За что?

Три недели спустя. Коноха Выписка из больницы задержалась на три дня дольше положенного. Врачи говорили об «эмоциональном потрясении», «необходимости наблюдения», «риске суицидального поведения». Толеу слушала их молча, с каменным лицом, и каждый раз, когда медсестра уходила, закрывала глаза и пересчитывала в уме количество кунаев, оставшихся в её тайнике дома. Тридцать семь. Тридцать семь кунаев. Четырнадцать взрывных свитков. Два меча, которые она едва доставала до земли. И маленькая шкатулка с единственной вещью, которую нельзя купить или украсть — кристалл памяти её матери. Всё это ждало её там. В пустом доме. В доме, где когда-то пахло рисом и спорами старейшин. А теперь пахло кровью и тишиной. — Толеу-сан, вы меня слышите? Она открыла глаза. В дверях стояла медсестра — молодая, с круглым лицом и наивными глазами. Такие не выживают в мире ниндзя. Такие умирают первыми. — Да, — ответила Толеу, поднимаясь с кровати. Она была одета в простую чёрную одежду — единственное, что нашли в больничных запасах подходящего размера. Рукава длинные, чтобы скрыть бинты. Высокий воротник, чтобы никто не видел следов на шее — Цукуёми Итачи оставил их не только на психике. — Документы о выписке на первом этаже, — продолжила медсестра. — А также… — она замялась. — Там пришли за вами. Мальчик. Саске-кун. Он ждёт уже второй час. Толеу замерла. Саске. Она не видела его с той ночи. Знала, что он в другой палате. Знала, что его лечат от шока. Знала, что он потерял всех — родителей, друзей, будущее. Так же, как и она. Но знать и встретиться — разные вещи. — Пусть ждёт, — сказала она. Медсестра растерянно моргнула, но перечить не стала. Толеу Учиха уже успела получить в больнице репутацию «странной», «холодной» и «немного пугающей». Никто не хотел проверять, что из этого правда. --- Она вышла из больницы через чёрный ход. Не потому что боялась Саске. А потому что не знала, что ему сказать. «Извини, я не смогла защитить твою маму»? «Твой брат — монстр, и я не смогла его остановить»? «Я не твоя сестра, маленький пиявка»? Нет. Лучше тишина. Улицы Конохи встречали её привычным шумом. Торговцы выкрикивали цены. Дети бегали с деревянными мечами. Старушки сплетничали у колодца. Никто не знал. Или знали, но молчали. Так всегда бывает с трагедиями — пока горе не коснётся тебя лично, это просто строчка в новостях. Она шла к кварталу Учиха. Её ноги сами знали дорогу — сотни раз пройденная, выученная наизусть. Поворот налево. Мимо лавки с оружием, где старый хозяин всегда давал ей скидку. Мимо дерева, на котором она училась делать печати в прыжке. Мимо канала, где она впервые использовала Огненный шар — и чуть не сожгла себе волосы. А потом — квартал Учиха. Она остановилась. Полицейская лента. Печать Анбу на каждом доме. Тишина — такая плотная, что звенит в ушах. Здесь раньше смеялись. Здесь тренировались. Здесь пахло мисо-супом и потом. Теперь пахло только пылью и формалином — им обрабатывали места преступлений. Толеу перешагнула через ленту. Вошла в свой дом. --- Он был таким же, как она оставила. Мебель на месте. Её комната не тронута — почему грабители должны лезть в дом, полный трупов? Вот только пятна. Коричневые. На стенах, на полу, на потолке. Кровь. Толеу прошла в свою спальню. Села на кровать. Обвела глазами комнату. «С этой кровати я смотрела в окно на ту луну. В ночь резни». Она встала. Подошла к стене. Нажала потайной механизм — три плитки сдвинулись, открывая нишу. Тридцать семь кунаев. Четырнадцать взрывных свитков. Два коротких меча. Шкатулка. Она взяла шкатулку. Открыла. Внутри лежал маленький кристалл — подарок матери. Если направить в него чакру, он показывал лицо той, кого Толеу помнила всё хуже. Тёплые глаза. Мягкую улыбку. Руки, которые пахли цветами. — Я осталась одна, мама, — прошептала Толеу. — Совсем одна. Кристалл молчал. Он не умел отвечать. За спиной скрипнула половица. Толеу не обернулась. Она уже знала, кто это. Сенсорика никогда не подводила. Маленькое тело. Слабая чакра. Комок страха и надежды. — Толеу-нээ, — голос Саске сорвался на шепот. — Ты… ты ушла, не попрощавшись. — Мы не прощаемся, Саске, — ответила она, не оборачиваясь. — Мы просто расходимся в разные стороны. — Но ты вернулась сюда. Домой. — Это не дом. Это склеп. Она повернулась. Саске стоял в дверях. Маленький. Худой. С огромными чёрными глазами, в которые поселилась бездна. В них уже не было того детского тепла, которое она помнила. Только пустота и копия её собственной брони. «Боже, — подумала Толеу. — Он уже похож на меня. Хуже, чем на Итачи. На меня. Пустую внутри». — Нээ, — Саске шагнул вперёд. Потом ещё. А потом просто бросился к ней, вцепился в её рукав — как тогда, когда ему было пять, как тогда, когда он был просто «пиявкой», а не последним Учихой с разбитым сердцем. — Зачем ты ушла? Я думал… я думал, ты тоже… что ты… Он всхлипнул. Один раз. И замер, как будто сам испугался своего проявления слабости. Толеу смотрела на него сверху вниз. Чёрные непослушные волосы — теперь и у него они торчали в разные стороны. Тёмные глаза — но без фиолетового отлива, обычные, итачианские. Она медленно, очень медленно, положила руку ему на голову. — Я жива, — сказала она. — И ты жив. Больше нет ничего. — Но… что нам делать? Где мы будем жить? Нас же не оставят здесь одних? Хокаге сказал… — Хокаге много чего сказал, — перебила Толеу. — Он сказал, что нам дадут квартиру. Что мы будем под присмотром. Что государство позаботится о нас. Она говорила это так, будто цитировала скучный доклад. — Но ты же не веришь в это, — прошептал Саске, поднимая на неё глаза. — Я вижу. Ты не веришь. — Нет, — признала она. — Не верю. Она убрала руку с его головы. Отошла к окну. — Знаешь, в чём разница между нами, Саске? Ты потерял семью. Я потеряла семью. И клан. И иллюзию, что сила что-то значит. Но главное отличие — ты думаешь, что всё кончено. А я знаю — только началось. — Что началось? — Охота. Саске вздрогнул. — Итачи на свободе, — продолжила Толеу, глядя в окно на пустые улицы квартала. — Человек в маске — тоже. Коноха что-то скрывает. А мы — единственные свидетели. Единственные, кто может что-то сделать. Она обернулась. — Хочешь быть сильным? Становись. Хочешь отомстить? Готовься. Хочешь просто выжить? Тогда не путайся под ногами и не мешай мне. Саске смотрел на неё с какой-то странной смесью страха и обожания. — Ты будешь тренировать меня, нээ? Толеу усмехнулась. Первая усмешка за три недели — кривая, горькая, невесёлая. — Тренировать? Нет, Саске. Я буду делать тебя сильнее. Но не для тебя. Для себя. — Как это? — Если ты будешь сильным — за тобой не придётся приглядывать. А если не будут приглядывать — я смогу делать то, что должна. — И что ты должна? Она подошла к нему. Наклонилась. Посмотрела прямо в глаза. — Выяснить, кто убил наш клан. Настоящий убийца. Не Итачи — он был просто мечом. А тот, кто держал этот меч. --- В тот же вечер они переехали в новую квартиру. Маленькую, казённую, с казёнными стенами и казённым запахом. Две комнаты. Кухня, совмещённая с прихожей. Окна выходят на юг — не на квартал Учиха, туда, где раньше было «дома». Саске забрал себе маленькую комнату. Толеу — большую. Она занавесила окна плотной тканью, чтобы никто не видел, что она делает по ночам. А делала она вот что. Каждую ночь, когда часы показывали два часа, Толеу садилась на пол. Активировала Мангекё. И призывала бабочек. Сначала — только светлых. Они кружили вокруг неё, бледные, едва видимые в темноте, похожие на осколки лунного света. Исцеляющие. Потом — тёмных. Ядовитых. Опасных. Они не слушались так хорошо, рвались наружу, пытались атаковать. Толеу сидела между ними — на границе света и тьмы — и училась балансировать. Через минуту начинала кружиться голова. Через две — темнело в глазах. На третьей минуте она падала на пол, тяжело дыша, с капельками пота на лбу. Три минуты. В бою с Итачи она продержалась почти пятнадцать секунд. Теперь — три минуты. «Слабо, — говорила она себе, лёжа на холодном полу. — Слишком слабо. Ещё. Ещё минуту. Ещё секунду. Умри, но продержись». И она продержится. Бабочки кружили над ней — белые и чёрные, смешиваясь, разделяясь, воюя друг с другом. Как и она сама. --- Однажды утром, через неделю после выписки, в дверь постучали. Толеу открыла — заспанная, с растрёпанными волосами, в старой рубашке, которая была ей велика. На пороге стоял Какаши Хатаке. В маске. С ленивым взглядом. С книжкой в руке. — Привет, — сказал он. — Третий послал меня. Сказал, что у нас будет разговор о твоём будущем. Впустишь? Толеу посмотрела на него долгим взглядом. Она знала, кто он. Копирующий ниндзя. Ученик Четвёртого. Человек, который тоже потерял всех, кого любил. — Заходи, — сказала она коротко. И развернулась, уходя в квартиру. Какаши вошёл. Осмотрелся. Ничего не сказал про пустые стены, про отсутствие мебели, про запах чакры, витающий в воздухе. — Слушай, Толеу, — начал он, закрывая за собой дверь. — Давай сразу к делу. Твой уровень — выше большинства взрослых шиноби. Ты в четырнадцать имеешь Мангекё. Ты владеешь техниками, о которых другие только мечтают. Оставлять тебя в Академии или обычном отряде — преступление против твоего таланта. Толеу скрестила руки на груди. — И что ты предлагаешь? — Анбу, — сказал Какаши просто. — Корпус Анбу Конохи. Там ты сможешь расти. Там ты сможешь использовать свой талант без оглядки на правила. Там… — он чуть замялся. — Там ты найдёшь ответы на свои вопросы. Толеу прищурила глаза. — А Саске? — Останется в Конохе. Будет учиться в Академии. Под присмотром. Обещаю. Она смотрела на него долго. Очень долго. «Анбу. Тень Конохи. Работа на грани. Смерть каждый день. И доступ к секретной информации». «Там я смогу узнать правду». — Хорошо, — сказала она. Какаши кивнул. — Тогда с завтрашнего дня ты — стажёр Анбу. Лично под моим началом. Не благодари. Он уже взялся за дверную ручку, когда Толеу сказала в спину: — Какаши-сан. Он обернулся. — Как это — потерять всех? Вопрос повис в воздухе. Какаши смотрел на неё — на маленькую девочку с фиолетовыми глазами и волосами, похожими на языки пламени. На девочку, которая в четырнадцать лет стала последней надеждой клана. И последним его проклятием. — Тяжело, — ответил он наконец. — Но ты привыкаешь. Со временем. — А если не хочу привыкать? Какаши чуть склонил голову. — Тогда не привыкай. Но жить дальше всё равно придётся. Он вышел. Толеу осталась стоять в коридоре. Из маленькой комнаты донёсся шорох — Саске проснулся и подслушивал. — Выходи, пиявка, — сказала она устало. Саске появился в дверях. Сонный. Взлохмаченный. — Ты уйдёшь? — спросил он. — В Анбу? — Да. — Надолго? — Не знаю. Он посмотрел на неё снизу вверх. В его взгляде больше не было той отчаянной детской мольбы. Только что-то взрослое. Усталое. — Тогда я буду тренироваться, — сказал он. — Чтобы, когда ты вернёшься, я был не хуже тебя. Толеу усмехнулась. На этот раз — чуть теплее. — Попробуй, пиявка. Попробуй. Она скрылась в своей комнате и закрыла дверь.