импульс

Это уже становилось проблемой. Он медленно поднялся с кровати, провёл рукой по волосам и вышел из спальни. И почти сразу пожалел. Потому что вид перед ним ощущался слишком домашним. Лололошка стоял босиком посреди кухни в его футболке и домашних шортах, сонный, растрёпанный, с кружкой кофе в руках. Утренний свет мягко ложился на его лицо, а котёнок крутился у ног, периодически подпрыгивая на шнурок от штанов. И выглядело это так, будто Лололошка был здесь всегда. Будто ему место в этой квартире. От этой мысли внутри у Джона снова всё предательски потеплело. Лололошка поднял голову и заметил его. На секунду между ними повисло молчание. Не неловкое. Хуже. Слишком осознанное. Они оба сразу вспомнили ночь. Каждое слово. Каждый взгляд. Прикосновение рук. И то, как Джон почти сорвался окончательно. Лололошка первым отвёл взгляд и сделал глоток кофе, будто ничего не произошло. — О.. проснулся всё-таки. Джон закатил глаза почти автоматически. И именно эта привычная реакция немного спасла ситуацию. — К сожалению. — Я уже думал, ты сбежал через окно после ночных откровений. — Не драматизируй. — Это был практически эмоциональный апокалипсис, Джон. — Замолчи. Но голос прозвучал не раздражённо. Скорее устало. И слишком мягко. Котёнок тут же заметил его и радостно пошлёпал через кухню, смешно скользя лапами по полу. Джон машинально наклонился и поднял его на руки. Тот сразу громко замурлыкал, уткнувшись мордой ему в грудь. — Предатель, — тихо пробормотал Лололошка. — Я его кормил вообще-то. — У него появился интеллект. — Тогда это точно не твоё влияние. Джон тихо фыркнул. И снова это ощущение. Тепло. Спокойствие. Слишком естественное для человека, который ещё вчера панически боялся собственных чувств. Лололошка поставил перед ним кружку кофе, стараясь выглядеть максимально невозмутимо. Но Джон всё равно заметил. Чуть напряжённые плечи. Слишком спокойные движения. И то, как он избегал смотреть прямо в глаза дольше пары секунд. Он тоже нервничал. Эта мысль почему-то странно успокаивала. Пальцы случайно соприкоснулись, когда Джон забирал кружку. Совсем мимолётно. Но внутри опять всё сжалось слишком резко. Они оба одновременно отвели взгляды. Тишина стала плотнее. Теперь между ними было что-то новое. Что-то, о чём никто пока не знал, как говорить нормально. Телефон на столе вдруг резко завибрировал. Звук прозвучал неожиданно громко в этой утренней тишине. Джон машинально потянулся к нему и почти сразу напрягся, увидев имя на экране. Отец. Всё хорошее внутри мгновенно исчезло. Будто кто-то резко открыл окно в тёплой комнате. Лололошка заметил перемену сразу. Джон почувствовал это даже без взгляда — как напряглась атмосфера, как исчезло лёгкое утреннее спокойствие. — Всё нормально? — тихо спросил Лололошка. Джон уже нажал «ответить». — Да. Ложь прозвучала автоматически. — Джон Харрис, — раздался из динамика холодный голос отца. — Ты наконец решил вспомнить о существовании телефона. У Джона внутри всё неприятно сжалось. Тело отреагировало раньше мыслей — плечи напряглись, спина выпрямилась, пальцы сильнее сжали кружку. Словно ему снова шестнадцать. Словно он опять стоит перед отцом в кабинете и ждёт, в чём на этот раз оказался недостаточно хорош. — Я спал, — коротко ответил он. — В десять утра? Осуждение. Как всегда. Даже в двух словах. Джон медленно выдохнул через нос, чувствуя, как внутри начинает подниматься знакомое раздражение. Тяжёлое. Усталое. Старое. — Что случилось? На другом конце ненадолго повисла пауза. — Твоя мать хочет видеть тебя на ужине в субботу. Желудок неприятно скрутило. Нет. Только не это. Джон не был дома несколько месяцев и прекрасно знал почему. После каждого такого ужина он возвращался будто выжатым — снова недостаточно успешный, недостаточно внимательный, недостаточно идеальный сын. — Я занят. — Чем именно? Конечно. Потому что для его родителей существовало только одно достойное оправдание — работа. Всё остальное автоматически считалось бесполезной тратой времени. Джон почувствовал, как челюсть начинает болезненно сжиматься. — Работой. — Надеюсь, хотя бы в этом ты ещё не разочаровал нас окончательно. Удар. Точный. Привычный. Даже сейчас. Даже спустя столько лет. Джон прикрыл глаза на секунду, чувствуя, как внутри снова поднимается это старое мерзкое чувство — будто он опять маленький мальчик, который изо всех сил пытается заслужить хоть немного одобрения и всё равно не дотягивает. И именно в этот момент он почувствовал чужое прикосновение. Лололошка подошёл почти бесшумно и осторожно коснулся пальцами его запястья. Легко. Тепло. Без слов. Но этого хватило, чтобы Джон резко вернулся в реальность. Он поднял взгляд. Лололошка смотрел спокойно. Очень внимательно. Будто пытался удержать его здесь, рядом, а не дать снова утонуть во всём этом. Джон смотрел на Лололошку всего пару секунд. Но этого оказалось достаточно, чтобы внутри что-то дрогнуло. Потому что этот взгляд был слишком знакомым. Ещё со школы. Ещё с тех времён, когда Лололошка находил его после очередного разговора с родителями — злого, молчаливого, выжатого — и просто садился рядом, не задавая лишних вопросов. Сейчас он смотрел точно так же. Спокойно. Внимательно. Будто говорил: «Я здесь.» И от этого в груди стало одновременно теплее и больнее. Голос отца снова раздался из телефона: — Ты вообще слушаешь меня? Джон медленно отвёл взгляд от Лололошки и снова уставился куда-то перед собой. Кружка в его руке уже давно остыла. — Да. — Тогда будь добр вести себя как взрослый человек и появиться в субботу дома. Твоя мать устала от твоего игнорирования. Игнорирования. Будто они правда когда-то были семьёй. Будто между ними вообще существовало что-то, кроме бесконечных ожиданий и давления. Джон почувствовал, как внутри снова поднимается раздражение. Нет. Даже не раздражение. Усталость. Глубокая. Старая. Он слишком долго пытался быть тем сыном, которого от него хотели. Идеальным. Спокойным. Удобным. Только вот этого всегда было мало. Всегда. Лололошка всё ещё держал пальцы на его запястье. Едва ощутимо. Но Джон почему-то слишком сильно чувствовал это прикосновение. Тепло чужой кожи. Спокойное присутствие рядом. Напоминание о том, что сейчас он уже не в том доме. Не в том кабинете. Не тот испуганный подросток. — Я подумаю, — сухо сказал Джон. — Нет, Джон. Ты приедешь. Тон отца изменился почти незаметно. Но Харрис сразу это уловил. Тот самый голос, после которого раньше автоматически хотелось согласиться. Потому что спорить было бесполезно. Потому что любое сопротивление превращалось в очередной скандал. Джон почувствовал, как напряглись плечи. А потом рядом тихо прозвучал голос Лололошки: — Скажи ему нет. Очень спокойно. Без давления. Но уверенно. Джон замер. Отец продолжал что-то говорить в телефоне — про семью, обязанности, про то, как Джон в последнее время «совсем отбился». Но слова вдруг начали звучать глухо. Потому что всё внимание Джона теперь сосредоточилось на Лололошке. Тот стоял совсем близко. В его одежде. С чуть растрёпанными после сна волосами. И смотрел на него так, будто действительно верил, что Джон имеет право отказаться. Будто у него вообще есть выбор. Это ощущалось почти непривычно. Пугающе непривычно. — Джон? — голос отца стал жёстче. Харрис медленно выдохнул. Сердце билось тяжело. Где-то в горле. Он вдруг очень ясно вспомнил себя в шестнадцать. Уставшего. Загнанного. Сидящего ночью над учебниками с дрожащими руками только потому, что отец сказал: «Ты можешь лучше.» И рядом всегда был Лололошка. Который забирал у него книги. Тащил на улицу. Покупал ему отвратительно сладкий кофе из автомата. Смеялся, пока Джон ворчал. И смотрел на него не как на проект или результат. А как на человека. Джон медленно прикрыл глаза на секунду. А потом впервые за долгое время тихо сказал: — Нет. На другом конце телефона повисла тишина. Даже слишком долгая. Джон почувствовал, как Лололошка рядом слегка замер. Отец заговорил не сразу. — Что? — Я не приеду. Голос дрогнул совсем немного. Но дрогнул. Джон ненавидел это. — Повтори. Теперь в голосе отца уже слышалось холодное раздражение. То самое, от которого раньше внутри всё сжималось. Но сейчас… Сейчас рядом стоял Лололошка. И его пальцы всё ещё осторожно касались запястья Джона. Будто удерживали. Не давали снова сломаться. — Я не приеду в субботу, — уже ровнее повторил Джон. На кухне стало очень тихо. Котёнок, до этого возившийся возле стула, вдруг замер и сонно посмотрел на них, будто тоже почувствовал напряжение. Отец коротко усмехнулся. Без тепла. — Понятно. Опять ведёшь себя как ребёнок. Эти слова ударили по старой привычке. Раньше после такого Джон бы начал оправдываться. Сразу. Автоматически. Но сейчас что-то изменилось. Может быть потому, что Лололошка всё ещё был рядом. Может потому, что после ночного разговора внутри впервые появилось странное чувство — будто он имеет право быть неидеальным. Имеет право выбирать себя. — Если это всё, то я занят, — тихо сказал Джон. Отец замолчал. Кажется, даже удивился. — Джон— Харрис сбросил звонок. Палец дрогнул только в самом конце. Экран телефона погас. И в квартире сразу стало слишком тихо. Джон ещё несколько секунд смотрел в одну точку. Сердце колотилось так сильно, что становилось тяжело дышать. Он никогда раньше не сбрасывал звонок первым. Никогда. Пальцы начали едва заметно дрожать. Джон раздражённо сжал руку в кулак. — Чёрт… Голос прозвучал хрипло. Почти потерянно. И только тогда он почувствовал, как Лололошка осторожно переплёл свои пальцы с его.