Правила хорошего тона

***

Свадебная суматоха накрыла дом с утра. Джемин проснулся от того, что мать орала в трубку на кого-то из поставщиков, Мина рыдала в гостиной из-за того, что «эти идиоты перепутали оттенок розового», а отец, вооружившись дрелью, чинил что-то в столовой с таким видом, будто это был последний оплот его мужского достоинства. К полудню хаос только усилился. Приехала подружка невесты на полчаса раньше назначенного и закатила истерику, потому что её платье оказалось на размер меньше. Примчался курьер с какими-то коробками — и немедленно был послан обратно, потому что в коробках лежало не то. Мать Джемина и Мины — женщина с нервами из титана — впервые за всё время сорвалась на отца, и они полчаса выясняли отношения на кухне шёпотом, чтобы Мина не слышала. Джемин всё это время прятался в своей комнате, свернувшись клубком на кровати, и слушал голоса из коридора как далёкий гул прибоя. Он почти не спал прошлой ночью. Каждый раз, когда он закрывал глаза, перед ним вставало лицо Джено в темноте кухни. Его слова. Его взгляд — тот самый, от которого подкашивались колени. «Это страх? Или что-то другое?» Джемин не знал ответа. Или знал, но боялся произнести его даже про себя. Он перевернулся на другой бок, уткнулся лицом в подушку и заставил себя думать о чём-то другом. О Мине. О завтрашнем дне. О том, что чуть больше чем через сорок восемь часов он сядет в поезд и уедет — далеко, в свою нормальную жизнь, где нет мраморных лиц и рук, снимающих снег с ресниц. Там всё станет как прежде. Там он забудет. В пять часов вечера в доме внезапно наступила тишина. Это было так неожиданно, что Джемин сначала не поверил своим ушам. Он выглянул в коридор — и увидел, что дверь в спальню Мины открыта, а сама комната пуста. — Что случилось? — спросил он, спускаясь вниз. Мать стояла в прихожей с пальто в руках, её лицо было бледным, но решительным. — Я звонила в банк, и мне сказали, что перевод на оплату ресторана завис. — Она говорила быстро, почти скороговоркой. — Мина поехала с ними разбираться. — С кем — с ними? — С подружками. И с отцом. И с тётей Ирэн, потому что у неё есть знакомый в этом банке. — Мать вздохнула. — Это займёт несколько часов. Джемин, ты останешься за главного, если что? А мне нужно в ателье — с этим проклятым платьем… — Мам, я… — Отлично, спасибо, ты мой герой. Она чмокнула его в щеку (второй раз за неделю — свадебный рекорд) и вылетела за дверь, оставив после себя запах духов и растворявшийся в сумерках силуэт. Джемин остался один. Нет. Не один. Снова. Он услышал шаги наверху. Медленные, тяжёлые, уверенные. Кто-то ходил по коридору второго этажа — там, где была спальня Мины и Джено. Сердце рухнуло вниз. Он ждал, что Джено тоже уедет — на встречу с кем-нибудь, по делам, куда угодно. Он молился об этом про себя всё утро. Но молитвы, видимо, не дошли. Шаги приблизились к лестнице. Джемин стоял в холле, не в силах двинуться с места, словно примерз к паркету. Он смотрел, как появляются сначала ноги в чёрных брюках, потом торс в серой рубашке с закатанными рукавами, потом лицо. Джено не улыбнулся. Не поздоровался. Просто остановился на нижней ступеньке, держась одной рукой за перила, и посмотрел на Джемина сверху вниз. Никто не говорил ни слова. Тишина в доме была такой густой, что Джемин слышал собственное дыхание — прерывистое, слишком частое для человека, который просто стоит в пустой прихожей. — Уехали все, — сказал наконец Джено. Это не был вопрос. — Да, — кивнул Джемин. — Надолго? — На несколько часов. Джено сошёл с последней ступеньки. Сделал шаг вперёд. Потом ещё один. Джемин автоматически отступил, но холл был не бесконечным — через мгновение его лопатки упёрлись в стену. — Ты всегда отступаешь, когда я приближаюсь, — тихо сказал Джено. — Знаешь, что это делает? Джемин покачал головой, хотя внутри всё кричало: «Не спрашивай, не спрашивай, просто уйди». — Заставляет меня хотеть подойти ещё ближе. Рука Джено поднялась, легла на стену рядом с головой Джемина — не касаясь, но блокируя любой путь к отступлению. Вторая рука зависла в воздухе между ними, как вопрос, на который Джемин боялся ответить. — Я могу уйти, — сказал Джено, и его голос был низким, почти вкрадчивым. — Скажи «нет», и я уйду в свою комнату и не выйду, пока они не вернутся. Скажи «отойди», и я отойду. Одно слово, Джемин. В его глазах не было обещания. Было предупреждение. — Скажи хоть что-нибудь, — попросил он. Джемин смотрел на него. На линию его челюсти, на родинку в углу глаза, на прядь волос, упавшую на лоб. Он думал о Мине. О свадьбе завтра. О том, что будет, если он сейчас не скажет то единственное слово, которое может всё остановить. «Нет». «Отойди». «Пожалуйста, оставь меня в покое». Он открыл рот. Вместо этого — ничего. Джено ждал целую вечность — или три секунды, Джемин не мог сказать. А потом его лицо изменилось. Что-то сломалось в этой мраморной маске, и под ней оказалось не спокойствие и не отстранённость, а голод — такой сильный, что у Джемина перехватило дыхание. Поцелуй был не нежным. Джено вжал его в стену так, что Джемин ударился затылком об обои, но не почувствовал боли — только жар, только давление, только пальцы, вцепившиеся в его подбородок и запрокинувшие его голову выше. Он не умел целоваться в ответ — или разучился, — но его губы раскрылись сами, без разрешения, и Джено нырнул внутрь, как в пропасть, глубоко, жадно, совсем не так, как целует чужой жених на пустых кухнях. Руки Джемина, которые до этого висели вдоль тела как плети, поднялись сами собой — вцепились в рубашку Джено, в его плечи, в его спину, где ткань была слегка влажной от пота, а мышцы — твёрдыми, как камень. Джено отстранился ровно настолько, чтобы выдохнуть ему в губы: — Иди сюда. И потянул его за руку не в сторону лестницы — в сторону кухни. Джемин шёл, потому что его ноги перестали его слушаться. Или потому что он всегда хотел именно этого — с того самого первого дня, когда серая рука легла на кружку, когда холодные пальцы сжали его ладонь на вокзале. Он бежал от этого целую неделю, но бежал по кругу, который всегда приводил обратно в ту же точку — лицом к лицу с Джено. Кухня встретила их сумерками и запахом заварного чая, который заварили утром и забыли. Джено толкнул Джемина к столешнице — не грубо, но твёрдо, беря инициативу так же естественно, как дышал. — Залезай, — сказал он, касаясь пальцами его бёдер. Джемин не подумал, что это приказ, пока не выполнил его. Он поднялся на столешницу — холодная поверхность обожгла ладони через тонкую ткань домашних штанов, но он почти не заметил. Ноги повисли в воздухе, и в следующую секунду Джено уже стоял между ними, вжимаясь бёдрами во внутреннюю сторону его бёдер, раздвигая их шире, чем нужно, шире, чем было комфортно, шире, чем полагалось двум мужчинам, один из которых завтра женится на его сестре. Руки Джено легли на его талию — горячие, требовательные, пальцы вдавились в кожу через тонкую футболку, и Джемин понял, что дрожит. Не от холода. Не от страха. Или от страха тоже, но не того, который заставляет бежать, а того, который приковывает к месту и заставляет хотеть большего. — Ты всё ещё не сказал «нет». — Я не скажу, — выдохнул Джемин. И это было первое честное слово, которое он произнёс за всю неделю. Джено сжал челюсть. Его глаза потемнели — Джемин видел это даже в полумраке кухни. Он снова поцеловал его, но иначе — медленнее, глубже, почти мучительно, водя языком по его нижней губе, кусая, облизывая, пробуя на вкус как что-то, чего ждал слишком долго. Его руки скользнули ниже — с талии на бёдра, с бёдер под край футболки. Пальцы коснулись голой кожи живота, и Джемин выгнулся дугой, потому что эти прикосновения были как электричество — разряд за разрядом, от позвоночника к кончикам пальцев, от пальцев к самым глубоким, самым постыдным уголкам сознания. Джено оторвался от его губ, провёл носом по его щеке, по челюсти, уткнулся в шею — и вдохнул. Просто стоял и дышал им, как наркотиком. — Я знал, что ты будешь так пахнуть, — прошептал он. — Я знал. Джемин хотел спросить, как — откуда — когда, но не успел, потому что Джено вдруг подхватил его за бёдра — сильным, резким движением, срывая со столешницы, и Джемин инстинктивно обхватил его ногами, повис на нём, как коала на дереве, вцепившись в плечи. — Что ты… — начал он. — А сам как думаешь, — ответил Джено, неся его через гостиную. Шаги были тяжёлыми, размеренными. Каждый шаг отдавался в теле Джемина толчком — между ног, в низ живота, в то место, которое уже горело огнём и требовало внимания. Он чувствовал, как напряжены мышцы Джено под его пальцами, как вздымается его грудь, как бьётся его сердце — так же быстро и хаотично, как у самого Джемина. Лестница. Ступенька. Ещё ступенька. Джемин закрыл глаза, потому что боялся открыть их — боялся увидеть дверь, в которую они войдут. Боялся, что его желание окажется сильнее совести. Второй этаж. Коридор. Скрип половиц. Джено остановился. — Открой глаза, — сказал он. Джемин открыл. Они стояли перед дверью в спальню Мины и Джено. Туда, где их кровать ждала их этой ночью — и каждую следующую ночь после завтрашнего дня. Туда, где пахло её духами, где лежали её вещи, где на тумбочке стояла её фотография в рамке. Джено толкнул дверь плечом. Она открылась с тихим скрипом. — Ты с ума сошёл.., — прошептал Джемин, хотя его ноги сжимали бока Джено крепче, чем когда-либо. — Да, — согласился Джено, переступая порог. — Уже давно. Он опустил Джемина на кровать — на их кровать, на те самые простыни, которые пахли лавандой и Миной. Света в комнате не было, только уличные фонари за занавесками отбрасывали на потолок размытые оранжевые пятна. Джено навис над ним, стоя на коленях по обе стороны от его бёдер, сжимая в кулаках край его футболки. — Ещё не поздно остановиться...Я правда уйду. Я никогда к тебе больше не прикоснусь. — сказал он, и в его голосе впервые прозвучала мольба. Джемин смотрел на него снизу вверх. На тени под глазами, на дрожащие пальцы, на всё то, что Джено прятал за маской целую неделю — уязвимость, отчаяние, что-то тёмное и безнадёжное, что не умещалось в образ идеального жениха. Он мог бы сказать «нет». Мог бы вывернуться, сбежать, сесть в поезд сегодня ночью и забыть этот вечер как страшный сон. Но он не хотел забывать. Он хотел помнить каждую секунду. Джемин поднял руку и медленно — давая себе последнюю возможность остановиться — потянул Джено за ворот рубашки вниз, к себе. Их губы встретились в темноте комнаты, которая никогда больше не будет только Мины.

***

Рубашка Джено расстегнулась под пальцами Джемина не сразу — пуговицы застревали в петлях, пальцы скользили, потому что Джемин не мог перестать дрожать. Джено не торопил. Он стоял на коленях над ним, позволяя раздевать себя, и смотрел на лицо Джемина так, будто запоминал каждую чёрточку — изгиб бровей, прикушенную губу, тени под глазами, которые стали темнее за эту неделю. Когда ткань наконец соскользнула с плеч, Джемин провёл ладонями по его груди — там, где под кожей перекатывались мышцы, где у ключиц темнели две маленькие родинки, где ниже живота начиналась едва заметная дорожка тёмных волос, уходящая за пояс брюк. Джено вздохнул — коротко, сквозь зубы — и его веки дрогнули. — Теперь ты, — сказал он тихо и потянул футболку Джемина вверх. Тот поднял руки, позволяя снять её, и на секунду оказался полностью открытым — бледная кожа в тусклом свете фонарей, тонкие рёбра, выступающие при вдохе, розовые соски, сжавшиеся от холода или от взгляда, Джемин не знал. Джено замер, глядя на него, и медленно провёл кончиками пальцев от ключиц вниз, до пупка, до косточек таза, выглядывающих из-за резинки штанов. — Я представлял это, — прошептал он. — Всю неделю. Каждую ночь. Джемин хотел ответить, что тоже — каждую ночь, каждый день, каждую минуту, — но слова застряли в горле, потому что Джено наклонился и поцеловал его шею — не губами, а открытым ртом, языком, влажно и горячо, от мочки уха до яремной впадины. Зубы царапнули кожу там, где бился пульс, и по телу Джемина прошла волна — от затылка до пяток, заставляя его выгнуться и вцепиться в плечи Джено. Он не знал, что его шея такая чувствительная. Не знал, что на неё можно так реагировать — стонами, срывающимися с губ раньше, чем успеваешь их поймать. Джено услышал и сделал это снова, сильнее, оставляя след, о котором утром придётся врать. — Джено… — выдохнул Джемин. — Да, — отозвался тот, не отрываясь от его кожи. — Я хочу слышать, как ты произносишь моё имя. Рука Джено скользнула ниже, накрыла пах Джемина через ткань штанов, и тот задохнулся, потому что даже через слой хлопка прикосновение было невыносимым — слишком долгожданным, слишком правильным. — Ты уже твёрдый, — констатировал Джено, и в его голосе не было насмешки — только удовлетворение, дикое и голодное. — Для меня. Он стянул штаны Джемина вместе с бельём одним движением — резким, нетерпеливым — и Джемин остался полностью обнажённым на простынях, пахнущих лавандой и его сестрой. На секунду его накрыла волна стыда — такой острой, что захотелось прикрыться, свернуться клубком, исчезнуть. Но Джено не дал. — Не прячься, — сказал он, разводя его колени в стороны и ложась между ними, опираясь на локти. — Не сейчас. Не от меня. Его дыхание касалось внутренней стороны бедра Джемина — горячее, прерывистое. Поцелуй опустился на кожу там, где она была тоньше всего, где синева вен проступала сквозь бледность. Джемин закусил тыльную сторону ладони, чтобы не закричать — слишком громко, слишком рано. Джено целовал его бёдра — долго, не торопясь, прокладывая дорожку от колен к паху и обратно, обводя языком косточки таза, покусывая нежную кожу у основания. Каждый раз, когда он приближался к тому месту, где член Джемина лежал, влажный от смазки, которую тот выделял сам, Джемин сжимался в ожидании. Но Джено уходил в сторону. И возвращался. И снова уходил. — Ты издеваешься, — простонал Джемин, выгибаясь, пытаясь поймать его рот, прижаться, получить хоть какое-то облегчение. — Немного, — согласился Джено, поднимая голову. Его губы блестели в темноте. — Ты слишком вкусно реагируешь, чтобы я останавливался. — Я сейчас взорвусь, не начиная. — Тем лучше, — усмехнулся Джено. — Тогда первый раз будет долгим. Он слегка приподнялся, стянул с себя брюки и бельё одним движением, и Джемин увидел его — всего, с ног до головы в тёплом оранжевом свете фонарей. Широкие плечи, узкие бёдра, член, твёрдый и влажный на конце, прижатый к животу. Джемин сглотнул, чувствуя, как его собственное тело откликается — ещё сильнее, ещё требовательнее. Но Джено не спешил. Он опустился на колени на край кровати — и положил ладони на внутреннюю сторону бёдер Джемина. Развёл их шире. Намного шире. До предела, до почти болезненной растяжки, до того самого звука — тихого, влажного, когда мышцы сдаются и открывают то, что должно было оставаться закрытым. Джемин замер. Джено наклонился ниже. Губы вновь коснулись внутренней стороны бедра, Джено целовал его бёдра — ещё и ещё, опускаясь всё ниже, минуя пах, приближаясь к тому месту, которого никто так никогда… — Нет, — вырвалось у Джемина, прежде чем он успел подумать. — Ты не будешь… — Буду, — сказал Джено, и голос его был низким, почти рычащим. — Если ты позволишь. Он поднял голову, и в отсветах фонарей Джемин увидел его глаза — потемневшие, почти чёрные, без тени игры. В них была мольба. И обещание. И что-то ещё — опасное, запретное, от чего воздух в лёгких превращался в бензин. Джемин не сказал «нет». Не сказал «да». Он просто развёл колени шире — настолько, насколько мог. И закрыл глаза. Дыхание Джено коснулось его входа — горячее, прерывистое. Один вдох. Второй. А потом язык — влажный, твёрдый, неожиданно длинный — провёл по сжавшимся мышцам от низа вверх, медленно, почти издевательски. Звук, который издал Джемин, не был похож ни на стон, ни на всхлип. Это было что-то среднее — сдавленное, дикое, вырвавшееся из самой глубины горла, туда, где не живут мысли, только инстинкты. Джено замер на секунду — и повторил. Теперь не просто провёл, а надавил, вжимаясь языком в складки кожи, размазывая слюну, размягчая, подготавливая. Кончик языка упёрся в тугое кольцо мышц, и Джемин вцепился в простыни, чувствуя, как всё тело сводит судорогой. Он никогда не думал об этом. Никогда не представлял. Никогда не хотел — или хотел, но запрещал себе даже подумать, потому что это было слишком интимно, слишком грязно, слишком много. Сейчас ему было плевать. Язык Джено проник внутрь — мягкий, но настойчивый, живой и пульсирующий, не похожий ни на палец, ни на член. Он двигался медленными круговыми движениями, обводя стенки изнутри, и каждый сантиметр этого движения отзывался в теле Джемина мелкой дрожью — от копчика до макушки, от макушки до кончиков пальцев на ногах. — Джено… — прошептал он, не узнавая свой голос — хриплый, ломающийся, мокрый от слёз, которые он не замечал. — Что ты… зачем… Джено не ответил. Он втянул воздух — и высунул язык ещё глубже, насколько мог, вжимаясь лицом в его промежность, и Джемин почувствовал лёгкую щетину на внутренней стороне бёдер, и это тоже было слишком — ощущение, что его едят, что его разбирают на части, что от него остаётся только это: открытая, мокрая, беспомощная дырка , в который входит чужой язык. Судорога прошлась по всему его телу. Хриплый выдох, пальцы, вцепившиеся в волосы Джено, оттягивающие, одновременно прижимающие, не дающие отстраниться. — Остановись, — прохрипел он, не веря себе. — Пожалуйста, остановись, я не выдержу. Джено послушался — но не сразу. Он отстранился медленно, лизнув в последний раз, влажно и громко, и Джемин услышал этот звук в тишине комнаты как пощёчину. Джено поднял голову. Его подбородок блестел, губы были припухшими, мокрыми. Он выглядел так, будто только что сделал что-то неприличное — потому что так и было. — Почти готов, — сказал он тихо Джемин кивнул, не в силах говорить. Джено открыл ящик тумбочки — Мины, чёрт возьми, той самой, где она держала свои заколки и ежедневники — и достал оттуда тюбик смазки и квадратик презерватива. Джемин моргнул. — Она держит это здесь? — вырвалось у него. — Я попросил, — ответил Джено, и его голос стал ниже, опаснее. — Сказал, что так удобнее. Он сжал тюбик в кулаке, и пластик жалобно хрустнул. — Знаешь, что самое смешное? — спросил он, наклоняясь над Джемином, нависая, загораживая свет. — С ней это никогда не пригождалось. Она не любит смазку. Говорит, что и так достаточно влажная. Джемин судорожно вздохнул. — Джено… — С ней секс всегда такой, — продолжил тот, словно не слышал его. — Предсказуемый. Скучный. В темноте, под одеялом, в тишине, чтобы никто не услышал. Она кончает — и я молодец. Ей нравится. Только ей. Он сжал челюсть, и желваки заходили под кожей. — А мне нет. Он открыл тюбик и выдавил смазку на пальцы, и холодный запах разошёлся по комнате, перебивая лаванду. — Ляг на живот, — сказал он Джемину. — Нет, погоди. Сначала на бок. Джемин послушался, потому что спорить не было ни сил, ни желания. Он чувствовал себя жидким — расплавленным, текучим, готовым принять любую форму, которую Джено захочет ему придать. Пальцы, скользкие и холодные, коснулись его входа, и Джемин слегка дёрнулся. — Тише, — Джено толкнулся бедром в его бёдра, прижимая ближе, вжимаясь всем телом в его спину. Горячая кожа к горячей коже, грудь к лопаткам, член в поясницу. — Я буду медленно. Обещаю. Один палец вошёл легко — смазки было много, плюс – до этого разработка языком ,и Джемин был расслаблен, как никогда в жизни, потому что его тело знало то, что разум отказывался принимать: он хотел этого. Знал, что хочет, с первой встречи на вокзале. — Хорошо? — спросил Джено, шевеля пальцем внутри. — Да, — выдохнул Джемин, утыкаясь лицом в подушку. — Да, ещё. Второй палец был сложнее, но не больно — только растянуто, наполненно, слишком много и слишком мало одновременно. Джемин задышал чаще, хватая ртом воздух, и его член, прижатый к простыне, пульсировал каждый раз, когда пальцы Джено задевали что-то внутри. — Третий будет, только если попросишь, — сказал Джено, целуя его в плечо. — Прошу, — немедленно ответил Джемин. Джено рассмеялся — тихо, горько. — Ты даже не знаешь, о чём просишь. — Прошу, — повторил Джемин, и его голос сорвался на стон, когда третий палец вошёл в него, растягивая почти до предела. Джено двигал пальцами медленно, ритмично, раз за разом проходя мимо той точки, которая заставила бы Джемина увидеть звёзды. — Ты делаешь это специально? — прохрипел Джемин. — Делаю что? — Не попадаешь туда, куда нужно. — Я жду, — ответил Джено, и в его голосе было столько напряжения, что Джемин почувствовал, как дрожит его рука у себя внутри. — Я жду, когда ты перестанешь кусать подушку и начнёшь кричать. Он убрал пальцы — резко, и пустота отозвалась в теле Джемина тупой болью желания. Он перевернулся на спину, глядя, как Джено разрывает зубами упаковку презерватива, надевает его быстрыми и привычными движениями, выдавливает остатки смазки себе на член. — Смотри на меня, — приказал Джено, распрямляясь между его ног. — Я хочу, чтобы ты видел, кто это делает с тобой. Он вошёл не сразу — коснулся головкой входа, надавил, отстранился, снова надавил, размазывая смазку, дразня, заставляя Джемина выгибаться и хватать его за бёдра, пытаясь насадиться самостоятельно. — Пожалуйста, — выдохнул Джемин, и это слово разбилось на две половинки. — Пожалуйста. Джено вошёл. Одним движением — глубоким, плавным, почти жестоким в своей неумолимости. Джемин вскрикнул — громко, не сдерживаясь, потому что нечем было. Подушка выпала из рук, голова запрокинулась, и всё, что осталось в мире — это заполненность, эта пульсация внутри, этот вес сверху и эти глаза, чёрные в темноте, неотрывно смотрящие на него. — Посмотри, — прошептал Джено, начиная двигаться. — Посмотри, как ты меня принимаешь. Джемин опустил взгляд туда, где их тела соединялись, и эта картина — член Джено, входящий в него, исчезающий в нём, влажный от смазки и чего-то ещё — сломала в нём что-то последнее, что держало его в сознании реальности. Мина, свадьба, завтрашний день — всё исчезло, потому что настоящее было здесь, в этой кровати, в этом мужчине, который двигался внутри него так, будто всю неделю только и ждал этого. Джено наклонился, ловя его губы в поцелуй, и угол проникновения изменился, и что-то взорвалось у Джемина под веками — огни, звёзды, белый свет — и он закричал в рот Джено, кончая, разливаясь горячим по своему животу, даже не прикоснувшись к себе. Джено не остановился. Он продолжал двигаться, теперь быстрее, жёстче, и каждое его движение отзывалось в теле Джемина судорогой удовольствия, почти болезненного, почти невыносимого после разрядки. — Ещё, — попросил Джемин, не узнавая свой голос — низкий, хриплый, чужой. — Ещё, пожалуйста, не останавливайся. — И не думал, — выдохнул Джено, вбиваясь в него. Второй раз не заставил себя ждать — волна накрыла Джемина, когда он уже не понимал, где кончается его тело и начинается тело Джено, где граница между болью и наслаждением, между «правильно» и «неправильно». Он кончил снова, и в этот раз закричал — имя, не имя, мольбу, Джемин не знал. Джено кончил через три толчка — сдавленным рыком, вжимаясь в него так глубоко, как только мог, и замирая, тяжело дыша, сжимая бёдра Джемина так, что на коже наверняка останутся синяки. Лучше бы на сердце остались, подумал Джемин сквозь ватное тело и медленно уплывающее сознание. Они лежали в темноте, переплетённые, влажные от пота и того, что Джемин больше не хотел называть. Джено первым нарушил молчание. — Я не извинюсь, — сказал он в потолок. — Я и не прошу, — ответил Джемин. Он повернул голову и увидел на тумбочке рядом с почти пустым тюбиком смазки фотографию Мины в рамке из ракушек. Она смеялась на ней — заливисто, открыто, беззаботно. Завтра она выйдет замуж за мужчину, который только что трахал её брата в её постели. Джемин закрыл глаза. Он не чувствовал ничего, кроме пустоты и тихого, мерзкого ликования где-то в самом низу живота. Он получил то, чего хотел. И это было самым ужасным признанием из всех.