Вполне серьëзно

2022 год Зип-пакеты для улик, которые Федя порывался захватить с работы, Гриша с возмущением отверг. – Федор Анатольевич, – выговаривал он Бобрыкину в машине, – вот ты много знаешь про то, как мужики пытаются отцовства избежать по анализам, но в технологии, пардон, не смыслишь ни черта. Даже в самом занюханном гемотесте не возьмут у тебя образцы в пакетиках. Только бумажный конверт! Буккальный эпителий – ротовой мазок – непременно, да и нестандартные образцы – те же волосы – предпочитают брать в бумаге. Такова технология. Понимаешь? – Да где уж мне,– бурчал Федя, пялясь на дорогу. – Это ты у нас спец, а я так, погулять вышел! Кстати, – он повернулся к Грише и чуть не срулил на соседнюю полосу без поворотника, – я тут подумал… пойду все-таки я один. А то мало ли кто из девочек-лаборанток мечтал стать криминалистом и тоже твою книгу до дыр зачитал! Везде, где дела касаются ДНК и всяких прочих экспертиз, есть немаленькая вероятность, что тебя узнают в лицо. Поэтому выдай мне два конвертика подписанных, как там положено, и я один пойду. – Дельно, – подумав, согласился Гриша. – Тем более за взятие ротового мазка на месте они сто пятьдесят рублей дополнительно берут. Ну их нафиг! *** Как Федя и предполагал, его скромная персона у девочки на ресепшене не вызвала никаких эмоций. Небось, сейчас к ним чуть ли не каждую неделю шляются то такие вот угрюмые мужики, то заполошные бабы – чтобы или исключить, или подтвердить отцовство. – Десять дней, – сказала девочка, взяв оба конверта с подписями "образец 1" и "образец 2". – Так-то обычно быстрее, но один образец у вас нестандартный, там надо выделять. И подороже будет из-за этого. – Да я знаю, – вздохнул Федя, доставая кошелек. – Что уж теперь! – Электронную почту оставьте? – предложила девочка. – Мы вам пришлем результат, как будет готово. Две недели Федя делал вид, что его абсолютно не интересует эта фигня. Боже мой, да какое кому дело? Вот ему, Бобрыкину, совершенно точно наплевать. Да и некогда обо всем этом думать, работы по уши, а домой – к Грише в смысле! – приходишь после работы – и спать валишься без задних ног. Или жрешь как не в себя, потому что весь день не жрал. Однажды, когда совсем в ночь-полночь Гришу, как дежурного эексперта, дернули куда-то на выезд,  Федя приехал домой один, так как четко сказали – Сапронов вернется домой на служебном транспорте. Ну, на служебном так на служебном. Федя пожрал, повалялся на кровати, потом собрался в душ, но плюнул. Взял куртку и пошел на балкон. На занюханный сапроновский балкончик: это Сапронову еще повезло, второй этаж, а был бы первый – фиг бы ему, а не балкон. Федя пробрался через залежи хлама – кажется, в углу торчали какие-то лыжи, вот до чего, – встал у незастекленного парапета и достал из кармана куртки начатую пачку сигарет. Курить он бросил примерно тогда. когда завязал с играми. Но пачка валялась в кармане, так, на всякий случай. Вместе с конфетами, жвачкой и валидолом. Фигуранты встречаются разные, всех по-разному приходится успокаивать. А тут вот… и себе небольшой релакс пришлось устроить. Удивительное дело: Федя в отношении себя забыл напрочь про эту пачку. А тут вдруг вспомнил. Зажигалка валялась там же, в кармане. Федя трясущимися руками прикурил, выдохнул дым и уставился невидящими глазами в белесые сумерки. Он и не слышал, как открылась входная дверь: опомнился, только когда Гриша вошел в комнату. – Федь! Да где ты? И погоди, что это у нас вовсю табаком несет? Гриша дошел до балкона и увидел Федю с сигаретой. Справедливости ради, Федя тянул уже третью, прикуривая одну от одной. – Бобрыкин! Да ты с ума сошел! Навонял тут, как целая табачная фабрика! Что случилось? Федя вздрогнул, зябко повел плечами и закашлялся. – Ничего, Гриш. Прости. Ничего. Я сейчас проветрю вот… – И так балкон нараспашку. Иди сюда: что случилось-то? – Да ничего, – Федя раздавил окурок о парапет и щелчком отправил вниз. – Нехорошо, конечно, бычки с балконов кидать. Очень нехорошо. – Федька, – Гриша подошел совсем близко, – ты меня пугаешь. Что случилось? – Ничего не случилось. Курица отелилась, извини за неуместную шутку, – Федя отстранил Гришу и пошел в комнату. Гриша – за ним. – Затрахался я. Гриш. Вот работаю, а все думаю, какой результат придет. Кстати… пойдем почту проверим, а? Проверять почту в пять утра, да еще с телефона – это, конечно, такое себе. Особенно когда выясняется, что еще днем туда упало письмо из лаборатории с приаттаченным бланком. Федя открыл этот бланк – и понял, что ничего не может прочитать. Мелкие буквы и цифры мельтешили перед глазами, сливались в нечеткие серые строчки, и в конце концов Федя сдался: – Гриша… посмотри. Я не вижу ни черта. – Тоже надо будет очками озаботиться, – Гриша взял телефон и нацепил на нос свои окуляры. – Так… что тут у нас: результат ДНК-исследования номер… тест для личного пользования… ну это понятно… ага, ага… где заключение-то? Ага, вот: не может быть исключено. Комбинированный индекс отцовства – 6 079 499, вероятность отцовства: 99.9999%. Кхм… Гриша отложил телефон и глянул на Федю. Тот сидел с абсолютно растерянным лицом. – Ну что, Федор Анатольевич, – вздохнул Гриша, – поздравляю тебя. У нас мальчик! *** Шутки шутками, но с этим мальчиком – точнее, с информацией о нём – нужно было что-то делать. Они так и не заснули толком после таких новостей, просто сидели на кухне и дули кофе. Гриша смотрел в стену и молча прихлебывал из чашки. – Я, честно говоря, не знаю, что нам с тобой теперь с этим делать, – подал голос Федя. – Вот скажи, это как-то меняет картину лично твоей жизни? То, что Толик Зеленков, оказывается, не Зеленков, а Сапронов, и не Иванович, а Григорьевич? – Без инициативы Толика – нет, – пожал плечами Гриша. – Потенциальный отец может настаивать на признании отцовства только до 18 лет ребёнка. А вот ребёнок – всю жизнь. Как ты думаешь, Толик будет настаивать? – Вне всяких сомнений, – усмехнулся Федя. – Ты же его кумир! А тут вдруг такой сюрприз. Думаю, что как только он узнает... – А он узнает? – перебил его Гриша. – Мы ему скажем? Федя замолчал. Потом медленно произнёс: – Интересно. А зачем я тогда с этими конвертиками бегал? – Чтобы знать. – Ну вот я знаю, и что? Мне эту тайну унести с собой в могилу? – Что ж тебя всё на могильную тематику тянет, Федя. Ты еще вспомни про тот венок с ленточкой. Кстати, а в этот раз что попросишь на ленточке писать? – Я вот щас тебе как дам, – Федя внезапно разозлился. Обернулся, схватил с плиты сковородку... – Ты? Мне? Дашь? Да неужели наконец! – усмехнулся Гриша. – А то что-то давненько мы, и правда... Что тогда сидим? Раздевайся и в душ, а я за тобой. Наконец-то, господи. – Тьфу, – в сердцах сказал Федя и поставил сковородку на место. На Гришу было невозможно злиться, вот правда. Федя стащил штаны прямо на кухне и побрёл в душ. 1986 год – Марианночка, краса моя! Мёд души моей! Ну давай, чуть-чуть еще! Не подведи меня, прошу. Не могу я тебя сейчас в экстренное кесарево пустить, поэтому ну давай, постарайся уже! А то меня премии лишат! И с работы пинком под зад погонят! Пожилой усатый доктор говорил совершенно серьёзным тоном и вроде бы даже не улыбался, но Марианна-то знала: Анатолий Иваныч шутит. И когда он так шутит – уже не кажется, что все летит в тартарары и ей никогда не справиться. Откуда-то и силы берутся, хотя смеяться буквально нечем! – Анатолий Иванович… Да ну вас… я не могу смеяться… – Конечно, не можешь! Потому что ты рожаешь! Но вот сейчас ты не рожаешь, а какой-то ерундой занимаешься! Давай, краса моя, представь, что ты покакать пришла! Что у тебя трехдневный запор был! Ну, еще чуточку, давай, давай! Марианна слышала, как хихикают девочки-акушерки рядом, и ей самой уже не хотелось смеяться. Ей было просто спокойно и даже немножко радостно, хотя она уже взмокла от пота. – А ну-ка, лоб ей протрите,– сказал Анатолий Иваныч уже другим голосом. И когда это было сделано, снова начал: – Ай, Марианночка, краса моя! Вот, теперь ты совсем красивая! Давай, сейчас ребеночек выйдет и посмотрит, какая у него мама чудесная! Ну да, конечно, подумала Марианна про себя. Вся красная, патлатая, озверевшая от боли – чудесная прям! Но Анатолий Иванович настаивал, и ей уже как-то стало все равно, что там увидит ребеночек и окружающий персонал. И словно даже боль утихла. Анатолий Иванович был волшебником, это знали все. Каждая будущая мама в их отделении мечтала рожать именно в его смену. Марианна тоже мечтала, и вот, ей повезло. У Анатолия Ивановича ничего не могло пойти плохо. А эти его шутки тоже были какие-то волшебные: они воодушевляли и обезболивали. – Марианна! Мед души моей! Давай, еще немного, головку вижу! Ай, какой чудесный ребенок к нам идет, какой брюнет жгучий! Весь в маму, красавец! Ну, еще чуть, душа моя, постарайся! "Жгучий брюнет, – подумала Марианна мельком. – Весь в маму. На отца совсем не похож, значит. Вот и хорошо". Она напряглась, как ее и просил доктор, и буквально через мгновение услышала плач ребенка. – Ай, какой! – радовался Анатолий Иваныч. – Парень, как мы и думали! Глазищи какие, прямо мамины! Ну что же, радость моя, сейчас мы еще немножечко потрудимся, а ребеночек пока прихорашиваться пойдет, вооот, заберите аккуратненько… Когда все было закончено и Марианна лежала в палате, как-то сама собой всплыла мысль: мальчик. Сын. Мама тоже говорила, что будет мальчик, и предлагала кучу разных имен: Константин в честь дедушки, Георгий – в честь отца, модные Данила и Денис, что там еще? Но ни одно имя не нравилось Марианне, тем более что она была уверена: пусть ребенок сначала родится. К тому же, а вдруг там девочка? А когда детей привезли на вечернее кормление, и горластая медсестра позвала "Зеленкова", Марианна даже не сразу отозвалась. Все никак не могла привыкнуть, что теперь она Зеленкова, а не Радченко. А когда медсестра спросила "Имя-то придумали?" – помотала головой. И только когда ребенок припал к груди, Марианна посмотрела на его беззащитную темненькую макушку и как-то враз решила: мальчика будут звать Анатолий. Анатолий Иванович. Мама потом, когда пошли регистрировать, так и спросила: – Отчество-то выдуманное небось? – Нет, – с чистой совестью сказала Марианна. – В честь доктора. Мать, так и не добившаяся, как звали биологического отца, махнула рукой. И даже не стала возражать, когда Марианна попросила прочеркнуть графы "отец". Марианна ему и отец и мать будет. Как, собственно, она и планировала. – Вот будешь большой, – рассказывала она Толику, едва тот научился фокусировать на ней взгляд, – поедешь учиться в Москву, станешь знаменитым… кем ты станешь? Не знаешь? Ну, кем-нибудь! Ребенок бессмысленно улыбался, и Марианна улыбалась ему в ответ. 1987 год Толик рос, и Марианна все чаще ловила себя на том, что жизнь домохозяйки в декрете ей наскучила. Хотя какой уж тут декрет – она ведь так и не устроилась на работу до родов, да и кто бы ее взял? Но однажды она попросила маму посидеть с уже годовалым Толиком, а сама пошла куда глаза глядят: глаза глядели на здание местного милицейского управления. – Здравствуйте, – сказала она дежурному. – А с начальником криминалистической лаборатории как я могу поговорить? – А что вы хотели? – удивился дежурный. – Устроиться на работу, – честно сказала Марианна. – У меня был перерыв в стаже в связи с рождением ребенка. А до этого события я была заведующей ЭКЦ в Москве. Хочу вернуться к прежней деятельности, пусть и с понижением в должности. – В ЭКЦ в Москве? – переспросил дежурный. – Минуточку… И схватился за телефон. Минут через десять к ним спустился благообразный дядечка в роговых очках: – Как ваша фамилия? – Зеленкова, – опять не стала темнить Марианна. – Но до отъезда из Москвы я была замужем и носила фамилию Радченко. Тут очкастый дяденька уставился на нее во все глаза: – Радченко? Марианна Георгиевна? – Она самая, – Марианна едва сдержала смешок. – Вас нам сам бог послал! Идемте скорее! Кудинов, немедленно выпиши пропуск! И все как-то устроилось разом и окончательно. Начальника вовсе не смутила смена фамилии: ну развелась женщина, бывает, а подробности его не интересовали. Также он убедился, что Марианна не намерена его подсиживать, да и куда ей сейчас, с ребенком-то. А иметь в штате такого специалиста, о котором наслышаны были даже в Тамбове – огого, дорогого стоит! Работа пошла куда веселее и результативнее, и все остались довольны. Все, кто был причастен к этому событию. 1992 год Толя начал потихоньку проситься с ней на работу. Года в четыре-пять сначала просто рисовал за столом в обнимку с долговязым медведем. Потом рисовать ему наскучило, и он стал интересоваться, чем занимается мама. – Мам, покажи, что ты там смотришь? И она показывала. Сначала неохотно, но потом махнула рукой и смирилась. Гены пальцем не раздавишь, ни с той, ни с другой стороны. – Что ты таскаешь его все на работу, – ворчала мама, но потом прекращала – Толик дома тоже серьезно играл в лабораторию и даже просил бабушку принести образцы. – Боже, весь в мать, – ласково ворчала она, и Марианне становилось теплее от этого. Научился читать Толик тоже в лаборатории, когда надо было искать нужные папки, а он очень хотел помогать маме. А потом как-то серьезно заявил, когда корпел над прописями в шесть лет, что он тоже "будет как она – криминалистом". Выговаривал он это слово гордо, потому что наконец справился с буквой Р. Марианна вздыхала и говорила – может тебе что-то ещё понравится. Но Толик упрямо мотал головой и возражал – не понравится. Я хочу быть как ты. – Ну совсем парень не играет,– сетовала мама. Марианна возражала – играет, просто не в то, что другие дети. Хотя побегать ему тоже нравится, иногда на спортплощадку его брал местный следователь Ковальков. Он, кстати, пытался подбить клинья к Марианне, но та была непреклонна. – Мам, учительница нам в школе сказала, что в милиции работают только мужчины, – Толик старательно писал буквы – несколько дней как ходил на подготовительные занятия при садике. С садиком на постоянку не сложилось – он там сразу болел. А на работе будно выздоравливал. Но сейчас, когда пошло письмо и счёт, ходить стал явно охотнее. – Я ей про тебя рассказал, а она очень удивилась! – гордо продолжал Толик. – А потом пришел Славка и начал дразниться, – Толик насупился. – Что у меня папы нет... Мам, где мой папа? Тема и раньше всплывала, но Марианна так и не решила для себя, что говорить. И правду не скажешь, и врать не хотелось. И сейчас она с трудом ровно положила предметное стекло на стол и вздохнула. Ну и что ему говорить? Опять "расскажу потом"? Марианна давно подозревала, что с этим ребёнком нужно держать ухо востро. С недавних пор Толик перестал удовлетворяться обещаниями "рассказать потом", к чему бы они ни относились, и начал добывать информацию сам. Благо читал уже довольно бегло. Но Марианне в голову не могло прийти, что после очередного разговора про папу Толик прицельно полезет в священный бабушкин ящик с документами и найдёт там своё свидетельство о рождении. – Мам, а моего папу звали Иван? Марианна вздрогнула. – С чего ты взял? – Я бумажку нашёл, – честно признался Толик. – Про рождение. Сви-де-тель-ство! Там написано, что я Иванович, значит, отец – Иван? А почему про него в свидетельстве не написано? Только чёрточки стоят? Марианна вздохнула и села, положив руки на стол. – Видишь ли, – сказала она негромко, – у тебя не было отца. – Как это? – возмутился Толик. – Так не бывает! Марианна опять вздохнула. С помощью её коллег Толик уже добрался до анатомических атласов, и в том числе получил сведения, откуда берутся дети. Без подробностей, но достаточно развёрнуто для шести лет. – Это у ящериц не бывает отцов, – авторитетно заявил Толик. – Потому что у них этот... я не помню! Когда сами из себя размножаются! – Партеногенез, – пожалела Марианна сына. – Да! А у людев... у человеков! нужны две клеточки, от мужчины и от женщины. Да? – Толик, – устало сказала Марианна, – если тебе так будет легче, то можешь считать, что я ящерица. Потому что тот человек, который поделился со мной своей клеточкой... он и не знает, что ты родился. – Почему? – Потому что я не захотела, – просто ответила Марианна. – Я хотела быть ящерицей. Ты обедал? – Я всё равно его найду, – нахмурился Толик. – Вырасту и найду. Я знаю, что его зовут Иван Зеленков! – Ну, может и найдешь, – Марианна подавила смешок. – Так ты обедал? Нет? Пойдём, потому что я голодная.  А бабушка не любит, когда к столу опаздывают.