Глава 20 (Финал)
4 июня 2026 г., 10:00
***
— Что это? — Табби касается металлических палочек, и они, качнувшись, издают протяжный и в то же время переливчатый, как у ручья, звук. Звук медленно тает в прозрачном апрельском воздухе. Весна, 2030 год. — Восточные колокольчики, — говорит Пуберт. Табби касается их еще раз, и снова нежный звук разливается по воздуху. — Купим? — Глубоко посаженные серые глаза вопросительно смотрят на Пуберта. — Ну, если хочешь. Табби кивает. Колокольчики висят над входом в торговую палатку. Пуберт и Табби заходят внутрь и вскоре выходят в слезах от едкого дыма ароматических свечей, кашляя, но с пакетом из воздушно-пузырчатой пленки, в которую продавец-гиена заточил «музыку ветра». С особой торжественностью продавец вручил Табби инструкцию, куда можно вешать в доме колокольчики, а куда не стоит. Инструкцию Табби тут же смяла и засунула в карман джинсов, где у нее хранились залежи пустых упаковок от леденцов и жвачки. Джинсы опять стали коротковаты. За последний месяц Табби стремительно вытянулась, тело ее приобрело странные пропорции, точно у Алисы, когда та выпила флакончик зелья. — Михаэлю понравится, — уверенно говорит Табби, перебирая металлические палочки сквозь упаковку. Михаэль — ее парень, как она без всякого смущения говорит. Ему четырнадцать лет, он на два года старше. Меж тем припекает, день обещает быть жарким. Пыли вокруг — хоть отбавляй, несмотря на приморские ветры. Пыль притушила черноту подушечек Пуберта и Табби, поскрипывает на зубах и понемногу оседает на лбу и щеках. Табби насвистывает песенку, высматривая нужный павильон. Схема, как к нему пройти, нарисована у нее на бледной шкуре руки (рукав ветровки Табби закатала почти до подмышки) рядом с крошечной рысью-тату. До поезда восемь часов. Вместо того чтобы бродить по Музею естественной истории, кататься на корабликах по каналам Тропической ривьеры, слушать очередной концерт Газелле или делать еще что-то полезное и приятное из того, что положено делать гостям Зверополиса в единственный свободный день после трехдневной конференции хирургов, Пуберт и Табби бродят по рынку на юго-западной окраине Сахары-Сквер в поисках деталей для компьютера. Табби издает победный клич: нужный павильон перед ними. Судя по количеству посетителей, павильон этот действительно знаменит, хотя внешне ничем не отличается от соседних со скучающими продавцами: те же экраны, коробочки, проводки. Пуберт снабжает Табби деньгами, забирает у нее восточные палочки-колокольчики, засовывает их под мышку и направляется к островку знакомых и понятных ему предметов — развалу с DVD дисками. Тут околачиваются звери его возраста и постарше, которые не желают признавать, что DVD устарели. Продавец, плотный, раскрасневшийся на солнцепеке верблюд лет пятидесяти, то и дело выцепляет наметанным глазом кого-нибудь из покупателей. — Исторические? — угодливо повторяет он мягким басом за антилопой в ажурной розовой шляпе. — У меня их две коробки. Из новинок — «Королевский роман». Не смотрели? Про принцессу Каролину Матильду… Не хотите? Хулувудский? Помилуйте, милая, что молодежь понимает в истории? Пуберт переходит от коробки к коробке. Вестерны обычно лежат вместе с боевиками. Он перебирает пластмассовые коробочки с обложками, изображающими погони на машинах, стрельбу в грязных дворах, взрывы в ресторане с осколками тарелок и разлетающейся едой… На руках от коробочек остается пыль, даже сажа какая-то. Вестернов, как всегда, мало. Хорошего вообще всегда мало. Герман обнаруживает классику — «Дилижанс» и «Великолепную семерку», два фильма Серджо Лионе, ремейк «Поезда на Юруму»… Все это, конечно, ему давно знакомо. — А вот этот смотрели? — Продавец оказывается напротив Пуберта, закрывает собой солнце. — Он только месяц как вышел. Пока Пуберт рассматривает коробочку, читает название Cole Yaker & The Black Train, продавец вытаскивает из кармана пирожок, судя по запаху — с кактусом, и принимается с аппетитом жевать. Режиссер фильма — Кристофер Фосса. Герман смотрел его вестерн «Холодный день на Свалке Истории» и совсем не впечатлился. — Предупреждаю — запись из кинотеатра. — Продавец перебросил кусок пирожка из-за левой щеки под правую, тщательно прожевал. — Я всегда честен с покупателями. Этот взял для одного своего постоянного клиента, свихнувшегося на вестернах. Он, покупатель, в смысле, в тюрьме был. «Только на них — вестернах — и выживаю, — так он всегда мне говорит. — Этот мир, — продавец запихивает в рот остатки пирожка и разводит руки, как бы охватывая весь рынок с его новой техникой, старыми тряпками, монетами и чайниками на барахолке, — этот мир не для нас, не для таких, как мы». Так он, этот мой постоянный клиент, говорит. А ты не был в тюрьме? Нет? Что-то в тебе есть такое… — Он щелкает пальцами. — Я никогда не ошибаюсь, — секунду-другую внимательно смотрит на Пуберта. — Ну как, берешь? — Па, чего нашел? — Табби возникает за спиной. — Новый, мутного режиссера, да еще и камрип. — Пуберт протягивает продавцу деньги. — Ты же говорил, что хороших вестернов больше не снимают? — Ну, кто знает — вдруг? — Дочка? — спрашивает продавец, улыбается и отдает сдачу. — Похожа. Тоже любишь вестерны? — Не. В них все понятно с самого начала. То ли дело детективы или такие, знаете, фильмы-перевертыши. Вроде «Других». — Хочешь присмотреть что-нибудь? — Нет, спасибо. — Ну, значит, в другой раз. — Все купила? Мог бы и не спрашивать. Мордочка Табби, еще по-детски плоская, выглядит как бьющий источник счастья. Подставляй чашу, наливай да пей. Пуберт взял у нее пакет с покупками, положил в него колокольчики, диск. — У нас с тобой есть еще часов пять. Можем отнести покупки и сходить куда-нибудь поесть и немного прогуляться. — Давай лучше поедем в гостиницу и пиццу в номер закажем. Пуберт знает: больше всего на свете Табби сейчас хочется разложить все эти штучки, натрогаться, налюбоваться на них, повиснуть на телефоне с Михаэлем и обсуждать покупки с час. — Но ты так и не посмотрела город. — А это что? — Она показывает взглядом на безликие для отражения ветров. — Не город разве? — Ты же понимаешь меня. — Ну па… Пуберт смотрит в ее небольшие серые глаза. Взгляд ясный, честный до мурашек.***
Чтобы хоть немного познакомить Табби с красотами Зверполиса, Пуберт просит таксиста покатать их. Но в машине Табби сразу надевает наушники и прикрывает глаза. Баюкает свое счастье, прижимает пакет с купленными деталями. Пуберт сначала пытается обращать ее внимание на ту или иную достопримечательность, но вскоре прекращает эти бессмысленные попытки: Табби послушно скользит взглядом по дому или мосту, на который указывает Пуберт, но тут же снова натягивает наушники и прикрывает глаза. Конец апреля, на кварталы в солнечной сепии идет в атаку зеленый цвет. Стремительно заливает газоны, сбрызгивает тонкие ветви деревьев, распыляет из баллончика пышные светло-зеленые облачка и окутывает ими кусты в чьем-то садике. Еще пара-тройка таких теплых дней, и за зеленым войском пойдут в наступление красные, желтые — зацветут на клумбах тюльпаны, нарциссы, разбегутся по дворам одуванчики, а потом вспенятся яблони и вишни, а за ними и сирень.***
Пицца «Четыре сыра», банка зу-колы для Табби и валерьянки для Пуберта. Табби складывает все это на тумбочку между кроватями в номере отеля. Хоть на некоторое время пицца перебьет запах старого дома у Маленькой Родентии, который настойчиво просачивается сквозь современную отделку. Этот запах пропитал уже всю одежду, въелся даже в волосы и кожу на теле. Табби, впрочем, запахи не беспокоят. Взяв кусок пиццы, она сразу же забирается на свою неубранную постель, раскладывает покупки и принимается их фотографировать, изредка откусывая пиццу. Пуберт вскрывает валерьянку. От весенней пыли в горле пересохло. Табби протягивает руку: — Дай отпить. Берет, отпивает, морщится. — Ну и гадость, — отдает назад Пуберту. В номере одно арочное окно. Стены зеленые, под стать зеленым действиям на улице. Потолок невообразимо высок, на нем белеет-желтеет лепнина жутковатого вида — гипсовые цветки с завитками. То ли древние, то ли подделка под старину. На стене — старинные гравюры с видами Зверополиса, когда им еще правила его семья. Перекусив пиццей с валерьянкой, Пуберт решает-таки выйти прогуляться. Солнце жарит уже вовсю. По каналам Ривьеры ездят прогулочные катера, умиротворяющий голос экскурсовода усыпляет, как полуденное жужжание шмеля. Пуберт подавляет желание еще раз сходить на могилу Уайлд-Хоппсов - одного раза, по его мнению, пока что вполне достаточно, тем более он расколошматил им надгробие и появлятся там для него все еще очень опасно и потому страшно. Перегнувшись через нагретый пыльный гранит, смотрит на открыточные дома на той стороне, сдавленные синей сморщенной тканью воды. Возвращается по весенней жаре назад. Табби спит в наушниках, приоткрыв рот. Окно распахнуто, со двора доносятся смех и взмахи крыльев. Восточные колокольчики висят на окне, умиротворенно покачиваются и позвякивают. Пуберт осторожно вытаскивает наушники из ушей Табби, смотрит на ноги. Ступни у девочки узкие и длинные, уже сейчас почти взрослого размера, а какой будет после скачка роста? Но самое главное - никак не напоминают кроличьи или лисьи. Кладет наушники на прикроватную тумбочку. Собирает вещи по номеру и в ванной, упаковывает. Через час пора будет выходить. Пуберт подходит к окну. Дзинь-дзинь, говорят колокольчики. Изображение теперь такого чужого города в окне, как всегда, волнует и тревожит. Дзинь-дзинь. Пуберт достает коробку с вестерном. Вставляет диск во встроенный в телевизор DVD-проигрыватель. Ложится, закинув руки, на кровать. С первых минут понятно, что этот вестерн не всерьез. В начале фильма некто похищает девушку, а потом на протяжении минут двадцати идут разговоры, меняются лишь собеседники и их месторасположение - рысь даже не пытается запоминать их. Пуберт выцепляет детали, любимые маркеры вестерна — ковбойские шляпы, стену дома из свежего дерева, бутылку виски и стаканы на темном столике… Он почти засыпает, когда вдруг начинается движуха, как сказала бы Табби: половина группы зверей в шляпах - другая половина из них кони - энергично села на своих товарищей и поскакала по солнечно-зеленому лесу с явным намерением наконец в кого-то пострелять. Табби, не открывая глаз, садится на кровати, нашаривает наушники, банку пепси-колы, допивает остатки, встает и так же, не открывая глаз, перебирается к Пуберту. Нащупав свободное место, укладывается, надев наушники, поджав ноги и обхватив себя руками. Пуберт сдвигается на край, освобождая девочке побольше пространства. На экране меж тем ковбои подняли пистолеты. Грохот в комнате сливается с выстрелами на экране. Пуберт вскакивает: лепнина, те самые жутковатого вида гипсовые цветки с завитками валяются на Таббиной кровати и на тумбочке, на остатках пиццы. Отдельные крошки и куски рассыпались по полу. В воздухе полотном марли повисает, покачиваясь, белая пыль. Вытянутая рука и не подумавшей проснуться Табби осыпана белой пудрой. Подняв взгляд наверх, Пуберт видит дыру в лепнине над кроватью Табби, дальше лепнина пошла трещинами, нависла и того гляди шлепнется. Пуберт вскакивает, хватает девочку на руки и выносит ее в коридор. — Эти цветки, господи спаси, в тонну весом. Я сама их всегда побаиваюсь. — Администраторша, тигрица лет пятидесяти с белой, как у гейши, от страха мордой обнимает Табби. — Какое же у тебя чутье, девочка. — Это не чутье. — Табби мягко отстраняется от объятий, зевает и, подняв ступню от холодного пола, прижимает ее к щиколотке. — Меня мама предупредила. — Ну конечно. — Фальшивая улыбка запускает процесс оживления на лице администраторши. — Мамы всегда беспокоятся о своих деточках. Табби схватывает Пуберта за рукав: — Па, мои детали? — Мы принесем вам все ваши вещи, — говорит администраторша. — Пойдемте, я отведу вас в другой номер. — Да ну, какой другой номер, — отмахивается Пуберт. — У нас поезд через час. Вызовите нам, пожалуйста, такси до вокзала. Он шагает в проем двери. Белая пыль уже немного осела. На экране ковбой пьет валерьянку. — Нет, вы не пойдете, — вцепляется в него администраторша и пытается вытащить назад. — Это наша работа. Если вас убьет этим цветком, меня посадят в тюрьму. Не слушая ее, Пуберт проходит внутрь. Остерегаясь углов — трещины на лепнине еще увеличились — берет стоящие наготове вещи, обувается, берет ветровки. Останавливает взгляд на подушке — лепнина угодила точно в то место, где была голова девочки. Такси они дожидаются в холле. Служащие порхают вокруг, как бабочки над цветками, несмотря на то что Пуберт ясно дал понять, что не собирается давать ход этому происшествию. Горничная, девушка-волчица лет девятнадцати, только что принесла забытые на окне восточные колокольчики. Смутившись и покраснев, пробормотала извинения. Колокольчики лежат теперь на коленях у Табби, на пакете с непострадавшими деталями. Табби допивает уже третий (бесплатный, разумеется) молочный коктейль, заедая его мороженым — разноцветные шарики высятся мультяшным замком на серебряной тарелке. На столике стоит ваза с нарциссами. Поставили специально для них. Легкий запах напоминает Пуберту обо всех веснах сразу. Внезапно Пуберт бросается к Табби и, присев, принимается ощупывать, проверять ее руку — ту, что была в известке. Потом проверяет и вторую, ноги, просит завести, скосить глаза. — Ну па, ты чего, в меня не попало. — Табби выдыхает на него запах ванили, фисташек и малины. — Такси ждет вас у входа, — раздается за спиной угодливый баритон носорога-служащего.***
— Когда ты мне расскажешь о маме? — Выдув пузырь сине-зеленой жвачки, Табби поворачивается к Пуберту. Он только что купил чай у двух девушек в форменной одежде, развозящих тележку с продуктами и напитками (теперь они остановились на два ряда кресел впереди и обслуживают толстяка-гепарда, который собрался, похоже, скупить всю тележку). Высыпав два пакетика с сахаром, Пуберт вместо ответа долго и тщательно мешает пластиковой палочкой-ложечкой янтарный чай в бумажном стаканчике под непрерывно сыплющимися стрелами солнца (поезд идет со скоростью 200 км/час, как показывает табло). Рысевич отпивает чай и раскрывает журнал, который бригада поезда предлагает пассажирам, чтобы они не заскучали за четыре часа. Табби лопает пузырь, фыркает, откидывает кресло, надевает наушники. — Рано или поздно я все равно узнаю, — убежденно заявляет она. Но Пуберту нечего бояться. Еще тогда, в 2022-м, он отвел её на генную терапию. Даже все эти пресловутые тесты ДНК никогда не помогут ей узнать правду: в лучшем случае, результат будет какой-то странной мешаниной. Но и на этот случай у него есть оправдание - редкое генетическое заболевание. На этот раз никто ничего не узнает. Род Рысевичей будет жить и процветать дальше, пусть и далеко от предавшего их Зверополиса, пока они не захотят вернуться...
