Учиха Акаме

Ночь резни клана Учиха изменила Коноху. Но пока улицы деревни ещё спали в неведении… те, кто стоял в тени, уже сделали свои выводы. Глубоко под землёй царила темнота. Тяжёлая, древняя. Воздух был пропитан сыростью, запахом камня и чем-то почти могильным. Огромные корни уходили в стены пещеры, словно само пространство давно умерло и теперь медленно разлагалось. Старик сидел на каменном троне, лениво опираясь рукой на щёку. Морщинистое лицо скрывала густая тень, а единственный глаз был закрыт. Но его сознание всё ещё видело. Видело разрушенный квартал Учиха. Алые улицы. Тела. Пламя. Видело детей с глазами, полными ненависти и боли. Видело брата и сестру, пытающихся уничтожить друг друга среди крови собственной семьи. И особенно… он видел чёрный клинок. Проклятый меч, возникший будто из самой тьмы человеческого сердца. Мадара медленно открыл глаз. Шаринган лениво закрутился в глазнице старого тела. — Интересно… Голос старика был тихим. Почти мёртвым. Но даже сейчас в нём чувствовалась тяжесть человека, однажды державшего мир за горло. Перед ним стоял Обито. Молчаливый. Напряжённый. Под маской его взгляд оставался тяжёлым. Он всё ещё слышал звон меча Акаме. Всё ещё помнил ощущение, когда её удар почти достиг его сквозь Камуи. И это беспокоило его сильнее, чем хотелось признавать. — Ты не говорил, что девчонка настолько опасна, — произнёс он. В голосе впервые за долгое время звучало настоящее раздражение. — Потому что я сам не знал. Обито нахмурился. В памяти снова вспыхнула картина той битвы. Маленькая девочка. Ребёнок. Сломленная горем. Но сумевшая загнать Итачи в оборону. Сумевшая заставить его отступить. Даже Камуи оказалось недостаточно надёжным против её глаз. Это было неправильно. Неестественно. Она словно видела сам момент перехода пространства… как будто её глаза цеплялись за то, чего обычный шаринган не должен замечать. В груди неприятно шевельнулось старое чувство. Страх. Слабый. Почти забытый. Но реальный. — Её мангекё… — медленно произнёс Обито. — Я никогда не видел ничего подобного. Мадара прикрыл глаз снова. Перед внутренним взором вспыхнули символы её шарингана. Вращающиеся лезвия. Безумная чакра. Чужеродная сила. Будто её глаза были рождены не этой реальностью. Но невероятно мощные. Старик улыбнулся, слабо. Почти безумно. И в этой улыбке было что-то пугающее. Не радость. Предвкушение. — Мир снова рождает монстров, — тихо произнёс он. — Как символично. Обито молчал. Он впервые видел, чтобы Мадара заинтересовался кем-то настолько сильно. Даже Нагато старик воспринимал скорее как инструмент. Но сейчас… в его голосе звучало любопытство. Живое. Опасное. — Что будем делать? — спросил Обито. На мгновение ему стало не по себе. Потому что он слишком хорошо знал этот взгляд Мадары. Так старик смотрел только на вещи, которые собирался использовать. Наступила пауза. Долгая. Тяжёлая. А потом Мадара медленно поднялся со своего места. Несмотря на возраст, от него всё ещё исходило чудовищное давление. Словно сама пещера становилась тесной рядом с ним. — Моё время подходит к концу, — спокойно сказал он. — План начинает двигаться. Он подошёл ближе к огромной статуе Гедо Мазо. Тёмная громадина возвышалась над ними, как мёртвый бог. — Нагато, хвостатые звери, луна. Каждое слово звучало как приговор миру. Обито молча слушал. Но мысли невольно возвращались к Акаме. К её глазам. К её крику. К тому, как она смотрела на Итачи. Он слишком хорошо понимал этот взгляд. Когда-то он сам смотрел так же. После смерти Рин. После того дня, когда мир окончательно потерял смысл. Боль меняет людей быстрее любой войны. И дети ломаются особенно красиво. А затем Мадара слегка улыбнулся. — И теперь… Учиха Акаме. Обито поднял взгляд. — Ты хочешь использовать её? — Возможно. Старик посмотрел куда-то в пустоту. Будто уже видел будущее. Будто наблюдал линии чужих судеб. — Девочка потеряла всё этой ночью. Такие люди либо ломаются… либо становятся чудовищами. Его глаз медленно сузился. — А чудовища очень полезны для изменения мира. Обито ничего не ответил. Но внутри что-то неприятно дрогнуло. Потому что он понимал: Мадара уже начал считать Акаме частью своего плана. А это почти всегда означало трагедию. ... В другой части Конохи… другой старик тоже не спал. Подземелья Корня были холодными. Безжизненными. Как и человек, сидящий в центре тёмного зала. Шимура Данзо медленно открыл глаз. Тусклый свет факелов делал его лицо ещё более жёстким и мёртвым. Перед ним на коленях стоял АНБУ Корня. — Повторите. — После столкновения с Учиха Итачи девочка проявила неизвестную технику додзюцу, — бесцветно произнёс шиноби. — Разрушения квартала частично вызваны её действиями. Данзо медленно постучал пальцами по трости. Тук. Тук. Тук. — В семь лет… Молчание. В его голове уже выстраивались варианты. Угроза. Оружие. Ресурс. Шахматная фигура. Учиха Акаме была слишком опасной, чтобы оставить её без контроля. Особенно теперь. После гибели клана. После пробуждения такого шарингана. После демонстрации силы, способной ранить даже обладателя Камуи. И где-то глубоко внутри Данзо чувствовал раздражение. Снова Хирузен. Снова его мягкость привела к катастрофе. Если бы клан Учиха уничтожили раньше… Если бы Итачи не колебался… Если бы Хирузен не пытался играть в милосердие… всё могло пройти чище. Быстрее. Без риска. — Где она сейчас? — После прибытия отрядов АНБУ была найдена рядом с младшим Учиха. Потеряла сознание. Данзо прикрыл глаз. Он уже видел проблему. Хирузен наверняка попытается сохранить девочку. Спрятать. Дать ей «нормальную жизнь». Слабость. Типичная слабость Третьего. Данзо презирал подобное мышление. Мир шиноби не оставляет места сломанным детям. Либо они становятся оружием. Либо угрозой. Третьего варианта не существует. — Наблюдайте за ней круглосуточно, — холодно произнёс Данзо. — Если станет нестабильной… Он не договорил. Но шиноби Корня понял всё без слов. — Да, Данзо-сама. Когда зал снова опустел, старик медленно поднял взгляд в темноту. Единственный открытый глаз тускло блеснул. — Если понадобится… я посажу тебя на поводок, Учиха Акаме. И впервые за долгое время он почувствовал интерес. Не к ребёнку. К силе. А в башне Хокаге всё ещё горел свет. Старик в бело-красных одеждах сидел за столом, устало закрыв лицо руками. Хирузен Сарутоби выглядел старше этой ночью. Намного старше. Будто за несколько часов постарел на десяток лет. Перед ним лежал отчёт. Краткий. Сухой. Но от него хотелось сжечь весь кабинет. Клан Учиха уничтожен. Он снова перечитал строчку. И снова почувствовал горечь. — Итачи… Голос Третьего был полон усталости. Он помнил этого мальчика. Тихого. Умного. Слишком доброго для мира шиноби. И именно такого ребёнка Коноха заставила стать палачом собственной семьи. Хирузен медленно опустил взгляд. Где я ошибся?.. Он пытался остановить конфликт. Пытался договориться. Пытался удержать деревню от гражданской войны. Но теперь квартал Учиха залит кровью. А двое детей навсегда сломаны этой ночью. Все предупреждения. Все переговоры. Все попытки удержать Коноху от внутренней войны… оказались бесполезны. Хирузен медленно перевёл взгляд к окну. За стеклом начинался рассвет. Первые лучи солнца касались крыш деревни. Но впервые за долгое время старик чувствовал только тьму. Особенно когда вспоминал отчёт АНБУ. "Учиха Акаме вступила в бой с Учиха Итачи." "Предположительно пробуждение Мангекиё Шарингана." "Уровень угрозы неизвестен." Хирузен тяжело закрыл глаза. Ещё один ребёнок. Сломанный этой деревней. И хуже всего было то… что он уже чувствовал взгляды советников. Данзо. Старейшин. АНБУ. Они будут видеть в Акаме не девочку. Не сироту. Не ребёнка, потерявшего семью. Они увидят оружие. Потенциальную угрозу. Очередного Учиха. Хирузен медленно сжал отчёт в руке. Я не позволю вам превратить её во вторую жертву этой ночи. Но даже он понимал: после этой ночи жизнь Учиха Акаме никогда не станет прежней.