Прикованный (Альфабитс-4)

ЛЭНС Получасом ранее... – Давай поговорим о твоем будущем, – сказал Реджинальд. – Ты вот-вот получишь значительное наследство, которое обеспечит тебе уровень жизни, намного превосходящий тот, к которому ты привык. Тебе понадобится руководство, чтобы правильно им распорядиться. «Распорядиться». Ну да, конечно. Он просто хотел запустить свои жадные лапы в мое немалое состояние. Мой настоящий отец, слава богу, был достаточно мудр, чтобы не оставлять всё матери. – Я намерен и дальше следовать советам распорядителя траста. Мы разработали план, который меня полностью устраивает. Какая-то часть меня всё еще жаждала родительского одобрения. Эта часть подталкивала меня рассказать матери и Реджинальду о моих инвестиционных планах в деталях – чтобы они увидели, что я больше не ребенок и давно им не являюсь. Что я более чем готов к переменам в жизни и буду нести за них ответственность. Но это не имело бы значения. Всё было бы сделано не так, как сделал бы он, а значит – неправильно. Моя мать поджала губы, ставя чашку чая. – Лэнс, Реджинальд желает тебе только добра. Выбор твоего отца в пользу этого распорядителя был… приемлемым, полагаю, но неужели ты действительно хочешь, чтобы твоим будущим руководил кто-то, кто всего лишь «приемлем»? Прежде чем я успел броситься на защиту мистера Грегори, в комнату ворвался Бёртон с несвойственным ему возбужденным видом. – Мистер и миссис Максимилиан, – выдохнул он. Он кивнул мне: – Мастер Лэнс. – Что такое, Бёртон? – голос Реджинальда был резким; он не отличался терпением к тем, кто нарушал гладкое спокойствие его домашней жизни. Но когда он не стал отчитывать Бёртона словами, я понял: даже он почувствовал ненормальность ситуации. – Кто-то расспрашивает о юном мастере Спенсере. Мое сердце пропустило удар, а затем забилось часто-часто, наверстывая упущенное. – Его нашли? – с надеждой спросила мать. Это был первый за долгие годы признак того, что её действительно волнует исчезновение моего брата. Бёртон покачал головой. – Это какая-то правительственная следственная группа по делам оборотней. Говорят, они изучают его дело. Реджинальд встал, и всё его раздражение испарилось, когда он надел маску заботливого отца. Я ненавидел это выражение лица. В эти дни оно появлялось только тогда, когда кто-то брал у него интервью о сыне, пропавшем восемь лет назад. Мать метнула взгляд на Реджинальда и быстро привела свое лицо в соответствие с его мимикой. Было ли ей хоть каплю не всё равно? Или она действительно превратилась в простое зеркало Реджинальда? Как бы я ни надеялся на то, что кто-то возобновит дело Спенсера, наблюдение за их реакцией только подлило масла в огонь гнева, бушевавшего внутри меня годами. Я не мог не думать о том, что если бы они уделяли Спенсеру хотя бы десятую часть того внимания, которое дарили своим светским друзьям, ни у кого не было бы шанса украсть его у нас. И я был почти уверен, кого в этом винить, хотя тогда никого не заботило, что говорит убитый горем сводный брат. Это казалось самым очевидным в мире: протестующие против оборотней ворвались в его школу вскоре после его приезда. И тут он исчез. Полиция заявила, что тщательно проверила всех, но так ли это на самом деле? Это была политическая пороховая бочка – копаться в наэлектризованном напряжении между оборотнями и теми, кто хотел стереть нас с лица земли. Сочли ли они это слишком хлопотным делом? Даже когда на кону стояла жизнь ребенка? Может, эти следователи будут другими. Реджинальд и мать поспешили за Бёртоном, но я задержался еще на мгновение, чтобы совладать со своим лицом и эмоциями. Прошло восемь лет. Спенсера не нашли, они лишь изучают дело. Ни в чем нельзя быть уверенным; я должен был снова подготовить себя к разочарованию. Но я никогда не терял надежды. И не собирался начинать сейчас – не тогда, когда кто-то действительно заинтересовался его делом. Я проскользнул в дверь гостиной, когда Реджинальд и мать уже усаживались. Меня тут же обдал сильный аромат чистых оборотней. Отчетливый запах медведя и волка накрыл меня, напоминая о мире, существующем за пределами этого дома. Я заметил, как мать брезгливо сморщила нос. Она и Реджинальд пытались скрыть свою истинную природу за духами и хлоркой. Я привык к химическим запахам, заполнившим их дом, хотя был уверен, что они выжгли мою чувствительность в первые же пять минут. Однако эти двое были похожи на моих друзей – активистов-оборотней. Без масок. Не стесняясь. Они гордились тем, кто они есть. Я расправил плечи, прислонившись к каминной полке у двери. Я тоже гордился собой, хотя мне потребовалось время, чтобы принять свою сущность. В запахах этих двух следователей было что-то особенное. Что-то более притягательное, если на то пошло, чем у любого другого оборотня, которого я встречал раньше. Может, потому, что они были такими бескомпромиссными альфами? Большой парень источал ту спокойную уверенность, которая присуща некоторым альфам. Тот тип людей, к которым обращаешься, когда мир катится к чертям, потому что знаешь: как бы ни бушевала буря вокруг, они останутся непоколебимой скалой. Тот, что поменьше, волк, горел более яркой страстью. Он выглядел как альфа, который привык раздавать приказы и видеть, как их беспрекословно выполняют. Я никогда особо хорошо не реагировал на приказы. Его взгляд скользнул вверх-вниз по моему телу, и он облизнул губы. Мне стало интересно, что бы он сделал, если бы я сказал ему, что просить нужно вежливо и не забывать говорить «спасибо». Я был благодарен за это небольшое отвлечение, пока мать погружалась в свой пересказ событий, связанных с исчезновением Спенсера. Но когда она начала плакать – а я знал, что она может это сделать по щелчку пальцев, – я больше не выдержал. Я выпрямился, и слова сами вырвались у меня изо рта: – Избавь нас от этой драмы, мать. Скажи правду: ты замечаешь отсутствие Спенсера только тогда, когда приходит время для семейного портрета или выхода на гала-концерт. Реджинальд напрягся, его глаза, казалось, пытались прожечь во мне дыру. – Эти господа пришли сюда не для того, чтобы выслушивать твое неуважение, Лэнс. Если уж тебе необходимо влезть в эту встречу, я был бы признателен, если бы ты оставил свой сарказм при себе. Я стиснул челюсти и проглотил колкость, которая уже была на кончике языка. «Влезть»? Я обнаружил, что меня тянет к диванчику, на котором сидел волк. Это не имело смысла, но рядом с ним я чувствовал себя в безопасности. Тем не менее, я проигнорировал это чувство и сосредоточился на встрече. Поиск Спенсера был единственным, что действительно имело значение. Я оказался здесь сегодня только потому, что меня вызвали. Но я не мог сорваться так, как мне того хотелось. Мне нужно было, чтобы следователи видели во мне рассудительного взрослого, а не избалованного богатого щенка, привыкшего добиваться своего. Хотя это было далеко от истины, именно с таким ожиданием в мой адрес я жил всю жизнь. Реджинальд подхватил историю там, где остановилась мать. – Мы все опустошены, разумеется. За последние восемь лет боль не утихла. «Потому что она изначально не была сильной», – подумал я. – Спенсер – мой единственный наследник. Я был и остаюсь готов сделать всё возможное, чтобы обеспечить его благополучное возвращение. Мы сидели у телефона часами, днями, ожидая звонка. В конце концов, кому и зачем сдался такой ребенок, как Спенсер, если не ради денег? Но всё было напрасно. Всё, что я знаю, это то, что выкуп был готов, но они так и не явились. Это довольно досадно, если честно. Поскольку он отсутствует так долго, мы подумываем о найме суррогатной матери, чтобы гарантировать сохранение моей родословной. Марта уже немного в возрасте, чтобы снова вынашивать ребенка. Я поднялся и сделал шаг вперед, гнев полыхал во мне, как лесной пожар. – Спенсер – это больше, чем чертов наследник или кто-то, кто должен продолжать вашу гребаную фамильную линию! Он не взаимозаменяемый объект. Он человек со своей собственной ценностью. И что более важно – он мой младший брат! Ну вот, я это сделал. Я увидел блеск гнева, смешанный с удовлетворением в глазах Реджинальда. Он заставил меня выйти из себя. Заставил выглядеть тем самым неконтролируемым, бунтующим ребенком, которым он всегда меня выставлял. Мне нужно было убираться отсюда немедленно, иначе я окончательно потеряю доверие в глазах следователей. Я направился к выходу, но обернулся к двум альфам, которые пристально наблюдали за нашей семейной драмой. – Игнорируйте всё, что вам плетут эти фальшивые ублюдки. Если хотите узнать, каким был – и есть – мой брат, спросите меня. Спросите прислугу. Спросите его бывшего телохранителя. Другими словами, спросите любого из нас, кому было не всё равно и кто действительно его знал. У Бёртона есть мои контакты. Пожалуйста, не стесняйтесь звонить мне, когда закончите слушать их чушь. Меня трясло, когда я выбегал из комнаты – прочь из этого дома. Почему они до сих пор так сильно на меня влияли? Я думал, что давно смирился с их фальшью и эгоизмом. И у меня это неплохо получалось, пока дело касалось только меня самого. Я мог выставлять «стену» перед ними хоть целый день, но стоило зайти речи о Спенсере, как я снова превращался в того восемнадцатилетнего пацана, который только что потерял самого важного человека в своей жизни и даже не мог найти утешения в объятиях матери. Валет (парковщик) копался в телефоне, когда я вылетел с парадного крыльца. Он поднял глаза и в панике засуетился, пытаясь достать мои ключи. – Мистер Лэнс! Прошу прощения, никто не предупредил заранее. Я подгоню машину буквально за… – Лэнс! Я не узнал голос. Я обернулся и увидел того высокого, поджарого следователя-волка, который выбежал вслед за мной из двери. Его коротко стриженные темные кудряшки переливались на солнце… их так и подмывало взъерошить. Я хотел поговорить с ним, но не сейчас. Я не владел собой. Мне нужно было успокоиться. Я отвернулся и обнаружил, что парковщик исчез. Я вот-вот должен был остаться наедине с этим сногсшибательным следователем, и я был к этому не готов. Стресс захлестнул меня, вибрируя в костях. Зубы и ногти начали удлиняться, рыжие волосы на руках стали расти и бледнеть. Проклятье. Я перекидывался. Мой лис чувствовал мою тревогу и пытался помочь; сработали инстинкты – бежать и прятаться. Я не мог обернуться прямо перед этим человеком; только дети не умеют контролировать свои превращения. Но моему логическому мозгу было уже всё равно. Мир вокруг стал гигантским, а затем исчез, когда одежда рухнула на мое маленькое, покрытое мехом тельце. Ткань запуталась вокруг лап, и я тявкнул – клаустрофобия грозила накрыть меня с головой. Но тут пара больших теплых рук обхватила мое тело и быстро убрала ткань, освобождая меня. Грудь крупного мужчины рокотала, пока он шептал слова утешения, но я не мог их разобрать, слишком сосредоточенный на том, чтобы отдышаться. – Черт, – сказал он. Это я понял. – Я не хотел напугать тебя, Лэнс. – Его язык нежно коснулся моего имени. – Мне отнести тебя внутрь? Я попытался вскочить на ноги, но он крепко меня держал, так что мне пришлось яростно замотать головой; мои огромные уши захлопали по его груди. Я попытался обернуться назад, чтобы иметь возможность поговорить с ним, но мой лис был упрям, и я просто не мог ухватиться за ощущение того, каково это – быть человеком (мой триггер для обратного превращения). – Ладно, ладно. Не беспокойся, мы не пойдем назад, хорошо? Я кивнул, раздосадованный тем, что в облике зверя мое общение ограничено лишь «да» и «нет», пока он остается человеком. – Кстати, меня зовут Оззи. Оззи? Я чихнул от смеха. Этот парень был слишком сексуален для такого имени. Оззи – это имя для… клоуна или типа того. А не для здоровяка-альфы, на которого мне хочется запрыгнуть, взять под контроль его узел и… О. О черт. Вот почему он пах так по-особенному. Это не от обоих альф исходил этот запах, а от него. От Оззи. Он пах как ПАРА. Пальцы Оззи нежно погладили мои длинные уши, и у меня вырвалось вибрирующее урчание; мое тело обмякло от удовольствия. – Хочешь убраться отсюда? Мое тело слишком расслабилось, чтобы двигаться, поэтому я просто дернул ушами назад. Оззи рассмеялся. – Это было «да»? Один взмах ушами – «да», два – «нет». Я дернул ушами один раз. – Понял. Значит, пора сваливать. В этот самый момент парковщик подогнал мою машину. Он в замешательстве уставился на Оззи. Не было секретом, что мать и я – фенеки (Спенсер тоже), но считалось «неприличным» разгуливать в зверином обличье, так что большинство слуг никогда не видели наши пушистые стороны. Реджинальд был сипухой, что я знал только потому, что мать как-то раз об этом упомянула. Я водил синий Jeep Wrangler, который купил подержанным, к вящему неудовольствию матери. Пособие из моего траста было более чем достаточным, чтобы я мог жить один на уровне «выше среднего». Однако большую часть времени я старался жить скромнее. Мне не нужен был Мазерати или частный самолет, чтобы чувствовать себя счастливым. Если жизнь с Реджинальдом и матерью чему-то меня и научила, так это тому, что за деньги счастье не купишь. – Я так понимаю, это твоя машина? – спросил меня Оззи. Я дернул ушами один раз. – Я их заберу, – сказал Оззи и протянул руку за ключами. Парковщик посмотрел на меня, ожидая подтверждения. Я снова дернул ушами, прежде чем осознал, что он понятия не имеет о системе, которую мы с Оззи только что установили, поэтому я тявкнул и преувеличенно закивал головой в знак согласия. Парковщик пожал плечами и бросил ключи в ожидающую руку Оззи. – Не переживай, Лисёнок (Foxy). Я доставлю тебя в безопасное место. Я фыркнул на это прозвище, но прижался к нему. Как только я снова приму человеческий облик, я обязательно скажу ему, что не волнуюсь, потому что знаю – с ним я в безопасности. Я задрожал от волнения, представляя, как прижму свои человеческие ладони к его небритым щекам и сообщу ему, что он – моя пара. А потом я зацелую его до беспамятства. И после этого он поможет мне найти моего брата. Кажется, всё наконец-то будет хорошо.