Ограбление могилы | Grave Robbing

Когда-то Изуку аккуратно присвоил Бакуго Кацуки звание "наркомана, любящего адреналин". Идеально расположившись, словно там ему и место именно. И разве это не так? Как оказалось нет, при сравнении с Оборо. Как может живой мальчик, ищущий подтверждения своей силы, сравниться с мальчиком, стремящимся доказать, что его сердце всё ещё бьётся жизнью после того, как смерть забрала его? Но почему Оборо? Потому что Оборо был ненасытным. Он рисовал каракули, пел слишком хрипло, танцевал неуверенно, но при этом смеялся от чистого блаженства. Он получал такое искреннее удовольствие от своих неудач, что Изуку всё равно невольно увлекся происходящим, хихикая и улыбаясь с заразительной радостью. Оборо с таким же энтузиазмом следил за всем происходящим, при этом следя за тем, чтобы Изуку чётко выделялся в пространстве. Изуку мечтал вернуться в прошлое, в то время, когда он был маленьким, беспричудным мальчиком, которого каждый раз, чёрт возьми, выбирали последним в вышибалы, и показать ему, что Оборо выбрал его. Изуку выбрал Оборо, и мальчик ответил ему взаимностью. Он отказался от всего своего будущего, от всего, к чему стремился раньше, чтобы вместе с Изуку гнаться за чем-то новым и светлым. Удивительно, как легко ему удалось отложить в сторону свои дневники о героях и все свои стремления. После многих лет упорства, после тоски по большему… Ну что ж, это не должно было стать сюрпризом. В тот момент, когда Оборо признался в своих горестях, связанных со смертью, в глубоко укоренившемся сожалении, которое он не смог постичь… Нет, тот момент, когда Всемогущий отрекся от Изуку как от целого существа, получившего неподходящую ему причуду. Нет. Изуку знал, когда у него действительно зародились сомнения. Это был первый раз, когда сотрудники КГОБ ворвались в их район в центре города, держа наготове блокнот и соответствующие подкупные фразы. Они действительно всерьёз поборолись с семьей Бакуго за будущее Кацуки. Увы, Мицуки почувствовала неладное, и их в спешке выгнали. Когда они убежали, Изуку был рядом, играя в прятки с Бакуго. Раньше он всегда так плохо в них играл. Изуку думал, что Каччан просто плохо его находит. «Кто ты, малыш?» — спросила добрая женщина. Мицуки выбежала из дома, вспыльчивая и бесстрашная. «Даже не смей приближаться к этому парню! У Изуку нет причуды, у него нет ничего, что вам нужно». Плохой, прямолинейный способ защитить мальчика. Он сработал как надо: женщина внезапно отскочила, словно её что-то преследовало. А Изуку смотрел на неё, его нижняя губа дрожала, особенно зная, что у него есть причуда с ярко-красной кнопкой. Заманчиво было бы её использовать. Оно бы подтвердило бы его значимость, его существование, его ценность в целом. Но Изуку использовал её. Теперь он был вполне беспричудным, полностью истощенным, обычным мальчиком без причуды. По крайней мере, рядом с ним был кто-то. Поэтому горечь от того, что он наконец-то лишился своей причуды, ощущалась меньше. Как оказалось, Оборо был более склонен к занятиям искусством. Поэтому, когда на следующей неделе местный художественный клуб достал свою старинную гончарную печь и предложил каждому участнику, подписавшему контракт, небольшой кусок глины, Оборо чуть ли не подпрыгивал от радости, идя с Изуку внутрь. Как оказалось, гончарное дело было совсем не его. Его ужасные руки, были одновременно толстыми и изящными. Его работа больше напоминала попытку слепить вазу из пары ножей, чем какой-либо значимый прогресс. Навыки Оборо же в десять раз больше впечатлили Изуку: его чашка больше походила на расплавленную миску с перекошенной ручкой, чем на что-либо другое. Несмотря на многочисленные предупреждения о необходимости тщательно месить глину, как тесто — «Никаких здесь взрывов, сынок!» — Оборо едва успел уделить ей секунду, как уже работал над своим предполагаемым шедевром. Когда помощница учителя — кривоватая пожилая женщина с неустойчивой походкой и сияющей улыбкой — чуть не ударила их странную керамику о неровную печь, они остались под присмотром лишь палящего солнца, проникающего сквозь тонированные окна спереди. Они начали спорить. Боже, это было совершенно обыденно. Такая мелочь для первой ссоры. Изуку не был уверен, нормально ли это; от одного лишь приступа гнева ему стало жарко, он вспотел, его охватила тревога из-за того, что он расстроил своего единственного настоящего друга . Он уже подумывал упасть на колени и молить о прощении. Но это не должно случиться. Он не мог просто так допустить это. Инко Мидория, переполненная радостью от появления в своём доме нового, чудаковатого мальчика, пригласила семью Бакуго на ужин к ним домой. Впервые за более чем десять лет. Признаться честно, это всё ещё было как-то странно. Раньше он всегда мог мысленно бросить ей вызов, всегда мог доказать, что у него всё ещё есть причуда; неиспользованная и нетронутая. Заряженный пистолет. Но теперь от выстрела из этого пистолета шёл дым, и у Изуку закончились патроны. По всем признакам, он был без причуды. Официально. А его мама хотела пригласить свою любимую семью поиграть в ролевые игры. Изуку не хотел, чтобы это произошло. Присутствие Бакуго в их доме было сродни священной дыре. Это было немыслимо. Особенно учитывая, что в прошлый раз, когда они столкнулись, это был удар в лицо. Неоднократно. Это был, безусловно, катарсис, но такое нельзя было допустить в укромном месте за стенами его дома. Примет ли Кацуки эти правила? Или он, глядя на Оборо, бросится в атаку, отчаянно жаждая мести? Изуку умолял его отказаться. Он мог пойти бы куда-нибудь один на несколько часов. Он мог бы посмотреть ещё один фильм, полюбоваться звездами, что угодно. Но Оборо, человек верный и упрямый, сказал «нет». И очень настойчиво воспротивился предложением сбежать. Итак, они дрались. Оборо и Изуку дрались, как котята без когтей, отчаянно пытаясь заставить друг друга признать точку зрения другого. И они это делали, заглядывая в чужой разум, но всё равно не соглашались с расставленной там мебелью. Это сводило их с ума. Всё, чего они смогли добиться, — это беготня по кругу, пока их ноги оставляли следы на земле. При этом Оборо не относился к Изуку свысока. Он всё время стоял на равных, одновременно раздраженный и заботливый. Это приводило Изуку в замешательство и раздражение. Впрочем, он вообще не привык к спорам, граничащими со здоровыми. Оборо привык к обсуждениям, к лёгкому повышению голоса, с явным пониманием того, что любовь и забота являются неотъемлемой частью всего этого. Изуку же привык к крикам или избеганию. Это было что-то новое. Это было страшно. Когда Оборо подошёл, словно пытаясь успокоить Изуку, тот резко отступил назад. Голос его повысился. И вот тогда это случилось. В тот самый ужасный момент печь, такая же шаткая, как и старуха, которая в неё засунула их глину, затряслась и застонала. Разбросанные под ней деревянные доски поддались силе тяжести, и дверь, раскаленная и влажная, распахнулась. Тогда его горшок взорвался, кусками синей краски — такой яркой, нарисованной Оборо. Ужасное стечение обстоятельств произошло, как раз в тот момент, когда двери распахнулись. И осколок, синий, как его волосы, вонзился ему в горло. Изуку охватил ужасный страх, словно его позвали к искалеченному телу друга. В одно мгновение он оказался рядом с Оборо, на коленях, наблюдая, как его друг, его лучший и единственный друг, хрипит и задыхается. Это случилось так... о Боже, было столько крови! Изуку отчаянно и беспомощно теребил горло Оборо, не в силах признать, что его рука уже начала хромать, что хрипы друга затихли, а грудь перестала двигаться. Изуку поднял глаза и увидел перед собой те же мёртвые, растерянные глаза, которые ему уже однажды довелось увидеть. «О боже мой!» — завыл он, лаская руками нежную, некогда живую кожу Оборо. «Нет, нет, боги, нет, пожалуйста, о боже мой, пожалуйста…» Спящий зверь внутри Изуку зевнул, и внезапно причуда, которую он считал уже не своей, внезапно дернулась и затанцевала знакомую мелодию, вставая в подходящий кусочек пазла, который она оставила внутри другого. Изуку уставился на него широко раскрытыми глазами. Оборо снова вдохнул, уже во второй раз после своей первой смерти. Позади него собственное глиняное изделие Изуку тоже взорвалось, плохо замешанное.

***

Ярость Айзавы, словно куча углей, пылающих на дне мусорного пожара, вновь разгорелась, когда Незу цокнул языком и приказал всем собраться в его кабинете. Даже Тенсей, находившийся на патрулировании в Хосу, расторг свой контракт и чуть ли не бросился на ближайший поезд. В итоге вся компания снова собралась вместе. «Судя по всему, это какая-то причуда, связанная с кукловодством», — объяснил Незу, указывая на кадры в поезде. Мальчик в капюшоне, сгорбился, и тело в костюме, прижавшееся к нему, и накинутое на него толстовкой. Руки тела, лежащие на виду, состояли из костей и гниющей плоти. «Я убью этого человека», — прошипела Немури. Хизаши уставился на неё. «Нем-» «Он украл тело, чтобы использовать его в качестве марионетки, Хизаши. Он украл Оборо! Это… это так, так жестоко», — сказала Немури, задыхаясь от собственных слов. «Пожалуйста, скажи мне, что у тебя есть имя». «К сожалению, нет», — сказал Незу. Айзаве хотелось кричать. «Тело явно перемещается мальчиком, он прилагает небольшие усилия, чтобы встать самостоятельно, так что это, скорее всего, причуда, управляющая марионетками. Однако это значительно сужает круг подозреваемых, и это означает, что мы можем начать расследование незаконной торговли телами в районе, где мальчик покинул поезд». «Если это торговля людьми, то это значит, что мальчик, которого они используют, скорее всего, не из этого района. Вы же знаете, как это работает. Они крадут нескольких, а потом сбегают. Кто бы ни был тот, кто ехал в поезде с Оборо… он, вероятно, уже уехал из города», — сказал Тенсей. «Да, вероятно», — промычал Незу. «Но у нас есть зацепка. Я могу начать поиски мальчиков подросткового возраста с способностями к управлению куклами, направленными на человекоподобных существ в Японии, которые могли находиться в этом районе в то время. Это значительно упростит мне задачу». Айзава кивнул. Боже, как он ненавидел это. Он знал, в каких кругах вращаются украденные тела. Солдаты-зомби, сражающиеся трупами друг против друга. Украденные останки людей выставляются напоказ в сомнительных ночных клубах и на самых опасных собраниях. Некоторые люди были по-настоящему, совершенно больны. Он просто… О, Оборо. Тело Оборо, вероятно, уже несколько месяцев выставляли напоказ, давая волю самым отъявленным негодяям. Шота стиснул зубы и захотел исчезнуть.