Правила хорошего тона

***

Джемин не помнил, как оказался в душе. Было что-то про воду, горячую, почти обжигающую, и красные разводы на коже там, где пальцы Джено сжимали его бёдра. Было мыло, пахнущее Миной — её любимый гель с лавандой и ванилью, стоял на полочке в душевой, и Джемин намыливал им тело, которое только что принадлежало другому человеку, и чувствовал, как к горлу подкатывает тошнота. Не от отвращения. От стыда. От того, что, стоя под горячей водой, он всё ещё чувствовал Джено внутри себя — пульсацию, память тела о том, как оно было заполнено. От того, что его руки дрожали, когда он вытирался полотенцем, которое вешала мать. От того, что, глядя в запотевшее зеркало, он увидел на шее тёмное пятно — засос, который завтра придется на всякий случай замазать. Он оделся в темноте своей комнаты, не зажигая света. Натянул старую футболку с длинным рукавом. Лёг на кровать, уставился в потолок и пролежал так три часа, не сомкнув глаз. В голове было пусто и одновременно слишком много всего. Он думал о Мине. О том, как они играли в саду в детстве, как она защищала его от школьных хулиганов, хотя была младше. О том, как она плакала на его выпускном, потому что он уезжал в другой город. О том, как вчера она кружилась перед зеркалом в свадебном платье и спрашивала: «Тебе правда нравится?» Он думал о том, что ответил: «Ты прекрасна». И это была правда. Ложь была в другом. В том, что он не добавил: «Твой жених только что трахнул меня в твоей постели. И я даже не пытался сопротивляться.» Джемину стало физически плохо — тошнота подкатила к горлу, и он едва добежал до ванной. Его выворачивало минут пять, пока не осталась только желчь. Он сидел на холодном кафеле, прижимаясь щекой к унитазу, и чувствовал себя самой последней мразью. В полпятого утра он услышал, как вернулась мать — её шаги в прихожей, приглушённый разговор с отцом. Потом хлопнула дверь спальни. Тишина. В пять вернулась Мина — он узнал её высокий смех, пьяный и счастливый. Она что-то крикнула подружкам в коридор, и те захихикали. Потом хлопнула дверь её комнаты — той самой, где на простынях наверняка уже не было следов того, чего не должно было случиться. Джемин вернулся в комнату, лёг, закрыл глаза и провалился в небытие ровно на два часа. Разбудил его стук в дверь в районе семи. — Вставай, — голос матери был бодрым до отвращения. — Через два часа выезжаем в загс. Ты поможешь с цветами. — Да, — ответил Джемин в подушку. Голос прозвучал хрипло, будто он не спал неделю. Впрочем, так оно и было. Свадебное утро оказалось кошмаром, но не в том смысле, в котором Джемин ожидал. Он боялся увидеть Джено. Боялся, что одного взгляда будет достаточно, чтобы мир рухнул. Боялся, что не выдержит и посмотрит первым, или что выдержит, но это будет еще больнее. Джемин увидел его его через минуту после того, как спустился на кухню. Он стоял у раковины, наливая себе кофе — чёрный, без сахара, как всегда, — когда услышал шаги. Узнал их. — Доброе утро, — сказал Джено,не оборачиваясь. — Доброе. — Ты не спал. Это не было вопросом. — Ты тоже. – Джемин осторожно подошёл к столу ,чтобы тоже налить себе кофе. Кофе переливался через край чашки, и он поставил турку на стол, чтобы не обжечь пальцы. Он не смотрел на Джено, но чувствовал его присутствие всем телом — стоящим в метре от него, в идеально выглаженной белой рубашке, с гелем в волосах и запахом дорогого парфюма, который перебивал даже аромат свежего кофе. — Джемин. — Что? — Посмотри на меня. Он не выдержал. Повернулся. Взгляд Джено был таким же — тяжёлым, ненасытным, но теперь в нём добавилось что-то ещё. Усталость. Отчаяние. И, как ни странно, нежность. Джемин ненавидел эту нежность. С ней было легче, когда он мог убедить себя, что это просто похоть, просто животная потребность, просто неправильное решение, принятое в два часа ночи под действием гормонов и темноты. Нежность делала всё реальным. — Ты выглядишь… — начал Джено. — Не надо, — перебил Джемин. — Пожалуйста, не надо сегодня ничего говорить. Джено кивнул. Сжал челюсть так, что побелела кожа над костяшками пальцев — он держал кружку и сжимал её, как шею врага. — Я не буду, — сказал он. — Сегодня. Он подождал ещё секунду, словно надеясь, что Джемин передумает. Потом развернулся и вышел из кухни. Джемин выдохнул — и понял, что задерживал дыхание всё это время.

***

Церемония была красивой. Джемин стоял в первом ряду, среди родственников, и смотрел, как Мина идёт к алтарю под звуки струнного квартета. В её платье были кружева и шлейф длиной в три метра, в её глазах — слёзы счастья, в её улыбке — та самая беззаботность, которую Джемин любил в ней с детства. Отец передал её руку Джено. Джено улыбнулся. Своей идеальной улыбкой — той самой, которая не касалась глаз. Джемин смотрел на его профиль — идеальный нос, чёткая линия челюсти, губы, которые сегодня ночью шептали что-то неприличное. Он смотрел на руки Джено — широкие ладони, длинные пальцы, которыми он растягивал его, готовил, ласкал. Когда прозвучало «да», Джемин почувствовал, как что-то оборвалось у него в груди. Не сердце. Что-то другое — надежда, которой у него не должно было быть. Они поцеловались — Мина и Джено. Гости зааплодировали. Кто-то крикнул «горько». Джемин аплодировал вместе со всеми. Его ладони не издавали звука — он хлопал слишком слабо, но никто не заметил.

***

Банкет был долгим. Тосты, музыка, танцы, бесконечная смена блюд. Джемин пил шампанское — бокал за бокалом, надеясь, что алкоголь притупит ощущение чужого взгляда на затылке. Не помогало. Он чувствовал Джено каждую секунду — где бы тот ни находился. Среди гостей, говорящий тост, танцующий с Миной, разрезающий торт. Везде. Всегда. Как тень, от которой нельзя оторваться. К десяти вечера большинство гостей разъехалось. Остались только свои — родители, несколько тётушек, пьяный дядя, который уснул прямо за столом, и конечно, молодожёны. Мина сияла, раскрасневшаяся от вина и счастья, прижимаясь к плечу Джено. — Я такая уставшая, — зевнула она, откидываясь на спинку стула. — Но такая счастливая. — Тебе нужно отдохнуть, — сказала мать, поднимаясь. — Завтра рано вставать, провожать гостей. — Да, да, — кивнула Мина и потянулась к Джено за поцелуем. — Я сейчас поднимусь. Просто допью сок. Она допила, поцеловала всех по очереди — мать, отца, тётушек, Джемина, и, качаясь на высоких каблуках, ушла наверх в сопровождении матери. Джемин остался сидеть за столом, глядя в пустую тарелку. В зале играла тихая музыка — что-то джазовое, расслабленное, не для танцев, а для того, чтобы заполнить тишину. — Она уснёт через пять минут, — раздался голос рядом. Джемин не поднял головы. Он знал этот голос — низкий, спокойный, с едва заметной хрипотцой. — Иди за ней, — сказал он, сжимая салфетку в кулаке. — Это ваша брачная ночь. — Я не хочу. И она не захочет. — ответил Джено, садясь на стул, который только что освободила одна из тётушек. — Она устала. И она говорила, что хочет выспаться перед перелётом. Джемин наконец поднял взгляд. Джено сидел рядом — слишком близко для женатого мужчины на собственной свадьбе. Его галстук был ослаблен, верхняя пуговица рубашки расстёгнута, открывая ключицы. — Зачем ты здесь? — тихо спросил Джемин. Джено посмотрел на него — долго, тяжело, так, что у Джемина пересохло в горле. — Ты уезжаешь завтра, — сказал Джено. Не спросил — констатировал. — Да. — Утренним поездом? — Да. Джено замолчал. Его пальцы, лежавшие на столе, медленно сжались в кулак — и так же медленно разжались. — Я не хочу, чтобы ты уезжал, — произнёс он, глядя прямо перед собой. — Это не имеет значения, — ответил Джемин, чувствуя, как внутри что-то рвётся. — Ты женат. На моей сестре. — Я это помню, — голос Джено стал тише, почти неслышным. — Я помню это каждую секунду. Но это не отменяет того, что я хочу быть с тобой. Прямо сейчас. Ещё раз. Последний. Джемин замер. По спине пробежал холод — или жар, он не мог различить. — Ты с ума сошёл. — Вероятно, — согласился Джено. Он наконец повернулся к нему, и в его глазах Джемин увидел то, что заставило его сердце пропустить удар. Мольбу. Не приказ, не требование — именно мольбу, обнажённую, беззащитную, так не идущую этому всегда собранному, спокойному мужчине. — Один раз, Джемин. Пожалуйста. Слово «пожалуйста» из его уст прозвучало неправильно. Джено не просил. Джено брал. Но сейчас он действительно просил — и от этого у Джемина закружилась голова. Он оглянулся по сторонам. Тётушки разговаривали у бара, не глядя в их сторону. Дядя спал, уткнувшись носом в скатерть. Родители ушли помогать Мине распаковывать вещи. — Где? — спросил Джемин, не веря себе. Джено встал. — Иди за мной.

***

Ресторанный зал банкетного зала примыкал к длинному коридору, в котором находились служебные помещения, туалеты и маленькая кладовка для хранения стульев и скатертей. Джено открыл дверь кладовки — она не была заперта — и жестом пригласил Джемина внутрь. Помещение было тесным, заставленным складными стульями и коробками. Пахло пылью, деревом и старым текстилем. Единственный источник света — тусклая лампочка под потолком, которую давно пора было заменить. — Здесь? — спросил Джемин, чувствуя, как стены сжимаются вокруг него. — Здесь, — ответил Джено, закрывая за собой дверь. Щёлкнул замок — не защёлка, просто ручка, которая не открывалась снаружи. Они стояли друг напротив друга в полумраке, разделённые двумя шагами и целой пропастью того, что случилось прошлой ночью. — Мы не должны, — сказал Джемин, уперевшись ладонями в грудь Джено, который сделал шаг вперёд. — Знаю. — Это неправильно. — Знаю. — Она моя сестра. – Я знаю. Джено схватил его за запястья — не больно, но крепко, прижимая ладони Джемина к своей груди, к сердцу, которое колотилось так же бешено, как и у Джемина. — Я знаю всё это, Джемин. Каждую причину, по которой мы не должны это делать. Я перечислил их все прошлой ночью, пока лежал без сна. А потом перечислил их снова утром, глядя, как ты пьёшь кофе. И знаешь, что я понял? Джемин молчал. — Что ни одна из них не имеет значения, — выдохнул Джено. — Потому что я всё равно хочу тебя. Снова. Опять. До тех пор, пока ты не сядешь в этот чёртов поезд и не исчезнешь из моей жизни. Он отпустил его запястья и прижался лбом к его лбу, закрыв глаза. — Просто дай мне эту ночь. Этот час. Эту минуту. Я больше никогда тебя не попрошу. Джемин стоял, чувствуя его дыхание на своих губах, и понимал, что борется не с Джено — с собой. С той частью себя, которая хотела того же самого, с той же отчаянной, животной силой, от которой сводило живот. Он сдался. Без слов. Без разрешения. Просто потянулся вперёд и поцеловал Джено — жёстко, почти зло, вкладывая в этот поцелуй всю свою злость, обиду, вину и желание, которое не умещалось в груди. Джено застонал ему в рот — низко, гортанно, и его руки вцепились в пояс брюк Джемина, расстёгивая пуговицу, сдирая ткань вниз. — Быстро, — прошептал Джемин, отрываясь от его губ. — У нас нет времени. — Я знаю, — ответил Джено и вжал его спиной в стену, зажатую между двумя стопками стульев. Джено опустился на колени — прямо на холодный пол, покрытый слоем пыли, — прежде чем Джемин успел что-либо сказать. Пальцы Джено скользнули по его бёдрам, стягивая брюки и бельё до середины бедра, освобождая член, который уже был наполовину твёрдым, а прикосновение тёплого дыхания довершило остальное. — Джено, не надо… — начал Джемин, но голос сорвался, когда горячий, влажный рот коснулся головки. Джено не ответил. Он просто взял его в рот — медленно, глубоко, позволяя себе наслаждаться каждым движением, каждой дрожью тела, прижатого к стене. Джемин вцепился пальцами в его волосы — чёрные, мягкие, пахнущие гелем для укладки — и закусил губу, чтобы не закричать. Кладовка была маленькой, и каждый звук отражался от стен многократно — влажные шлепки, сдавленные стоны Джемина, низкое мычание Джено, когда Вкус Джемина заполнял его рот. Это было неправильно, грязно, унизительно — стоять здесь, в запертой комнате, пока в двадцати метрах над ними спала его сестра. Но член Джемина пульсировал между горячих губ Джено, и ему было всё равно. — Остановись, — выдохнул он. — Я сейчас… Он поднялся, вытирая губы тыльной стороной ладони, и развернул Джемина лицом к стене. — Руки на стул, — приказал он тихо. — Не оборачивайся. Джемин послушался — ладони на спинку складного стула, лоб прижат к холодной стене. Он услышал за спиной звук расстёгиваемой молнии, шуршание одежды, а потом горячие ладони легли на его ягодицы, сжимая, раздвигая. — Я не подготовился, — сказал Джемин, вдруг испугавшись. — У нас нет смазки… — Я не буду тебя трахать, — ответил Джено, и в его голосе слышалась улыбка. — Хотя хочу. Сильнее, чем ты можешь представить. Он провёл пальцами между ягодиц Джемина — сухими, но осторожными, не проникая, просто скользя по чувствительной коже. — Но у нас нет времени, и у нас нет ничего, кроме этого. Так что сжимай бёдра. — Что? — Сожми бёдра. Крепко. Джемин понял за секунду до того, как Джено прижался к нему сзади всем телом. Член Джено скользнул между его бёдер — туда, где кожа была нежной, где внутренняя сторона ног смыкалась, создавая узкий, горячий канал, не так глубоко, как внутри, но достаточно. — Да, — выдохнул Джено, начиная двигаться — медленно, с нажимом. — Вот так. Он вжимался в него сзади, его член скользил между бёдрами Джемина, головка выскальзывала вперёд, касаясь мошонки, и снова скрывалась в горячей тесноте. Одна рука Джено держала его за талию, не давая отстраниться, вторая обхватила его член — сухая, тёплая, не скользкая, но от этого ещё более чувствительная. — Ты не представляешь, как я хотел этого, — прошептал Джено ему в затылок, ритмично двигаясь бёдрами. — Как хотел тебя. Всю эту чёртову неделю я думал только о том, как ты выглядишь подо мной. Джемин стонал в стену, прикусывая костяшки пальцев, чтобы заглушить звук. Система стимуляции была ошеломляющей — член Джено, скользящий между его бёдер, и его же собственный член, зажатый в кулаке Джено. — Ты так хорошо сжимаешь ноги, — продолжал Джено, его голос сорвался на хрип. — Пожалуйста, — прохрипел Джемин, не зная, о чём просит — прекратить или продолжать, быстрее или медленнее. — Так хорошо... — сказал Джено, ускоряясь. Он сильнее сжал член Джемина и провёл большим пальцем по влажной головке, размазывая предэякулят. — Думаю о том, каким ты был бы громким, если бы не эти дурацкие тонкие стены. Его пальцы скользнули ниже, сжимая яички Джемина — осторожно, но достаточно сильно, чтобы тот задохнулся. — О том, как ты выгибаешься. — О том, как ты кричишь моё имя. Он вжался в него, и Джемин почувствовал, как пульсирует член Джено между его ног — близкий, очень близкий к разрядке. — Кончай со мной, — приказал Джено, сжимая его член быстрее, жёстче, почти грубо. — Сейчас. Джемин кончил на пару секунд раньше — без крика, только глухой стон в сложенные ладони, горячими толчками в кулак Джено и на стену кладовки. Его тело содрогалось, бёдра дрожали, и он чувствовал, как его спазмы сжимают член Джено между ног — и этого оказалось достаточно. Джено кончил сдавленным рыком, уткнувшись лицом в затылок Джемина, его бёдра дёрнулись три раза, и горячая жидкость залила внутреннюю сторону бёдер Джемина, стекая по ногам. Они стояли так несколько секунд — тяжело дыша, в полумраке, зажатые между стульями и коробками. Потом Джено отстранился, сделал шаг назад, и Джемин почувствовал холод на месте только что горевшей кожи. — У тебя есть… — начал Джено, указывая на его бёдра, второй рукой пытаясь нащупать салфетки в карманах. — Я сам, — перебил Джемин, натягивая брюки и чувствуя, как сперма впитывается в ткань нижнего белья. Отвратительно. Правильно, подумал он. Это наказание. Джено застегнул ширинку, пригладил волосы и открыл дверь кладовки. Коридор был пуст — музыка из зала всё ещё играла, голоса родителей доносились откуда-то сверху. Они вышли по очереди — первый Джемин, потом Джено, через десять секунд, чтобы никто не видел их вместе. В зале, за столом, дядя всё ещё спал. Тётушки переключились на сплетни о третьей кузине, которая так и не вышла замуж. Никто ничего не заметил. Никто никогда не заметит.

***

Джемин уехал на следующее утро. Поезд отходил в 8:47, и он был на вокзале за полчаса, с одним чемоданом и головной болью, пульсирующей в висках. Мина плакала на перроне, махая рукой, пока муж держал её за талию. Джено был в чёрном пальто — таком же, как в день приезда, — и смотрел на Джемина так, будто хотел запомнить его навсегда, вшить в память, в кожу, под рёбра. Они не обменялись ни словом. Только взгляд — долгий, тяжёлый, который сказал больше, чем могли бы сказать слова. «Не забывай». «Это не конец». «Я найду тебя». Или, может быть, Джемин просто придумал это. Поезд тронулся. Мина заплакала сильнее. Джено обнял её за плечи и увёл с платформы, не обернувшись. Джемин смотрел в окно, пока серые дома не сменились полями, а поля — лесами, и небо затянуло тучами, которые обещали снег. В кармане его куртки лежала записка. Он нашёл её, когда поезд уже отъехал на час. Скомканный клочок бумаги, вырванный из блокнота для заказов, сложенный вчетверо и засунутый в боковой карман так глубоко, что Джемин не заметил его сразу. На записке был номер телефона. И ни слова больше. Джемин смотрел на цифры, выведенные чёрной ручкой твёрдым, уверенным почерком, и чувствовал, как внутри поднимается что-то тёмное — смесь гнева, тоски, желания и бесконечной, безнадёжной нежности. Он сжал бумажку в кулаке. И не выбросил.