнце, о лесных цветах в Ашенфорде, о смехе моего братишки... Но ничего не помогало. Боль была слишком сильной, память была слишком яркой. Вот оно, эльфийское проклятье. Живёшь вечно — помнишь вечно — страдаешь вечно. Я знала, что я не усну этой ночью. Буду лежать здесь, в темноте, и слушать, как за окном барабанит дождь, и думать о том, что я сделаю с Горлаком, когда найду его. Я снова и снова буду думать о том, как отрежу ему голову. Я буду думать о том, как я посмотрю в его глаза в тот момент, когда он умрёт. И я знала, что это принесёт мне облегчение. Это принесёт мне мир. Это будет концом моей долгой и мучительной ночи.