Правила хорошего тона

***

После вечера в прачечной Джемин надеялся, что неловкость между ними станет очевидной, почти осязаемой — такой, что ее можно будет резать ножом. Он ожидал, что Джено будет избегать его, что они начнут ходить кругами по дому, как два кота, случайно загнанные в одну комнату. Ничего подобного не произошло. За завтраком на следующее утро Джено вел себя так, словно ничего не случилось. Сидел на своем обычном месте — во главе стола, рядом с Миной, которая щебетала о букетах и ленточках. Косил глазами на тарелку Джемина ровно настолько, насколько это позволяли приличия, и ни разу не упомянул прачечную. Или рубашку. Или то, как Джемин застегивал пуговицы дрожащими пальцами. Но кое-что изменилось. Джено перестал здороваться с ним. Вообще. Раньше это был кивок, иногда короткое «доброе утро». Теперь Джено просто смотрел на него, когда они встречались, и молчал. Не отводил взгляд первым. Не улыбался. Просто стоял и смотрел, пока Джемин не находил предлог уйти. Это было хуже, чем любая грубость. Хуже, потому что в этом молчании читалось слишком много. Требование. Терпение. Знание того, что рано или поздно Джемин сам сделает шаг, если Джено будет ждать достаточно долго. И самое ужасное — он, кажется, был прав.

***

Четвертый день пребывания Джемина в родительском доме начался с того, что мать разбудила его в семь утра. — Примерка, — объявила она, распахивая шторы с такой энергией, что Джемин зажмурился. — Мине нужно, чтобы ты присутствовал. Жених тоже будет. Ты же хочешь поддержать сестру? Джемин хотел спать. Джемин хотел завернуться в одеяло и не вылезать до обеда. Но он кивнул, потому что отказывать матери и сестре в их «свадебном безумии» было себе дороже. Час спустя он стоял в ателье на окраине города — в помещении с высокими потолками, панорамными окнами и запахом свежей ткани и кофе. Мина кружилась перед зеркалом в платье, которое стоило больше, чем его аренда за полгода, а вокруг нее суетились три портнихи с булавками в зубах. Джено сидел в кресле у окна с планшетом в руках. Черный свитер с высоким воротом, брюки стрелкой, идеальный пробор в волосах — он выглядел так, будто сошел со страниц глянцевого журнала, а не приехал на примерку в провинциальное ателье. — Как тебе? — спросила Мина, поворачиваясь к Джемину. Ее глаза сияли. Она выглядела счастливой — по-настоящему, беззаботно, так, как Джемин не видел ее с детства. — Потрясающе, — честно ответил он. — Ты прекрасна. Мина рассмеялась и снова закружилась, и на мгновение Джемин почти забыл о напряжении последних дней. Почти. — Джено, милый, иди сюда, — позвала Мина, протягивая руку. — Я хочу посмотреть, как мы будем выглядеть вместе. Джено отложил планшет, поднялся с места — медленно, с той ленивой грацией, которая, как заметил Джемин, была свойственна всем его движениям. Подошел к Мине, встал за ее спиной, положил руки на ее талию. Зеркало напротив отражало их обоих — красивую пару, идеальную картинку, которую можно было продавать журналам. Джено улыбнулся Мине в отражении. Тепло. Нежно. Как и полагается жениху. А потом его взгляд скользнул в сторону. Переместился на пару метров влево. На Джемина, который стоял у стойки с образцами тканей, перебирая ленты, потому что не знал, куда девать руки. Улыбка на губах Джено не дрогнула. Она просто изменила адресата. И снова — этот взгляд. Слишком долгий. Слишком тяжелый. Словно Джено пробовал его на вкус, не торопясь, зная, что никто не заметит. Джемин опустил глаза, уткнувшись в ленты, и почувствовал, как запылали уши. К счастью, Мина была слишком занята собой, чтобы заметить.

***

После примерки они втроем поехали обедать в ресторан на набережной. Мать осталась в ателье договариваться об изменениях, отец, по своему обыкновению, отмазался — сослался на встречу, которой, вероятно, не существовало. Ресторан был почти пустым в будний день, и их посадили у окна с видом на замерзшую реку. Снег за окном все еще шел — мелкий, колючий, бесконечный. Мина заказала салат и белое вино. Джено — стейк и красное. Джемин — пасту и черный чай, потому что пить в компании жениха сестры, который смотрит на него так, будто раздевает взглядом, казалось плохой идеей. — Ты завтра свободен? — спросила Мина, жуя рукколу. — Более или менее, — ответил Джемин. — Планировал навестить одноклассников. — Отлично, тогда передумай. Нам нужна твоя помощь с рассадкой гостей. Ты же знаешь всех этих троюродных дядь, которые перессорятся, если их посадить рядом. — Я не… — Пожалуйста, — Мина сложила руки в умоляющем жесте. — Джено вредничает и говорит, что ему все равно, но мы обе знаем, что это не так. Джено поднял бровь. — Я не вредничаю. Я просто считаю, что твоя тетя Ирэн и дядя Сон в одной комнате — это рецепт катастрофы. — Вот видишь! — Мина торжествующе указала на него вилкой. — Ему не все равно. Так что давай, помогай. Джемин вздохнул. Сопротивляться сестре в свадебном режиме было бесполезно. — Хорошо. Завтра. — Ты лучший, — Мина чмокнула его в щеку через стол, оставив след от помады, который Джемин поспешно стер салфеткой. Джено наблюдал за этой сценой с видом человека, который смотрит документальный фильм о далеких, незнакомых ему традициях. А потом, когда Мина отвлеклась на телефонный звонок (подружка невесты, очередной кризис с туфлями), он вдруг наклонился к Джемину и тихо спросил: — Ты всегда делаешь то, что тебя просят? Голос был низким, почти шепотом — Мина не услышала бы, даже если бы не говорила по телефону. Джемин замер. Палочка для еды застыла на полпути ко рту. — Что? — Ты сказал «хорошо» через пять секунд после того, как она попросила, — пояснил Джено, не отводя взгляда. —Без условий. Даже не вздохнул. — Это моя сестра, — осторожно ответил Джемин. — Она выходит замуж. — Значит, да, — Джено кивнул, словно подтвердил свою собственную теорию. — Интересно. И снова откинулся на спинку стула, взял бокал с вином и сделал глоток, не сводя глаз с Джемина поверх темно-красной жидкости. Джемин доел пасту, не чувствуя вкуса.

***

Вернувшись домой, он заперся в своей комнате и уставился в потолок. В груди неприятно свербело — смесь тревоги и чего-то еще, чему он отказывался давать имя. Ему нужно было отвлечься. Он открыл ноутбук и зашел в соцсети — сначала проверил ленту, потом случайно (якобы случайно) нашел страницу Джено. Там было мало личного — фотографии интерьеров, которые он, видимо, проектировал (Джено был архитектором, как Джемин узнал от Мины), несколько снимков из поездок, ни одного фото с людьми. Кроме одного. Фотография была старой, судя по качеству — сделана года три-четыре назад. На ней была компания человек в десять, все в лыжных костюмах, на фоне заснеженных гор. Джено стоял с краю, в темно-синей куртке, и улыбался — впервые Джемин видел на его лице что-то похожее на настоящую, незащищенную радость. Настоящую улыбку. Он вгляделся в лица остальных. Никого не узнал. Но что-то в позе Джено — расслабленной, почти беззаботной — заставило сердце Джемина сжаться. Этот человек, прячущийся за мраморной маской, когда-то был другим. Или мог быть другим. Джемин захлопнул ноутбук, чувствуя себя вуайеристом. — Это ненормально, — сказал он вслух пустой комнате. — Ты ненормальный. Он не был уверен, к кому из них двоих обращался.

***

На пятый день случилось то, что Джемин позже назовет «инцидентом с озером». Фотограф, нанятый для свадьбы, предложил сделать предварительную фотосессию на природе. Местом выбрали замерзшее озеро в получасе езды от дома — место, где они с Миной в детстве катались на коньках и где теперь должна была пройти церемония, если погода не подведет. Мина была в восторге. Джемин — нет. Не потому, что он не любил холод или фотографии, а потому, что знал: Джено тоже будет там. И он был. Они приехали двумя машинами: Мина с фотографом, визажистом и кем-то еще на одной, Джемин с Джено на другой. Потому что Мине «нужно было обсудить концепцию съемки», а Джемин «все равно едет в том же направлении». Дорога была скользкой, снегопад усилился, и Джемин провел все сорок минут поездки, сжимая ремень безопасности и стараясь не смотреть на профиль Джено, подсвеченный приборами. — Расслабься, — сказал Джено, не поворачивая головы. — Я хорошо вожу. — Я не сомневаюсь, — ответил Джемин, сжимая ремень еще сильнее. — Я просто не люблю зимние дороги. — Ты много чего не любишь, — заметил Джено, и в его голосе прозвучало что-то, похожее на усмешку. Джемин предпочел не отвечать. Озеро было красивым — прямо как на открытках. Гладкий лед, припорошенный свежим снегом, окруженный соснами в белых шапках. Небо прояснилось, и солнце, низкое зимнее солнце, отбрасывало длинные голубоватые тени. Мина выскочила из машины первой, раскрасневшаяся, счастливая, и принялась позировать перед камерой, пока визажист поправлял ее макияж. Фотограф — молодой парень с бородой и бесконечным энтузиазмом командовал «Повернитесь! Еще! Теперь обнимитесь!» Джено подчинялся без видимого удовольствия. Он стоял позади Мины, обнимал ее за талию, целовал в щеку, шептал что-то на ухо — и на всех этих фотографиях выглядел как идеальный жених. Теплый. Внимательный. Влюбленный. Джемин стоял в стороне, сжимая в руках большой белый плед — реквизит для следующего кадра — и наблюдал. Горло сжималось от чувства, которое он отказывался признавать. Это не его ревность. Это… беспокойство за сестру. Да. Просто беспокойство. — Джемин! — крикнула Мина, махнув рукой. — Иди сюда, ты нужен для группового фото! Он нехотя приблизился. Фотограф усадил его на скамейку рядом с каким-то братом — двоюродным вроде, которого Джемин почти не знал, и начал щелкать. — Теперь жених и брат невесты! — скомандовал он через пять минут. — Встаньте рядом, типа дружески. Джено подошел к нему. Встал так близко, что Джемин почувствовал запах его парфюма — древесный, с нотками бергамота и чего-то пряного, напоминающего кардамон. — Улыбнись, — тихо сказал Джено, глядя в объектив. — Ты выглядишь так, будто идешь на похороны. — Я улыбаюсь, — сквозь зубы ответил Джемин. — Это не улыбка. Это гримаса. Фотограф щелкнул три раза. — Отлично! А теперь повернитесь друг к другу. Джено развернулся, и Джемин понял, что они стоят лицом к лицу на расстоянии вытянутой руки. Слишком близко. Слишком лично. — У тебя снег на ресницах, — сказал Джено. И потянулся рукой к его лицу. Джемин замер. Пальцы Джено — в тонких кожаных перчатках — коснулись его щеки, провели по скуле, задержались на уголке глаза. Аккуратно стряхнули снежинку. — Замерз? — спросил Джено, не убирая руку. Его голос был таким тихим, что никто, кроме Джемина, не мог его услышать. — Немного, — выдавил Джемин. — Тебе нужно лучше одеваться. — Я одет нормально. — Нет, — Джено покачал головой. Медленно. Почти с сожалением. — Не нормально. Он наконец убрал руку, но его взгляд остался — тяжелый, прожигающий, приклеенный к лицу Джемина с таким вниманием, будто он собирался рисовать его портрет по памяти. Фотограф крикнул: «Еще раз! Теперь посмотрите в камеру!» Джено послушался. Джемин — нет. Он смотрел на снег у своих ног, пока не почувствовал, что земля перестала уходить из-под ног.

***

К вечеру того же дня Мина объявила, что уезжает в соседний город за цветами для пробной композиции. Поездка должна была занять несколько часов — туда и обратно, плюс встреча с флористом. Она предложила Джемину поехать с ней, но он отказался, сославшись на головную боль. Головная боль была не совсем ложью. Оставшись один в большом доме (родители уехали в театр), Джемин попытался заняться чем-нибудь обычным. Посмотреть фильм. Почитать книгу. Позвонить другу. Ничего не помогало. Мысли цеплялись за одно и то же — лицо Джено, его голос, его пальцы, стряхивающие снег. Тепло его дыхания на своей щеке. — Это просто гормоны, — сказал он себе в зеркало в ванной. — Ты не видел никого нормального несколько месяцев. У тебя паранойя. И воображение работает слишком активно. Он лег в кровать в десять вечера, выключил свет и закрыл глаза. В час ночи он проснулся от жажды. Горло пересохло, в комнате было душно — система отопления работала на полную. Джемин сбросил одеяло, натянул первую попавшуюся футболку и вышел в коридор. Ноги босиком ступали по холодному полу, пока он спускался на первый этаж, в кухню. Зажигать свет он не стал — луны за окнами хватало, чтобы видеть очертания мебели. Он достал из холодильника бутылку воды, налил в стакан и уже поднес к губам, когда почувствовал чужое присутствие. — Тоже не спится? Джемин вздрогнул так сильно, что вода расплескалась на пальцы. Джено сидел в темном углу кухни, в кресле у окна, которое днем использовалось для утреннего кофе. На нем не было ни пиджака, ни даже рубашки — только тонкая черная футболка с коротким рукавом, открывающая руки, которые, как с удивлением заметил Джемин, были мускулистыми. В одной руке Джено держал бокал с янтарной жидкостью. Виски, судя по запаху. — Прости, не хотел тебя напугать, — сказал он, но по голосу было понятно, что он не извиняется ни капли. — Ты что здесь делаешь? — спросил Джемин, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — В темноте. — Пью. Думаю, — ответил Джено. Он не сделал ни глотка, просто смотрел на содержимое бокала, кружа его. — Мина рассказывала, что ты не спишь по ночам. — Мина много чего рассказывает. — Правда? — Джено поднял взгляд, и в тусклом свете луны его лицо выглядело высеченным из мрамора — жесткое, красивое, пугающее. — А я думал, что она слишком занята своими цветами и платьями, чтобы замечать такие мелочи. Он сделал паузу. Глотнул виски. — Я тоже много чего замечаю, Джемин. По телу Джемина пробежала дрожь, не имеющая никакого отношения к холоду. Он должен был уйти. Просто поставить стакан, развернуться и вернуться в свою комнату. Запереть дверь. Вставить наушники. Притвориться, что этого разговора никогда не было. Но он не ушел. Он сделал шаг вперед. Потом еще один. И сел на стул напротив Джено, на расстоянии полуметра. — Что ты хочешь? — спросил он, глядя прямо в глаза напротив. — Честно. В темноте кухни, в тишине пустого дома, где все стены помнили их шаги, было трудно лгать. Джено поставил бокал на стол. Наклонился вперед, положив локти на колени. Их лица разделяло теперь меньше фута. — Я хочу понять, — сказал он очень тихо, почти шепотом. — Почему ты смотришь на меня так, будто я уже сделал тебе больно. — Я на тебя так не смотрю. — Смотришь, — возразил Джено, и в его голосе, впервые за все время, прозвучало что-то живое. Не маска. Не вежливость. Боль. Или, может быть, гнев. Или тоска. Джемин не мог разобрать. — Ты смотрел на меня с первого дня, как на удар ножом, который еще не случился, но обязательно случится. Почему? Джемин молчал. Его сердце колотилось так сильно, что, наверное, Джено мог его слышать. — Ты не ответил, — напомнил Джено. — А ты не заслужил ответа. Слова вырвались раньше, чем Джемин успел их остановить. В тишине они прозвучали резко, почти грубо. Джено не отшатнулся. Не обиделся. Наоборот — его глаза сузились, в них вспыхнуло что-то похожее на интерес. — Не заслужил, — повторил он медленно, пробуя слово на вкус. — А чего я, по-твоему, заслужил, Джемин? Джемин встал. Резко, так что стул качнулся. Не потому, что он злился. А потому, что если бы он остался сидеть еще хоть на секунду, то сказал бы что-то, что нельзя будет забрать назад. — Спокойной ночи, Джено. Он развернулся и пошел к выходу из кухни, чувствуя на спине тяжелый взгляд. — Ты ничего не боишься? — донеслось ему вслед, когда он уже взялся за дверную ручку. — Боюсь? — переспросил Джемин, не оборачиваясь. — Я вижу, как ты дрожишь каждый раз, когда я подхожу близко. Это страх? Или что-то другое? Джемин сжал ручку так, что побелели костяшки. — Угадай. Он вышел в коридор и почти побежал наверх, в свою комнату, захлопнул дверь и запер ее на замок. Прислонился спиной к холодному дереву и закрыл глаза. Сердце билось где-то в горле. Он не хотел бежать. Он хотел вернуться.