импульс

Джон всё ещё смотрел на погасший экран телефона, будто ожидал, что отец перезвонит сразу же. Что снова начнётся этот холодный голос, от которого внутри автоматически всё сжималось. Но телефон молчал. И именно это почему-то пугало сильнее. Кухня казалась слишком тихой. Только чайник едва слышно шумел на плите, а где-то за окном проезжали машины по мокрому после дождя асфальту. Лололошка всё ещё держал его за руку. Тёплые пальцы осторожно переплетались с его собственными, и Джон слишком остро чувствовал это прикосновение. Оно будто удерживало его здесь, в этой квартире, не давая снова провалиться туда — в старые воспоминания, в привычное чувство вины, в бесконечное желание снова стать «достаточно хорошим». Он медленно выдохнул и провёл свободной рукой по лицу. — Я никогда раньше так не делал, — тихо признался он, всё ещё глядя куда-то мимо. Лололошка чуть сильнее сжал его ладонь. — Сбрасывал звонок? Джон коротко кивнул. — Обычно я просто молчу и слушаю всё это до конца. Он нервно усмехнулся, но в этом звуке совсем не было веселья. — Забавно. Мне двадцать с лишним лет, а рядом с ним я до сих пор чувствую себя подростком. Лололошка молчал, внимательно слушая его. Джон чувствовал на себе этот взгляд и почему-то не мог заставить себя посмотреть в ответ. Потому что внутри всё ещё дрожало. Не от страха уже. Скорее от непривычного чувства облегчения. Тяжёлого, почти болезненного. Будто он слишком долго держал что-то внутри, а теперь впервые позволил себе хоть немного отпустить. Котёнок вдруг запрыгнул на диван и начал карабкаться Джону на колени, громко мурлыча, словно вообще не замечал напряжения вокруг. Джон машинально поднял его и прижал к груди. Маленькое тёплое создание тут же довольно устроилось у него под подбородком. Лололошка тихо улыбнулся. — Он всегда приходит к тебе, когда тебе плохо. — Или просто хочет есть. — Джон. В этом тихом голосе было столько мягкого укора, что Харрис невольно отвёл взгляд. Лололошка медленно приблизился ещё немного, теперь сидя совсем рядом. Джон чувствовал тепло его плеча, запах кофе и чего-то знакомого, домашнего, что уже начинало ассоциироваться только с ним. И это снова было опасно. Потому что рядом с Лололошкой всё внутри Джона становилось слишком живым. Слишком настоящим. — Ты молодец, — тихо сказал Лололошка. Джон сразу нахмурился. — Не надо. — Что «не надо»? — Смотреть на меня так, будто я сделал что-то невероятное. Лололошка чуть склонил голову набок, продолжая спокойно держать его за руку. — Для тебя это и было невероятно. Эти слова почему-то ударили прямо в грудь. Джон раздражённо отвёл взгляд к окну. За стеклом город постепенно оживал: редкие прохожие, шум машин, серое небо после дождя. Обычное утро. Абсолютно обычное. Только вот внутри него всё было совсем не обычным. Он вдруг вспомнил, как много раз после разговоров с родителями сидел один в пустой квартире, пытаясь прийти в себя. Как часами молчал, уходил в работу, лишь бы не думать. А сейчас рядом кто-то был. Не из жалости. Не потому что «так надо». Лололошка просто остался. И от осознания этого внутри снова что-то болезненно сжалось. — Ты ненавидишь их? — неожиданно тихо спросил Лололошка. Джон замер. Вопрос прозвучал спокойно, без давления, но ответ почему-то застрял где-то в горле. Он долго молчал, машинально поглаживая котёнка по спине. — Я не знаю, — честно выдохнул он наконец. — Иногда мне кажется, что да. А иногда… я просто устал пытаться заслужить от них хоть что-нибудь. Голос стал тише. Хриплее. — Всё детство было как бесконечный экзамен. Будто если я хоть раз ошибусь — меня перестанут любить. Лололошка ничего не сказал. Только придвинулся ближе и осторожно коснулся головой его плеча. Это движение было таким простым и естественным, что у Джона внутри всё моментально перевернулось. Сердце снова забилось быстрее. Слишком быстро. Он медленно повернул голову. Лололошка сидел рядом совершенно спокойно, прикрыв глаза на пару секунд, будто это вообще нормально — вот так касаться его, быть рядом, делить с ним это утро. И, наверное, самое страшное было в том, что Джону тоже начинало казаться это нормальным. Правильным. Он сглотнул и тихо пробормотал: — Ты невозможный. Лололошка усмехнулся, не поднимая головы с его плеча. После этих слов Джон почему-то больше не смог ничего ответить. Джон сидел неподвижно, чувствуя тяжесть чужой головы на своём плече и тихое мурчание котёнка под руками. В квартире пахло кофе, дождём и чем-то тёплым, почти домашним, к чему он всё ещё боялся привыкать. Лололошка не двигался. И это было странно. Обычно он постоянно что-то говорил, шутил, раздражал Джона своими комментариями, а сейчас просто сидел рядом так спокойно, будто понимал: если начнёт говорить слишком много, Харрис опять закроется. Джон медленно выдохнул и прикрыл глаза. Ему вдруг отчаянно не хотелось разрушать этот момент. Потому что впервые за долгое время внутри не было привычной пустоты. Только усталость. И тепло. Опасное, непривычное тепло рядом с человеком, который каким-то образом всегда находил дорогу сквозь все его стены. Котёнок сонно пошевелился у него на руках, вытянул лапы и уткнулся носом Джону в грудь. Тот машинально почесал его за ухом, даже не замечая, как расслабились плечи. Лололошка тихо усмехнулся. — Смотри, ещё немного — и ты начнёшь выглядеть счастливым. Джон сразу нахмурился. — Не неси ерунду. — Уже поздно. Он всё-таки поднял голову с его плеча и посмотрел на Джона снизу вверх. Волосы после сна всё ещё были растрёпанными, а взгляд — слишком мягким для человека, который только что видел Харриса почти сломленным. И почему-то именно это добивало сильнее всего. Не жалость. Не попытки «исправить» его. А это спокойное принятие. Будто Лололошка видел все его самые уродливые стороны и всё равно оставался рядом. Джон сглотнул и отвёл взгляд. — Перестань так смотреть. — Как? — этим своим взглядом Лололошка улыбнулся уголком губ. — А если я хочу? — Тогда у тебя проблемы. — Они у меня уже давно, Джон Харрис. Голос был тихим, почти сонным, но от того, как он произнёс его имя, у Джона снова что-то неприятно перевернулось внутри. Слишком близко. Слишком легко. Это пугало. Потому что он начинал привыкать к таким моментам. К чужому теплу рядом. К тому, что кто-то касается его руки не потому, что чего-то требует, а просто потому что хочет. Джон никогда такого не умел. Он вырос среди людей, для которых любовь всегда была чем-то условным. Её нужно было заслужить оценками, успехами, правильным поведением. А рядом с Лололошкой всё было наоборот. С ним не нужно было становиться лучше. Можно было просто быть. И от этого внутри иногда становилось почти больно. Телефон на столе снова завибрировал. Джон дёрнулся автоматически. Сердце сразу напряглось, будто тело уже привыкло ожидать плохое. Но на экране высветилось только сообщение. От матери. «Мы всё равно ждём тебя в субботу. Не разочаровывай нас хотя бы в этот раз.» Джон замер. А потом коротко и устало усмехнулся. Конечно. Даже сообщение выглядело как упрёк. Лололошка внимательно следил за его лицом. — Что там? Джон молча протянул ему телефон. Лололошка пробежался глазами по сообщению, и выражение его лица сразу изменилось. Не резко — совсем немного. Но Джон заметил, как напряглась его челюсть. — Они всегда так разговаривают с тобой? — Обычно хуже. Ответ прозвучал слишком спокойно. Будто он давно привык. Наверное, так и было. Лололошка медленно поднял на него взгляд. И в его глазах появилось что-то тяжёлое. Не жалость. Скорее злость за него. — Джон… — Не начинай. — Я серьёзно. Он отложил телефон на стол и придвинулся ближе. Теперь между ними почти не осталось расстояния. — Ты не обязан каждый раз возвращаться туда, где тебе делают больно. Эти слова будто выбили воздух из лёгких. Потому что Джон никогда не смотрел на ситуацию так. Для него это всегда было чем-то неизбежным. Родители — это родители. Их нужно терпеть. Нужно соответствовать. Нужно продолжать пытаться. Даже если после каждого разговора чувствуешь себя снова маленьким и сломанным. Он медленно провёл рукой по шерсти котёнка и тихо спросил: — А если я всё равно продолжаю хотеть, чтобы они мной гордились? Лололошка смотрел на него долго. Очень долго. А потом осторожно коснулся пальцами его щеки, убирая прядь волос со лба. Движение было таким мягким, что у Джона моментально сбилось дыхание. — Тогда это не делает тебя слабым, — тихо сказал Лололошка. — Это делает тебя человеком. И именно после этих слов Джон почувствовал, как внутри что-то окончательно треснуло. Суббота наступила слишком быстро. Всю неделю Джон старательно делал вид, что предстоящий ужин его совершенно не волнует. Он уходил в работу с головой, задерживался за ноутбуком до поздней ночи, раздражался на всё подряд и особенно — на самого себя. Потому что Лололошка замечал. Замечал, как Джон всё чаще зависает взглядом в одну точку. Как нервно сжимает телефон после редких сообщений от матери. Как почти перестал нормально спать. И, что хуже всего, Лололошка ничего не говорил напрямую. Только оставался рядом. Слишком спокойно. Слишком правильно. От этого становилось ещё тяжелее. Утро субботы встретило город серым небом и холодным ветром за окнами. Квартира была непривычно тихой. Даже котёнок сегодня будто чувствовал настроение хозяина — не носился по комнатам, а спокойно лежал рядом на диване, наблюдая за Джоном большими сонными глазами. Сам Харрис стоял посреди спальни перед открытым шкафом уже минут десять. И ненавидел это. Ненавидел то, как сильно нервничает из-за обычного ужина. Хотя «обычным» он никогда не был. Для родителей любая встреча превращалась в проверку. В допрос. В очередную попытку напомнить Джону, каким он должен быть. Он медленно провёл рукой по вешалкам и достал тёмную рубашку. Идеальную. Конечно. Отец всегда ненавидел, когда Джон выглядел «небрежно». В памяти сразу всплыл один из вечеров детства — ему лет пятнадцать, он выходит к ужину в растянутом свитере после подготовки к олимпиаде, а отец даже не здоровается. «Ты выглядишь как человек без будущего.» Джон резко выдохнул и с силой захлопнул шкаф. Но сердце всё равно билось быстрее. Он переодевался медленно, будто специально тянул время. Чёрные брюки, рубашка, часы — всё привычное, аккуратное, правильное. Когда он посмотрел на себя в зеркало, внутри неприятно кольнуло. Снова идеально. Снова тот человек, которого родители хотели видеть. Холодный. Собранный. Удобный. Джон раздражённо отвёл взгляд. В этот момент в дверях спальни появился Лололошка. Он остановился, прислонившись плечом к косяку, и несколько секунд молча смотрел на него. На аккуратно застёгнутую рубашку. На напряжённые плечи. На лицо, которое снова стало слишком закрытым. И почему-то от этого взгляда Джону стало не по себе. — Что? — сухо спросил он. Лололошка медленно подошёл ближе. На нём были обычные домашние вещи Джона — свободная футболка и серые штаны, а волосы после душа всё ещё слегка влажные. Рядом с ним вся эта идеальная собранность Харриса ощущалась особенно искусственной. — Ты выглядишь так, будто идёшь не на ужин, а на казнь, — тихо сказал Лололошка. Джон коротко усмехнулся. Без веселья. — Разница не особо большая. Лололошка нахмурился. И это мгновенное выражение лица почему-то тронуло Джона сильнее, чем должно было. Потому что никто раньше не смотрел на него так после разговоров о родителях. Будто ему правда было не всё равно. — Джон… — Всё нормально. — Врёшь. Слишком спокойно. Слишком уверенно. Джон отвёл взгляд и начал поправлять манжеты рубашки, хотя они и так были идеальными. Просто чтобы чем-то занять руки. Потому что внутри всё неприятно дрожало. — Я справлюсь, — тихо сказал он. Лололошка несколько секунд молчал, наблюдая за ним. Потом вдруг подошёл совсем близко. Так близко, что Джон почувствовал тепло его тела даже сквозь ткань рубашки. — Я знаю, — так же тихо ответил Лололошка. — Но это не значит, что тебе не страшно. И эти слова неожиданно выбили почву из-под ног. Потому что Джон действительно боялся. Не самого ужина. Не отца. Не мать.. А того чувства, которое всегда оставалось после. Будто он снова недостаточный. Недостойный. Сломанный. Он медленно прикрыл глаза, чувствуя, как внутри снова начинает нарастать тяжесть. И в этот момент Лололошка осторожно коснулся его воротника. Поправил его чуть дрогнувшими пальцами. Совсем простое движение. Но у Джона моментально сбилось дыхание. — Вот так лучше, — тихо пробормотал Лололошка. Он всё ещё стоял слишком близко. И Джон ненавидел то, как сильно ему хотелось остаться здесь вместо того, чтобы ехать к родителям. В квартире было тепло. Спокойно. Пахло кофе и стиральным порошком от свежих вещей. На кровати спал котёнок, свернувшись маленьким пушистым клубком. А рядом был Лололошка. Человек, рядом с которым Джон впервые за много лет чувствовал себя не обязанным быть идеальным. — Я не хочу туда ехать, — признался он вдруг очень тихо. Слова сорвались сами. Почти шёпотом. Лололошка замер. А потом медленно поднял взгляд на него. И в этих глазах снова было столько понимания, что у Джона болезненно сжалось сердце. — Тогда не езжай. Джон нервно усмехнулся. — Всё не так просто. — Почему? Потому что это семья. Потому что он всё ещё хотел хоть раз услышать от родителей, что они им гордятся. Потому что какая-то часть его до сих пор надеялась заслужить любовь, которую должен был получать просто так. Но вслух он этого не сказал. Только устало потёр переносицу. — Если я не поеду, они не отстанут. Лололошка долго смотрел на него. Потом неожиданно тихо произнёс: — Хочешь, я поеду с тобой? И у Джона внутри всё замерло.