Учиха Акаме

Коноха встретила Акаме солнечным утром. Будто ничего не произошло. Это всё ещё раздражало. Небо было чистым, почти ослепительно голубым. Над улицами медленно поднимался запах свежего хлеба и жареной рыбы, торговцы уже открывали лавки, где-то смеялись дети, а по крышам лениво прыгали шиноби, спешащие по своим делам. Деревня жила. Дышала. Существовала дальше. Словно клан Учиха никогда и не исчезал за одну ночь. От этого внутри поднималось что-то тяжёлое и злое. "Как вы можете жить так спокойно?.." "Как можете улыбаться?.." Она медленно вышла из больницы, чувствуя прохладный утренний ветер на лице. Свежий воздух казался непривычным после стерильного запаха лекарств и белых стен. Тело до сих пор болело после перегрузки чакры. Мышцы ныли. Глаза иногда жгло остаточной болью от Мангекиё. Но врачи больше не могли удерживать её там. Да и сама Акаме не выдержала бы ещё хотя бы день среди жалостливых взглядов и осторожного шёпота за спиной. Она чувствовала их даже через стены. — «Это та девочка Учиха…» — «Говорят, она пробудила Мангекиё…» — «Опасно оставлять её без наблюдения…» Опасно. Теперь люди смотрели на неё именно так. Не как на ребёнка. Как на проблему. У входа в больницу стоял Саске. Маленький. Худой. С синяками под глазами. Тёмные волосы были растрёпаны сильнее обычного, а форма академии надета кое-как, будто он собирался в спешке и даже не заметил. Но Акаме сразу поняла: он вообще не ходил на занятия. Саске молча смотрел на неё несколько секунд. Долго. Внимательно. Будто проверял, настоящая ли она. Будто всё ещё ждал, что она исчезнет, как остальные. А потом тихо произнёс: — Ты долго. И голос прозвучал слишком взрослым для ребёнка его возраста. Акаме впервые за последние дни почувствовала что-то тёплое внутри. Очень слабое. Почти болезненное. Но настоящее. "Он ждал меня." — Ты пропустил академию. Саске отвёл взгляд. — И что? В его голосе не осталось обычного раздражённого упрямства. Только усталость. Пустота. Она не стала ругать его. Не сейчас. Вместо этого просто подошла ближе и осторожно положила руку ему на голову. Саске замер. На секунду его глаза расширились, словно он не ожидал этого жеста. А потом вдруг крепко вцепился в её рукав. Слишком сильно. Словно боялся, что она тоже исчезнет, стоит отпустить. У Акаме болезненно сжалось сердце. Он напуган. Он держится из последних сил. Она ничего не сказала. Только сжала его ладонь чуть сильнее. И они пошли домой. Квартал Учиха встретил их тишиной. Мёртвой. Давящей. После зачистки улицы выглядели почти нормальными. Тела убрали. Кровь смыли. Обломки частично расчистили. Но следы трагедии всё равно оставались повсюду. Разрушенные стены. Трещины от техник на земле. Пустые дома с распахнутыми дверями. Разбитые окна. Покосившиеся фонари. И эта тишина… она была хуже любых криков. Ни детских голосов. Ни запаха еды. Ни вечернего шума разговоров. Ни смеха. Только шрам. Глубокий, живой. Будто сам квартал превратился в огромную могилу. Даже ветер здесь звучал иначе. Холоднее. Саске сильнее сжал руку Акаме. Она ничего не сказала. Потому что сама чувствовала то же самое. Каждый шаг отдавался внутри тупой болью. Здесь она росла, тренировалась, смеялась. Жила. Теперь всё выглядело чужим. Их дом… вернее то, что от него осталось… стоял полуразрушенный посреди улицы. Часть крыши обвалилась. Деревянные балки почернели от огня. Окна были выбиты. И всё равно Акаме почти физически ощущала воспоминания внутри этих стен. Микото на кухне. Фугаку за низким столом. Саске, спорящий с Итачи. Тёплый свет вечерами. Смех. Жизнь. А потом… кровь. Она отвела взгляд первой. Нет. Там они жить не смогут. Слишком много боли. Слишком много призраков. — Есть ещё второй дом, — тихо сказал Саске. Его голос прозвучал осторожно, будто он боялся даже говорить о будущем. Она кивнула. Небольшой дом на краю квартала, рядом с храмом Нака. Редко используемый раньше. Тихий. Почти забытый. Но уцелевший. И теперь именно он стал их новым убежищем. До самого вечера они почти не разговаривали. Просто работали. Молча. Переносили вещи из разрушенного дома. То немногое, что осталось целым. Одежду. Свитки. Старые фотографии. Посуда. Пледы. Книги. Иногда Акаме замечала, как Саске внезапно замирал среди обломков, глядя в пустоту. Будто вспоминал что-то. Или пытался услышать голоса семьи среди этой тишины. Но ничего не говорила. Потому что сама делала то же самое. Один раз она нашла чашку Микото. Ту самую. Белую, с маленьким красным узором по краю. Мать всегда пила из неё чай по утрам. Руки дрогнули. На секунду Акаме почти услышала её голос. Тёплый. Живой. — «Акаме, не уходи на тренировки голодной.» Грудь болезненно сжалась. Так сильно, что стало трудно дышать. Мама… Но она молча завернула чашку в ткань и убрала в коробку. Продолжая работать. Потому что если остановится… сломается окончательно. Саске тоже держался только за счёт движения. Она видела это. Стоило ему замереть дольше нескольких секунд — глаза сразу пустели. Становились потерянными. Поэтому они продолжали таскать коробки до самого заката. Пока руки не начали дрожать от усталости. Когда солнце начало садиться, новый дом наконец стал хоть немного похож на жилой. Небольшой. Тихий. Слишком пустой. Но хотя бы не пропитанный смертью. Саске сидел на полу у стены, совершенно вымотанный. Худые плечи опустились, а взгляд стал стеклянным от усталости. Акаме тихо прошла на кухню. Механически. Как когда-то Микото. Руки сами начали двигаться. Рис, жареная рыба, мисо-суп. Простая еда. Но тёплая, домашняя. Пока вода тихо кипела, Акаме вдруг поймала себя на том, что почти ждёт шагов матери за спиной. Обычного: — «Соли поменьше, Акаме.» Но за спиной была только тишина. Когда она поставила тарелки на стол, Саске несколько секунд просто смотрел на них. Долго. Будто не понимал, что делать дальше. А потом начал есть. Быстро. Слишком быстро. Будто действительно не ел нормально уже много дней. Акаме молча наблюдала за ним. И неожиданно вспомнила, как раньше Саске точно так же ворчал из-за овощей. Как спорил с Итачи. Как Микото смеялась, а Фугаку делал вид, что раздражён шумом. Тишина дома стала невыносимой. Саске вдруг замер. Палочки выпали из его рук. Тихий стук прозвучал слишком громко. Плечи задрожали. — …мама бы сказала, что я опять ем слишком быстро… Голос сломался. И всё. Слёзы полились сами. Саске закрыл лицо руками, пытаясь сдержаться, но не смог. Он плакал отчаянно. По-детски. Словно вся боль, которую он держал внутри эти дни, наконец вырвалась наружу. — Почему?.. — выдохнул он сквозь рыдания. — Почему брат так сделал?.. Акаме замерла. Потому что сама задавала себе этот вопрос каждую минуту. Почему? Почему именно Итачи? Человек, который любил их больше всех. Человек, который всегда ставил семью выше себя. Тот, кто носил уставшее выражение ещё до резни. Тот, кто плакал внутри, даже когда молчал. Почему? Но ответа не было. Только боль. Акаме медленно пересела ближе и осторожно обняла Саске. Он сразу вцепился в неё. Как утопающий. Словно если отпустит — окончательно рухнет в темноту. — Я не знаю, — честно прошептала она. И это было самым страшным. Потому что Итачи не был безумцем. Не был чудовищем. Значит… что-то заставило его сделать это. Что-то настолько ужасное, что он предпочёл стать монстром в глазах собственной семьи. И Акааме найдёт правду. Любой ценой. Её взгляд медленно потемнел. В груди снова зашевелилось то холодное пламя. — Но я выясню.