Семья за семью

***

      Под конец этого ужасного сна, началась самая ужасная часть истории Пуберта - день, когда умерла мама.       Милтон с детьми стоял в длинном больничном коридоре, где лампы под потолком гудели тусклым желтым светом. Пол был слишком чистым, будто его только что вымыли, и потому отражал ноги проходящих рысей, превращая их в размытые тени. Пуберт знал: если пойдет вперед, то снова увидит ту палату. И все равно шел. Отец с братом и сестрой остались позади.       Дверь была приоткрыта.       Астрид Рысевич лежала на койке у окна в больничной рубашке, тонкая, почти прозрачная от болезни. Шкура на ее руках казалась прозрачной, а шерсть уже почти вся выпала после бесконечных сеансов химиотерапии, но она все равно попыталась улыбнуться, когда заметила его. На подоконнике лежала очищенная мандариновая кожура — она всегда ела мандарины, даже когда уже не могла нормально есть ничего другого.       — Ты опять не спишь, лапа? — спросила она тогда.       Во сне ее голос звучал странно: будто сразу и рядом, и очень далеко.       Он помнил, что в тот день за окном шел снег. Огромные хлопья лениво опускались вниз, и мама долго смотрела на них, как зверь, который знает, что больше никогда не увидит зиму, хоть и жил в Тундратауне. Тогда он еще не понимал, насколько ей страшно.       Он рассказывал ей какую-то ерунду про дела в семье, про разбитую кем-то витрину магазина, которую видел по пути сюда. Говорил без остановки, потому что боялся тишины. А она слушала так внимательно, словно это были самые важные новости в мире. Лишь бы не оставаться в тишине.       Потом кашель согнул ее пополам. Во сне этот звук всегда был самым ужасным. Не громким — наоборот, слишком тихим, надломленным, как рвущаяся ткань. На белой салфетке осталось темное пятно крови, и герой помнил, как отвел глаза, будто если не смотреть, то этого не станет.       Астрид заметила это.       — Эй, — тихо сказала она тогда и поманила его рукой. — Не надо бояться.       Он подошел. Ее ладонь была горячей и сухой. Такой легкой, что казалось — если сжать чуть сильнее, она рассыплется пеплом.       — Ты ведь у меня сильный, правда?       Во сне он всегда хотел ответить иначе. Хотел закричать, что не хочет быть сильным. Что ему четыре, и он просто хочет, чтобы мама вернулась домой, чтобы снова папа, Кэттрик и Китти стали добрыми, сказали ему, что он Рысевич и что он не виноват в её смерти. Но во сне, как и тогда, он только кивнул. А потом наступал момент, который повторялся каждый раз без изменений. Она попросила открыть окно. Холодный зимний воздух ворвался в палату, шевельнул занавески, принес запах снега и далекого дыма. Мама закрыла глаза и глубоко вдохнула, будто пыталась запомнить сам мир.       — Как красиво… — прошептала она.       Это были последние слова, которые он услышал от нее ясно. Дальше сон всегда расплывался: крики врачей, бегущие шаги, красные огоньки приборов, его собственные пальцы, намертво вцепившиеся в рукав курточки. Разум будто сам хотел поскорее закончить, проснуться, убраться отсюда, лишь бы больше этого не видеть...       — Я потерял тебя, мама....