Вполне серьëзно

Толик держался как мог. Закусил губу, сжал кулаки, отвел глаза. Но не родился еще тот, кто надует оперативника Бобрыкина. Федя посадил Толика на стул, сам сел напротив, близко-близко. И спросил, точнее даже приказал: – Так. Что случилось? Рассказывай. И Толик рассказал. Как ни странно, когда он начал говорить, сжатое горло отпустило, и слезы уже не так душили. Толик рассказывал про соседку, которая позвонила буквально только что, про маму, которая в больнице, про Романову, которая дала целую неделю за свой счёт, и внезапно – про своё волнение за то, что с мамой что-то случится, а еще за то, что Григорий Петрович сочтёт его нюней и хлюпиком. Федя при упоминании Григория Петровича взглянул на Толика еще внимательнее. И сказал: – Не сочтёт. Что за глупости! Это же мама! – Д-да, – кивнул Толик. – Она у меня просто… одна, больше никого близких. И я у нее один. – Ясно, – кивнул Бобрыкин. – А про отца… знаешь что-нибудь? Толик помотал головой. Сглотнул и добавил: – Я в детстве… найти его пытался. Такой дурак был! Свидетельство своё о рождении нашёл, и искал Зеленкова Ивана. Мама потом так смеялась! Сказала, что у моего отца были совсем другие имя и фамилия, а меня она записала на свою, а отчество дала по своему желанию. Знаете, – Толик снова нервно сжал кулаки, – я обязательно теперь… обязательно спрошу у мамы, как его звали! Если… если успею. – Успеешь, – хмыкнул Бобрыкин. – Куда ты денешься. Спросишь, конечно. И если она захочет, она тебе ответит. – А что… может не захотеть? – Очень даже может, поверь. У женщин здесь свои правила. И кстати, насчёт успеть: знаешь что? Я сейчас подумал, что ты должен ехать не один. Одному разрулить ситуацию, касающуюся здоровья мамы, может быть крайне трудно. Понимаешь? – Ну да,– Толик вздохнул. – Мне как-то и… страшновато одному, да. Но я же… не могу никого попросить. У меня же кроме мамы нет никого. Бобрыкин проигнорировал последнее предложение и начал размышлять вслух: – Эх, Петровича бы с тобой послать! Но во-первых, он бесколёсный, а во-вторых, Романова удавится – не отпустит, лаборатория-то будет не прикрыта! Вот что, решено. Я с тобой поеду. Ты не возражаешь? Толик уставился на него совершенно офонаревшим взглядом: – Вы? Со мной поедете? А… за что? В смысле, что я вам буду… – Отлупить бы тебя ремнём по жопе, – искренне сказал Бобрыкин. – Должен он! Мы сотрудники, в конце концов, и если ты будешь нервный, то начнёшь косячить в работе. А нам это надо? Если ты не справишься там в один заход, тебе придётся ехать еще раз, а это тоже влияет на рабочий процесс, так? Ну и плюс ко всему – я сам на этой работе замотался, пора бы отдохнуть, причём у меня там отгулов накопилось недели на две. И поедем мы с тобой на машине, не хватало еще в поезде трястись: а кто тебя, кроме меня, на машине быстро и безопасно отвезёт? А? Вот то-то же! Так что – даже на покупку билетов времени тратить не надо. Собирай себе в дорогу, что там тебе надо на неделю, я сейчас к Романовой схожу, и поедем. Чего тянуть-то! И не волнуйся. Все хорошо будет. Как минимум, ты теперь не один. *** Они выехали в ночь, и трасса была полупустая. Еще Федя, грешный человек, влил в Толика перед дорогой полсотки коньячку. Трюк сработал, и Толик всю дорогу усердно клевал носом. А Федя зачем-то говорил, что все будет хорошо, и что они непременно успеют. Но про себя думал, что дело откровенно пахнет керосином. Такие работники, как мама Толика, особенно опера и криминалисты, вряд ли позволят увезти себя в больницу по пустякам. И если уж поехали – значит, дело труба. Так и вышло. Они не успели. На квартире их встретила заплаканная Наталья Афанасьевна: – Толенька, голубчик… Полчаса назад из больницы позвонили. Я вот зашла… вещи там собрать и все такое… Хотя, может быть, ты захочешь сам? Федя хмыкнул. Ой, не зря пожилые дамы всегда были его специальностью. Он взял Наталью Афанасьевну под локоток и увел в кухню. Потому что на Толика сейчас просто невозможно было смотреть. Федя выдал соседке денег, чтобы она купила все новое: "белье там, обувь, все, что положено".  Только любимое мамино платье – серо-стального цвета, с малозаметной брошкой-цветком – Толик лично достал из шкафа. Не переставая откровенно шмыгать носом. Соседка ушла, а Толик остался сидеть в комнате на диване, опустив голову. А потом сказал: – Федор Анатольевич… пойдемте, пожалуйста, отсюда. Куда-нибудь… все равно. Я тут… не могу. Они сняли гостиничный номер, двухместный, довольно неплохой: правда, только после того, как Федя предъявил администраторше свое удостоверение. "Имейте в виду, из брони отдаю", – ворчала администраторша, недовольная скорее всего тем, что раз селятся по полицейской ксиве – то на чаевые можно не надеяться. Похороны и поминки организовывала лаборатория. Начальник, поздоровавшись за руку с Федей, так и заявил:  даже не напрягайтесь, мы все сами. И добавил: – Она и дома-то в последнее время практически не бывала поди, все на работе да на работе пропадала. Надорвалась… Но ее же не остановишь, на разрыв работала: ни в отпуск, ни в санатории не хотела. Светлая память, как говорится… И тяжело вздохнул, как при большой потере. Федя, как положено, привел Толика на поминки: они постояли у входа, послушали, как сотрудники говорят речи, а потом Толик развернулся и вышел. Федя молча пошел за ним. Так они дошли до гостиницы, и только в номере Толик, практически не проронивший за эти дни ни слова, упал на свою кровать лицом в подушку и зарыдал. Не глухо по-мужски, а так, как плачут дети: горько, со всхлипываниями, периодически выдыхая "мама, мамочка". Федя сел на свое лежбище. И осторожно предложил: – Толь…  давай выпьем, а? Я с поминок бутылку вина увел. Подумал, что ты захочешь маму помянуть… в более уединенном кругу. Безо всех этих речей. Толик поднялся и удивленно посмотрел на Федю. А потом вздохнул: – Спасибо. Если только по чуть-чуть. Они разлили по гостиничным стаканам красное вино – кагор, что ли, что там подают на поминках обычно? И выпили, встав и не чокаясь. – Ты поешь, – негромко сказал Федя. – Давай вместе поедим. Мне Наталья Афанасьевна вместе с вином еще и закуски завернула. Ты поди и не заметил, что я с пакетом шел. Давай, Толь, поешь, а то голодный, сейчас развезет… не думаю, что мама бы одобрила. Толик кивнул. Какое-то время они молча ели, словно не чувствуя вкуса. А потом Толик сказал: – Знаете… Федор Анатольевич… так странно сейчас. Я только сейчас осознал, что теперь я реально совсем один. Братьев и сестер, ясное дело, не было, отца своего я так и не нашел… не успел спросить. Вот… разве только вы с Григорием Петровичем… простите мне мою наглость… Он снова сел на кровать, обхватив плечи руками. Федя легко усмехнулся. А потом сел рядом с Толиком. И сказал: – Да уж. Мы-то с Григорием Петровичем у тебя точно есть. Причем ты даже не представляешь, насколько. На, посмотри. Он полез во внутренний карман куртки, вытащил лист бумаги и протянул Толику. Тот глянул удивленно: – Что это? – Ты читай, – просто сказал Федя.– Образец номер два – это ты. Волосы с расчески в лаборатории. А образец номер один – это Гриша… кхм… Григорий Петрович. Федя опять все верно рассчитал: чего бы тут на выезде ни произошло, Толику как-то надо сказать. И взял с собой распечатку теста. Ну, и… Толик словно завороженный пялился в листок: – Федор Ана…тольевич… это… это что? Это правда? Федя наконец улыбнулся. И обнял Толика за плечи. – Правда, друг мой. Уж прости, что мы без твоего ведома. И еще прости, что он не сказал тебе ничего. Он и сам не знал, веришь? Это я первый заметил, что ты во многом на него похож. Да расспросил его о прошлых его похождениях. Ну, мы и… проверили. Так что отец у тебя есть, родной, настоящий, ну и я, поскольку я отцу твоему… эээ… близкий друг, тоже у тебя есть. А теперь, если хочешь, можешь мне любые вопросы задавать. Я с Гришей… эээ… с майором Сапроновым этот, как говорится, квест с определением отцовства вместе прошел, от опроса до результата, так что, смею надеяться, полностью в курсе любых, даже самых пикантных подробностей. – А почему же... а почему же она так долго молчала? – в конце Толик почти перешел на шепот.– Мама... почему молчала... – Ну... – Федя едва не сказал "это я уж тебе сказать не могу", да только пожал плечами и вздохнул. – Мало ли почему. Может... жизнь ему портить не хотела. А может,просто хотела для себя родить... Но то, что она тебя любила – это точно. Это видно было. А вот почему у них не сложилось... может, и нечего складывать было. Может, и не хотели они... складывать ничего... – Да я понимаю, не маленький, – тоже вздохнул Толик. А Федя добавил: – Да и время сам понимаешь какое было. За такое могли тогда с работы погнать и ее и Гри... Григория Петровича. Так что... проблем она, наверное, не хотела, а ребенка хотела. Тебя, то есть. Толик посмотрел на него красными усталыми глазами. Потом бережно сложил лист и отдал обратно. – Зачем... зачем вы мне это все говорите?.. ну... не в смысле не надо было... спасибо... но? Федя обнял его за плечи. – Не знаю, почему. Потому что хотелось, чтобы ты помнил: ты не один. И чтобы мы все помнили, что ты не один. Если бы Гриша знал, что ты есть, он бы тебя искал, но он не знал... *** Назад в Москву Толик приехал, серьезным, грустным, но решительным. И было видно, что внутри у него есть какая-то опора. Когда они с Федей приехали на работу, Толик зашел в лабораторию и, игнорируя необходимость халатов и недоумевающий вид Григория Петровича, обнял его, едва заметно замявшись на секунду. В ответ на вопросительный взгляд Сапронова Федя, зашедший следом, лишь молча кивнул и показал сцепленные руки. Они потом дома у Гриши общались полночи. Федя их оставил, занявшись своими делами, потому что им было что обсудить. И про то, как они жили отдельно и про работу, и про маму Толика, конечно. Это было своеобразным прощением, под чай, который заварил Гриша, и под печенье, которое купил Толик. Любимое мамино печенье. А когда Толик пошел спать – ему предложили заночевать, не гнать же парня в ночь, Гриша ещё остался на кухне. Федя осторожно заглянул и был приглашен к столу. – Спасибо, – сказал Гриша. – И за сегодняшний вечер, и вообще за участие. И за то, что ты все это начал. Мне... этого не хватало. Не знаю, даже чего конкретно. – Я знаю, – отозвался Федя, опираясь локтем на стол. – Теперь, наконец, вся картина сложилась. И то, что происходило раньше и то, что происходит сейчас. А я люблю, когда картины складываются. – Да, наверное, ты прав, – согласился Гриша и улыбнулся одними глазами. – Интересно, что будет дальше, – Федя налил себе чаю. – Просто обычно у нас как? Вот мы крутим дело, решаем вопросы, собираем этот пазл, картинку эту целиком, и вот она: преступник такой-то, мотивы такие-то, дело закрыто, и группа может набухаться на радостях. А сейчас? Вот, условно говоря, закрыли мы дело. И дальше что? У тебя теперь есть сын, у Толика есть отец, и? Мы же все уже не сможем жить, как раньше. Что-то должно измениться. Гриша глянул на него внимательно и хитро. – А что именно? Прости, но я сейчас подумал, что тебе может прийти в голову нечто вроде "и вот теперь у Сапронова есть какая-никакая семья, и я ему не нужен нахрен". Так? Только не ври, Федя, я тебя черт знает сколько времени изучаю. – Плохо изучаешь, – смутился Федя. – Хотя... – Вот то-то и оно. Поэтому давай так. Вот представь себе более стандартный вариант: Марианна тогда уехала, а я через какое то время... женился. Мог же я? Ну и вот, живу я себе спокойно со своей женой, она ведь тоже вполне могла бы быть моей коллегой... ну как Романова, например! Федя не сдержался и фыркнул. – И ничего смешного, – с лёгкой укоризной ответил Гриша. – И вот внезапно моя жена добывает информацию, что у меня есть взрослый сын. От первых отношений. И ежели этот взрослый сын хочет общаться со мной как с отцом, я что, должен расстаться со своей нынешней женой? – Ну то с женой! – Да? А вот скажи мне, какая разница? Федя замолк. Подумал. А потом выдал: – Ого. Даже так? – Именно, – кивнул Гриша. – Для меня лично разницы никакой. Тут за дверью кухни послышался лёгкий шум и покашливание. Потом дверь приоткрылась, и в проёме показалась взлохмаченная голова Толика. – Извините... Можно? Я это... В туалет ходил и потом случайно... подслушал... – Нужно, – усмехнулся Федя. – Заходи, раз пришёл. Хочешь ещё что-то обсудить? – Я, во-первых, хочу сказать, – решительно вошел в дверь Толик, – что я ещё раньше... что-то такое подозревал. Ну, насчет эээ... жены. – Ну вот, Гриша, я же и говорю – гены пальцем не раздавишь. Никакого теста ДНК не надо! – А во-вторых, – продолжил Толик так же серьезно, и Федя невольно подумал – как же похож! – А во-вторых, я хочу сказать, что очень даже не против, и не надо... не надо из-за меня ничего менять! Мне достаточно того, что я знаю, что... – он вздохнул, будто собираясь с силами и продолжил, – что Григорий Петрович мой отец и что мы оба в курсе этой ситуации. – Ну не только вы оба, – снова вклинился Федя. Гриша поразительным образом молчал. Молчал и внимательно слушал, Федя видел. – И в-третьих, – немного тише, но все так же серьезно добавил Толик. – Я хочу поменять фамилию. И отчество. Тут на несколько секунд все даже перестали дышать. Все трое. А потом Гриша сделал движение навстречу, встал, и Толик его обнял. А Федя, несколько смущённый, обнял их двоих, потому что его потянул Гриша. И ему отчаянно казалось, что все это Толик серьезно. *** Подавать заявление о смене данных они пошли все втроём. Толик, полный решимости, и они двое, как Гриша сказал - "старые перцы", а Федя с ним согласился. Они хоть и старые, но перцы же! Толика в кабинете о чём-то долго спрашивали, но больше для проформы – и когда он вышел, было видно, что он откровенно рад. – Ну, поздравляю! – протянул руку Федя. – Забирать-то когда? – Сказали, позвонят, – Толик пожал плечами. Было видно, что он все ещё тушуется, и что сейчас только-только и он и Гриша привыкают к своему новому статусу. – Мне никогда не нравилось отчество Иванович, - признался Толик. - Оно казалось... обманом? Но другого я взять не мог. Потому что мне нужно было знать, что... Это не просто отчество. – Теперь ты знаешь, – похлопал его по плечу Федя, а потом хохотнул. – На работе-то как обьяснять будешь? Скажут ещё, что Сапроновы оккупировали лабораторию! – Да и пусть, – внезапно высказался Гриша. – Тем более, что так оно и есть. – Ты ещё подумай, Толь, не хочешь ли ты официальное отцовство оформить, – сказал Федя потом, уже дома. – Гриша не может, он все сроки промотал, а ты можешь. Наследство там, все такое... – Ты посмотри на него, Анатолий! – захохотал Гриша. – Я тебе сейчас расскажу, о чем он думает. Что здесь вообще все не его, он тут на птичьих правах, а теперь-де есть официальный молодой хозяин, полноправный наследник, и надо это зафиксировать! Что, Федя, скажешь, я вру? – Да иди ты, – Федя говорил с трудом, словно его взяли за горло. – Я просто хочу, чтобы все в порядке было... – А если хочешь про порядок, вспоминай про аналогию с женой. Тем более Толик все равно уже все понял. Толик посмотрел на них обоих и внезапно сказал: – Пап. До него эта аналогия не дойдет. Потому что жена – это права, а у Фёдора Анатольевича здесь якобы никаких прав нет. И я бы начал с того, что подумал, как ему эти права организовать. Гриша посмотрел на Толика. Потом на Федю. – Вот недооцениваете вы, Фёдор Анатольевич, нашу молодежь. А молодежь-то дело говорит! Слушайте, давайте так. Я тебе, Федя, официально подарю половину этой квартиры. Точнее, чисто символически продам, чтоб тебе налог не платить. И не возражай! А уже после сделки Толик оформит отцовство и станет наследником не всей квартиры, а половины. И будут тебе, Федя, права. Ты, сын, просто гений! – Есть в кого, – пробурчал Федя. – Черти полосатые.