Глава 15
30 мая 2026 г., 10:00
***
Пуберт тяжело просыпается от недавнего кошмара, щурится от солнечного света проникающего в комнату через тоненькие потертые шторы. По-стариковски трет глаза, пока те привыкают. Покрывало снов сорвано ветром реальности. Пора возвращаться к жизни.***
Мояри, как выясняется, очень интересуется историей пропавшей дочки Уайлд-Хоппсов, как и некоторая часть Зверополиса. Собирает вырезки (то, чего Пуберт не может себе позволить), слухи, не пропускает новости, во время которых высказывает свое мнение о происходящем. Нянька не сомневается, что все дело в деньгах. — У похитителей железные нервы, — заявляет она. — Изводят родителей, изверги, подготавливают к тому, чтобы те были готовы выложить все до цента. Один психолог вчера говорил по телевизору, что требуется время для перестройки сознания родителей, перестановки их жизненных приоритетов. Стоит подождать, но немного, напоминая родителям о возможных страданиях девочки, и те выполнят любые условия, отдадут в буквальном смысле всё. Даже такие, как мисс Хоппс и мистер Уайлд, не смогут так долго бороться с неизвестностью - негодяи не оставили никаких следов, да так тщательно, что диву даешься. — Но Пуберт уже и не слушает...***
Однажды после прогулки, на которой Пуберт-Герман в очередной раз изображал счастливого и заботливого отца, катал Табби на карусельке во дворе, помогал копать малиновой лопатой но-ру для ры-си, он заглядывает к ней и няньке в комнату, разыскивая ключи от машины. Пол и окна, отдраенные энергичной нянькой, сверкают чистотой. Стены оклеены новыми голубыми обоями с мудреными завитушками. На них висят картинки из журналов — иллюстрации к сказкам вперемешку с копиями картин известных художников. В уголке, который нянька отвела себе, на крючках висят плечики с платьями, а на полу стоит сумка и стопка справочников. Справочники венчает фотография в рамке на ножке — в первый момент Пуберт думает, что это кто-то из близких няньки.. Табби сидит по своему обыкновению на полу и занимается лего — теперь новым и чистым (нянька то и дело отмывает детали в ванной). Мояри уставилась в телевизор, сидя на краешке дивана, вся подавшись вперед. Поворачивается к Пуберту: — Ключи? Да, я подняла их с пола в прихожей. Прибила гвоздик у входной двери и повесила их. Теперь не будете терять. Пуберт слышит ее голос, но не понимает ни слова: на экране телевизора Уайлд-Хоппсы заходят в подъезд своего дома в Саванна-Централ. Белые, будто бумажные, пальцы Джуди пауком вцепились в темную куртку мужа. Журналист за кадром тараторит: — Какую сумму запросили похитители? Вы будете платить? Крупный план: Ник, не оборачиваясь, обхватывает Джуди за талию лишь ускоряет шаг. — У нас нет комментариев, — заявляет также не обернувшаяся Джуди. Запавшие глаза. Длинные уши прижаты за голову. Крольчиха щурится от яркого резкого света, прерывисто и часто выдыхает пар в прозрачный холодный воздух. Табби подбегает к телевизору, изумленно тычет в экран: ма… мо… ма. Пуберт будто пролетает все двенадцать этажей, оставив сердце в комнате одиноко стучать на полу. Нянька не сводит глаз с Уайлд-Хоппсов. Ник в репортаже сжимает талию жены, острую и худую даже сквозь темный блестящий слой куртки, распахивает дверь и заводит жену в подъезд. На экране появляется журналист, а затем возникает фотография серошерстой счастливой девочки на пляже, залитой солнечным светом. Табби все еще держит пальцы на экране. — Да. — Нянька вытирает выступившие слезы. — Бедная девочка. Вот что бывает, Табби, когда родишься у известных родителей. А какая красивая малышка. Как вы думаете, Герман, девочка жива? — Не знаю, — говорит рысь после паузы. — Смотря чего надо… тому, кто ее похитил. — Понятно чего — денег. Только что сказали, что похитители запросили выкуп. Огромную сумму. Вот мерзавцы. Табби подходит к няньке и, показывая на экран телевизора, пытается что-то объяснить: — Ма… ит… мо… — Да, Табби, где бедная девочка сейчас? Как подумаю о малышке, начинаю плакать — не могу. — Нянька-сервал вытаскивает из кармана желтого платья платок, вытирает слезы, шумно высмаркивается. Таббиа возвращается на пол к лего, но, усевшись, продолжает с удивлением смотреть на экран, будто пытаясь что-то уяснить. — Выкуп? Вряд ли, — говорит Пуберт-Герман, поворачиваясь, чтобы уйти. — Столько времени уже прошло. — Большой, очень большой, говорят. Главное, чтобы девочку вернули. Но счастья им с этими деньгами не будет, даже если не попадутся. Судьба все равно накажет мерзавцев. — Неужели? — Пуберт-Герман, передумав уходить, проходит в комнату и встает напротив няньки. — Вы, Рета, в этом уверены? В том, что судьба карает преступников? — Абсолютно, так бывает всегда, рано или поздно. Все об этом знают. — Да, все об этом говорят. Дескать, рано или поздно за содеянное зло преступник получает по заслугам. Дескать, мир так устроен, что это неизбежно. Но нет, это не так! Это ничем не подтверждается, Рета. Сколько видистов доживали в счастливой старости. Сколько невычисленных убийц, или тех, чья вина была ясна, но недоказуема, или кого «спасли» адвокаты, жили-поживали дальше. А все напасти доставались добрым хорошим животным. Мы все отчего-то верим, — Пуберт начинает от волнения ходить по комнате, — что в основе мироздания лежит моральный принцип, приоритет добра над злом. А нет, нет! Если в основе мироздания и есть какой принцип, он нам неизвестен. Я вот что вам скажу, Рета: мир, то есть механизм вот всего этого, вообще не знает никакой морали, понятий добра и зла. Ему все равно, миру, этому механизму, и ничего он не будет делать во имя какой-то справедливости. То есть и «все равно» — это тоже неправда, ему, миру, механизму — все это никак. Что на самом деле лежит в его основе, основе мира — нам никогда не узнать. Справедливость, мораль, добро, зло — это категории только зверей, мои и ваши, Рета. И только мы играем в эти правила, только для нас они что-то значат. И только мы можем сделать что-то. Найти и наказать преступников. По долгу службы или внутреннему порыву. Зверь, а никакая не судьба. Нянька осуждающе и одновременно сочувствующе смотрит на Пуберта: — Кроме настоящей тюрьмы есть еще душа, Герман Александр. Если кажется, что преступник живет счастливо, то это неправда. Душа становится для него тюремщиком, она будет изводить, мучить до конца дней, она превратит его жизнь в ад. — И вы в это верите, Рета? — Рысевич морщится от потока штампов. Мояри обожает штампы.
