Белые розы в тени ивы

Утро не принесло облегчения. Хаджиев, довольный собой и своим новым приобретением, приказал Майе собираться. Его «основное имение» находилось далеко за городом — огромный, помпезный замок в восточном стиле, окруженный высокими стенами. Это было место, где он собрал весь свой клан. Когда бронированный внедорожник въехал во двор, Майя почувствовала себя так, будто ее ведут на арену к голодным львам. На крыльце дома стояла целая делегация. *** В центре стояла Зара, первая жена Хаджиева — женщина лет пятидесяти с суровым лицом и глазами, которые, казалось, видели всё горе этого мира. Рядом с ней стояли двое сыновей, которые были старше Майи, их жены и несколько подростков — внуков Хаджиева. Когда Майя вышла из машины, по рядам семьи прошел шепот. Она была в закрытом, строгом платье, с волосами, собранными в тугой узел, но ее молодость и красота всё равно резали глаза этой семье. — Вот, знакомьтесь. Это Майя, — грубо представил её Хаджиев, по-хозяйски приобняв её за талию. — Теперь она будет жить здесь. Прошу любить и жаловать. Никто не шелохнулся. Старший сын Хаджиева, мужчина с густой бородой, окинул Майю презрительным взглядом. Его дочь, ровесница Майи, и вовсе отвернулась, едва сдерживая слезы обиды за мать. — Ты привел в дом девчонку, которая младше твоих сыновей, Руслан, — голос Зары был тихим, но ледяным. — Ты привел позор на наши головы. — Молчи, женщина, — огрызнулся Хаджиев. — Я кормлю этот дом, и я решаю, кто здесь будет жить. Майе выделили комнату в другом крыле дома, подальше от первой жены, но это не спасало её от постоянного давления. За обеденным столом, который ломился от еды, царила мертвая тишина. Майя чувствовала на себе десятки ненавидящих взглядов. Она понимала их. Она видела в глазах дочерей Хаджиева ту же боль, которую чувствовала сама, когда видела, как её отец ставит деньги выше семьи. Она была для них не просто «второй женой», а живым напоминанием о предательстве их отца. — Ты думаешь, ты здесь надолго? — прошипела старшая невестка Хаджиева, когда они столкнулись в коридоре. — Ты для него просто новая игрушка. Как только кожа твоя станет чуть менее гладкой, он найдет третью. А мы останемся. Мы — настоящая семья, а ты — грязь под нашими ногами. Майя даже не нашлась, что ответить. Она хотела сказать: «Я ненавижу его больше, чем вы все вместе взятые», но знала, что ей не поверят. В их глазах она была охотницей за деньгами, разрушительницей чужого очага. Вечером, когда дом затихал, Майя закрывалась в своей золотой клетке. Она слышала детский смех внуков Хаджиева в другом конце коридора, слышала споры его сыновей о бизнесе. Она была частью этой «киношной» большой семьи, но при этом была самой одинокой женщиной в мире. Она подходила к зеркалу и смотрела на свое отражение. На шее виднелись следы от вчерашней ночи. Майя медленно провела пальцами по коже, вспоминая, как к ней прикасалась Диана. Где-то там, в городе, Диана Вольская продолжала жить свою идеальную, властную жизнь. Майя представляла, как она сидит в своем кабинете, изучая отчеты, и, возможно, её имя больше никогда не всплывает в памяти миллиардерши. «Пусть лучше ненавидит, — думала Майя, прижимаясь лбом к холодному стеклу окна. — Пусть считает меня дрянью. Это лучше, чем если бы она узнала, в каком аду я нахожусь, и попыталась меня спасти. Потому что мой отец не блефовал. Он бы её убил». В дверь постучали — это был тяжелый, уверенный стук Хаджиева. Майя вздрогнула, вытирая непрошеную слезу. Её личный ад начинался снова, и в этом доме у неё не было ни одного союзника. Только враги и человек, который считал её своей собственностью. Утро принесло долгожданную тишину. Тяжелый рокот внедорожников Хаджиева и его сыновей затих еще на рассвете — они уехали на объекты, в свои офисы, решать дела, пахнущие кровью и нефтью. Детей развезли по школам, и огромный особняк, который вечером казался гудящим ульем, теперь напоминал пустой склеп. Майя не прикоснулась к завтраку. Вид накрытого стола в столовой, где всё было пропитано иерархией и фальшью, вызывал у неё тошноту. Накинув на плечи тонкую шаль, она вышла в сад. Здесь было прохладно и свежо. Майя уходила всё дальше от дома, пока не наткнулась на скрытый за живой изгородью участок. Это было удивительное место: цветы здесь не были высажены строгими рядами, как на парадных клумбах. Они росли густым, пестрым ковром, переплетаясь сортами и оттенками. Аромат стоял такой густой и сладкий, что на мгновение Майе показалось, будто она снова может дышать. Она присела на невысокую скамью, скрытую в тени раскидистого дуба, и закрыла глаза. — Это место — единственное, что здесь не принадлежит Руслану, — раздался спокойный, глубокий голос. Майя вздрогнула и резко обернулась. Позади неё стояла Зара. На ней было простое домашнее платье, а на руках — садовые перчатки. В её облике не было той ярости, которую Майя видела вчера. Только бесконечная, вековая усталость. — Я сама сажала каждый из этих цветов, — Зара подошла ближе, присаживаясь на край скамьи. — Тридцать лет назад здесь была голая земля. Майя молчала, не зная, чего ждать. Она была готова к оскорблениям, к новой порции яда, но Зара смотрела на цветы, а не на неё. — Вы ненавидите меня? — тихо спросила Майя, глядя на свои бледные руки. Зара грустно усмехнулась. — Ненависть — слишком дорогое чувство, девочка. Я смотрю на тебя и вижу не врага. Я вижу жертву. Ты думаешь, я не знаю твоего отца? Виктор Демидов продал бы и собственную душу, если бы за неё предложили хорошую цену. А твоя молодость — товар подороже души. Майя подняла глаза, удивленная этой прямотой. — Он сказал, что это для моего блага... — прошептала она, хотя сама в это не верила. — Он лгал, — отрезала Зара. — Когда-то Руслан тоже был другим. Мы встретились в университете. Он был бедным, дерзким, обещал мне, что мы построим мир, в котором не будет места жестокости. Я влюбилась в того мальчика. Мы начинали с одной комнаты в коммуналке. Я варила ему суп и верила каждому слову. Зара замолчала, поправляя выбившуюся прядь седеющих волос. — А потом пришли деньги. Сначала немного, потом горы. И с каждой новой пачкой купюр тот мальчик умирал. Власть — это болезнь. Руслан решил, что раз он купил этот мир, то может купить и людей в нем. Я стала для него «хранительницей очага», мебелью, которая должна молчать. А ты... ты для него лишь попытка вернуть свою молодость, которую он променял на капитал. Майя почувствовала, как к горлу подступил ком. Эта женщина, которую она должна была бояться, сейчас казалась ей ближе и мудрее, чем её собственная мать, которая всегда лишь покорно опускала глаза перед отцом. — Мне так жаль, — выдохнула Майя. — Я не хотела этого. Я люблю... другого человека. Зара внимательно посмотрела на неё, и в её взгляде мелькнуло понимание. — Я знаю. У тебя глаза женщины, чье сердце осталось в другом месте. Ты здесь только телом. И поверь мне, Майя... — Зара коснулась её руки своей, и эта хватка была удивительно теплой. — Не дай им сломать твой дух. Мой уже давно рассыпался в прах, я живу только ради детей. Но ты... ты еще можешь спастись. — Как? — Майя горько усмехнулась. — У него везде охрана. Мой отец убьет меня, если я сбегу. — Стены этого дома высоки, но они строятся на деньгах, — Зара встала, возвращаясь к своим цветам. — А деньги имеют свойство исчезать. Просто жди. И помни: в этом доме я тебе не союзник перед Русланом, но я не буду твоим врагом. Я мать, Майя. И мне больно видеть, как еще одну девочку заживо закапывают в этот золотой гроб. Майя смотрела в спину уходящей женщины. Впервые за долгое время она почувствовала не страх, а поддержку. Она поняла, что Зара — настоящая глава этой семьи, её стержень, который Хаджиев так и не смог сломать, несмотря на всех своих «вторых жен». И в этом была надежда. Тонкая, как стебель цветка, но всё же надежда. Дни в поместье Хаджиева слились в одну бесконечную, серую ленту, где роскошь была лишь декорацией к одиночеству. После разговора в саду Майя стала проводить там почти всё свободное время. Это было единственное место, где она не чувствовала на себе удушливого запаха старых ковров и мужского превосходства. Она помогала Заре — молча, без лишних слов. Они могли часами обрезать сухие ветки или поливать те самые «ковровые» цветы, находясь в странном, печальном союзе двух запертых в клетке женщин. Остальная часть дня была испытанием на прочность. Обед: Когда сыновья Хаджиева возвращались на перерыв, Майя была обязана выходить к столу. Она сидела, опустив глаза, слушая их разговоры о поставках, откатах и «решении проблем». Старший сын, Мурат, постоянно отпускал едкие замечания: «Отец, твоя новая жена совсем зачахла, может, ей купить бриллианты покрупнее? Или она скучает по студенческим дискотекам?» Майя сжимала вилку так, что белели костяшки, но молчала, помня совет Зары. Вечер: Самое страшное время. Когда Хаджиев возвращался домой окончательно, атмосфера в доме становилась тяжелой. Он требовал внимания, требовал, чтобы Майя сидела рядом с ним, пока он принимает гостей или обсуждает дела с партнерами. Она была его трофеем, яркой оберткой его успеха. Ночь: Майя научилась «уходить в себя». Когда он заходил в спальню, она смотрела в одну точку на потолке и представляла, что она — вода. Прозрачная, холодная, недосягаемая. Она позволяла ему брать свое тело, но её душа в эти моменты была на борту «Обсидиана», вдыхая соленый запах моря и сандала. Однажды вечером, проходя мимо комнаты младшей дочери Хаджиева, Лейлы, Майя услышала плач. Она осторожно заглянула внутрь. Девушка, которой едва исполнилось девятнадцать, сидела на полу среди разбросанных учебников. — Ты в порядке? — тихо спросила Майя. Лейла вскинула голову, её глаза были красными. — Какая тебе разница? Ты получила папины деньги, скоро получишь свои машины и шубы. А он… он запретил мне ехать на стажировку в Лондон! Сказал, что мне пора подыскивать мужа, такого же, как он. Чтобы я «была под присмотром». Майя вошла и села на пол рядом с ней. — Я бы отдала все эти шубы и машины, чтобы просто иметь возможность сдать хотя бы один зачет сейчас, Лейла. Твой отец не дает любовь, он дает содержание под стражей. Лейла посмотрела на «мачеху» и впервые не увидела в ней врага. Она увидела в ней свое возможное будущее. В ту ночь они проговорили до рассвета. Майя поняла, что в этом доме она не просто «вторая жена», она — живое предупреждение для всех дочерей этого клана.Майя не имела доступа к интернету — Хаджиев отобрал её личный телефон, выдав взамен «чистый» аппарат, где были только номера членов семьи. Но однажды, когда Мурат оставил свой планшет в гостиной, Майя не удержалась. Дрожащими руками она ввела в поиске: «Диана Вольская». Экран вспыхнул заголовками. «Миллиардерша Диана Вольская сворачивает все проекты в регионе». «Вольская Group разрывает контракт с холдингом Демидовых, выставляя огромные неустойки». «Королева бизнеса замечена в порту на своей яхте в полном одиночестве». На одной из фотографий, сделанной папарацци, Диана выходила из машины. Она выглядела еще более статной и холодной, чем обычно, но Майя заметила то, чего не видели другие: Диана носила на среднем пальце то самое кольцо, которым она касалась Майи в их единственную ночь. Сердце Майи пропустило удар. Диана не забыла. Она мстила её отцу, она разрушала его бизнес, превращая Виктора Демидова в нищего. Но она не искала Майю. Диана слишком горда, чтобы спасать ту, которая (как она думала) сама выбрала золото вместо свободы. Майя вернула планшет на место, чувствуя, как по щекам текут слезы. Она была жива только этой болью. Каждый день в доме Хаджиева стирал её личность, но знание того, что Диана где-то там, за пределами этой тюрьмы, всё еще держит оборону, давало ей силы не сойти с ума. Она вернулась в сад к Заре. — Что-то случилось? — спросила мудрая женщина, заметив её состояние. — Просто поняла, что иногда тишина — это самый громкий крик о помощи, — ответила Майя, принимаясь за работу. Шел второй месяц её заключения. И в этом доме она начала учиться главному — терпению хищника, который ждет, когда клетка даст трещину.