Tears don't fall

Чонгук проснулся ранним утром, когда солнце еще только-только выходило из-за горизонта. От прошедшего вчера праздника у него остались самые приятные впечатления. Он многое узнал о местных обычаях и обрядах от Сокджина. Тот с превеликим удовольствием посвящал во все, чем занимаются здешние люди. Например, рассказал про то, что в середине, либо ближе к концу лета — зависит от погоды в конкретном году — у них проводится еще одно крупное празднование. Будут отмечать начало сезона сбора урожая. Все это, конечно, условности, и, например, некоторые ягоды можно собирать уже сейчас, но обычно ягоды и фрукты в счет не идут, потому как их питательность все же далека от той же картошки. Началом сезона сбора обычно считают дни, когда созревает большая часть овощей. И об этом празднике Чонгук тоже услышал тут впервые. В его деревне жители обычно кряхтят и пыхтят из-за того, что предстоит тяжелая работа, а тут все этому радуются, вместе собираются. Ему кажется, что все в этом поселении живут как одна большая семья. Еще он немного переживает за Юнги. Много ума не нужно, чтобы понять, что именно означает право первой ночи. Чонгуку такие обычаи непонятны, но, кажется, никто вчера не бунтовал против происходящего. Даже тот альфа, с которым был обручен его новый друг, смиренно стоял и не выказывал никакого сопротивления. Получается для людей, живущих здесь, это нормально? Чон бы никогда на такое не согласился, но, если всех в этом месте все устраивает, то кто он такой, чтобы осуждать? Он только надеется, что этот Чимин не обидит Юнги. Ночью омега еще долго не мог уснуть, рассуждая обо всем увиденном. Ему бы хотелось встретиться еще раз с Сокджином и Юнги и попрощаться. Может быть спросить их номер телефона, чтобы они могли держать связь и хотя бы изредка созваниваться или списываться. Эту ночь он снова провел в доме Тэхёна. Чонгук подозревает, что спал он тоже в его спальне, а не в комнате для гостей. Как минимум потому, что этих самых «комнат для гостей» он тут не обнаруживал. Провалявшись в мягкой постели добрые несколько часов, Чонгук нехотя поднялся, сходил в душ и переоделся в свою одежду, которую для него заботливо, но неизвестно когда успел выстирать Сокджин. Он обязательно попросит Тэхёна поблагодарить омегу от своего имени. Пока Чонгук находился в ванне, он слышал звуки, доносящиеся с первого этажа дома. Значит Тэхён уже тоже не спит. Альфа скорей всего ночевал на диване в гостиной и Чонгуку немного стыдно за то, что он так стесняет кого-то. В гостях, конечно, хорошо, но пора возвращаться домой. Он и так провел здесь уже слишком много времени. Чонгук спускается вниз с еще слегка влажными волосами, которые завиваются легкими волнами ближе к кончикам. На улице уже лето, а значит беспокоиться о том, что можно простудиться не нужно. Тэхёна на первом этаже уже не оказывается — видимо альфа куда-то вышел, и омега решает найти его снаружи, чтобы сразу спросить о дороге и направиться домой. Часы в спальне показывали семь утра когда он выходил. Сокджин как-то сказал, что до его деревни пешком идти несколько часов, а значит, если он выйдет сейчас, то уже к обеду будет у бабушки с дедушкой. На улице немноголюдно — видимо практически все отсыпаются после веселого праздника. Тэхёна в округе не наблюдается и Чонгук направляется в сторону главной площади — как туда идти он вчера запомнил. По пути то и дело встречаются спящие волки, свернувшиеся в большие клубки, словно кошки, и совершенно не реагирующие ни на что вокруг. Все-таки много странностей в этом поселении. Заводить волков в качестве сторожевых собак — явно не самая лучшая идея. Вон они, лежат себе сытые и довольные — воруй не хочу. Только ночами воют, да спать не дают. Свернув на нужном ему повороте Чонгук слышит детские голоса и это привлекает его внимание. Он поворачивает голову в сторону звука и замечает небольшую компанию детишек, что столпились у старого сарая и весело кричат кому-то наверху. Поднимает взгляд выше и видит: на крыше сидит, свесив ножки, маленькая девочка в ярком розовом сарафане и горько заливается слезами. Видимо забралась туда зачем-то, а теперь слезть не может. Чонгук подходит ближе, а дети затихают, тут же как-то виновато начиная топтаться на месте. — В чём дело? — спрашивает он. — Хана решила доказать, что она уже большая и может также спрыгивать с крыши как и все мы, — гордо заявляет ему какой-то мальчишка. — Но она оказалась настоящей трусихой и боится, — тут же насмешливо добавляет другой. — Ничего я не боюсь, — доносится сверху голос девочки, что маленькими кулачками вытирает щеки. — Просто вот эти, — указывает она на мальчишек пальцем. — Убрали куда-то стог сена, в который сами же прыгают. Это нечестно! — Неправда! Это взрослые убрали вчера, — тут же оправдывается тот, что заговорил первым. — Мы тут вообще ни при чем. — А вот и при чем! — снова начинает всхлипывать Хана. — Ни при чем! — хором отвечают ей сразу все. — Так. Стоп, стоп, — прерывает начинающуюся перепалку Чонгук. — Сейчас придумаем что-нибудь. Дети послушно затихают и он обводит взглядом местность вокруг в поисках чего-то похожего на лестницу, но ничего не находит. Лезть самому на крышу не вариант. Сарай выглядит старым и не факт что поверхность выдержит его. Он, конечно, худенький, но все же его вес далек от веса пятилетнего ребенка. Задумывается над тем, как лучше поступить а потом говорит девочке: — Сможешь подползти вон к тому краю, — указывает он на самую низкую часть здания. — И спрыгнуть ко мне на руки? Хана кивает и на четвереньках подползает к указанному месту. Свешивает свои ножки, немного царапая голень о старый шифер, и ойкает, но сильно внимания на этом не акцентирует. Чонгук встает снизу нее и немного вытягивает руки вверх, готовясь поймать девочку. — Как будешь готова — прыгай. Не бойся, я поймаю, — заверяет ее. Маленькая омежка недолго медлит, решаясь. Руками пододвигает себя ближе к краю и смело спрыгивает. Чонгук ее ловит и прижимает к себе, попрвляя задравшуюся одежку. Друзья Ханы тут же подбегают ближе, радуясь, что все закончилось хорошо. — Вот видите. И ничего я не боюсь! — девочка показывает язык своим друзьям и смеется, обнимая своего спасителя. — Спасибо, дядя. Спасибо! Маленькая омежка счастливо смотрит на Чонгука и он улыбается ей в ответ. Ее глаза начинают сверкать маленькими желтыми вкраплениями и Чон немного хмурит брови, всматриваясь в них. Он уже видел такое несколько раз. Глаза Тэхёна сверкали похожим образом в их первую встречу и вчера перед праздником. Только его свечение было более ярким, золотистым. Хана начинает вертеться и Чонгук не успевает понять, что происходит, как в его руках оказывается уже совсем не девочка, а маленький серый волчонок, который радостно принимается вылизывать его лицо и руки. Глаза Чонгука в неверии распахиваются. Как такое вообще возможно? В голову, как по щелчку пальцев, пробираются все истории дедушки. Чонгук быстро, но осторожно ставит волчонка на землю. Спиной пятится назад, шепча ничего не понимающим детишкам: «Мне пора». Хана тихо поскуливает, решив, что она чем-то обидела старшего омегу, и грустно прижимает ушки к голове. А Чон тем временем, уже ничего не замечая вокруг, разворачивается и практически бегом движется в сторону леса. Господи, какой же Чонгук дурак. Дед Чонсок ведь столько рассказывал о людях, обращающихся в волков. Он знал. Он всегда знал, что оборотни и правда существуют, старался предостеречь, а Чонгук не верил. Бабушка ведь тоже не хотела, чтобы он ходил в лес один. Встают на места все кусочки пазлов, что омега не мог собрать последние несколько дней. Вот почему у людей тут то и дело проскакивало слово «стая», вот почему в этом поселении так много волков ходит. Это совсем не завезенные из какого-то питомника волкособы — это самые настоящие волки. Нет. Не просто волки — оборотни! Оказывается, они совсем не живут как дикари и не спят ни в каких норах, а ведут вполне себе человеческий образ жизни. И как только Чонгука угораздило вляпаться в такое дерьмо? Получается, все, с кем он тут познакомился — чудовища? И Сокджин, и Юнги, и… Тэхён тоже оборотень? А Чонгук ведь спал в его доме несколько дней. Какой же ужас. Может они и не хотели навредить ему, но и рассказывать о своей сущности не стали. Да Чонгук бы, честно говоря, и не поверил, если бы собственными глазами не увидел, как Хана прямо в его руках превращается в животное. А что они с ним сделают, если узнают, что он догадался о том, кто они такие? Убьют? Закроют где-нибудь в сарае? Загрызут? Чонгуку нужно как можно скорее выбираться отсюда. Пока его не заметили. Пока его не нашли. Не нужно искать Тэхёна, он ведь сразу поймет, что что-то не так. Чон сам найдет дорогу домой. Справится как-нибудь. Главное выйти на любую трассу. Такую, где ездит много машин. А дальше он уже разберется, как ему попасть в родную деревню. Кто-нибудь точно поможет ему. Омега добрался уже до самой окраины поселения. Дальше — непроходимый густой лес. Он только собирается перейти на бег, чтобы побыстрее скрыться с виду, как его хватают за руку, останавливая. — Чонгук? — Тэхён замечает нервозность омеги и ему совсем это не нравится. — Что-то случилось? Альфа не понимает, что могло так сильно напугать парня с утра пораньше. Он старается поймать его взгляд, но Чон будто намеренно смотрит куда угодно но не на него. — Я… Мне домой нужно. Не надо меня провожать. Я… я сам справлюсь. — Ты не дойдешь один, — непонимающе сводит брови вместе Тэхён. Чонгук старается выпутать руку из чужой хватки, но его не отпускают. Паника внутри разгорается с каждой секундой все сильнее. Он поднимает умоляющий взгляд на альфу, видит уже знакомые золотые вкрапления в радужной оболочке и его это пугает еще сильнее. — П-пожалуйста, отпусти, — начинает нервно тараторить: — Я никому никогда не расскажу о вас, клянусь. Просто дай мне уйти. Обещаю. Обещаю, я забуду все, что видел тут. Я скажу всем, что просто потерялся в лесу и сам нашел дорогу. Парня натурально потряхивать начинает, а до Тэхёна доходит, в чем дело. Знает. Он знает, кто такой Тэхён и все, кто находится в общине. Задаваться сейчас вопросом, как именно он узнал, нет никакого смысла. Это было ожидаемо, но альфе хотелось оттянуть момент как можно дольше. Он догадывался, какой будет реакция. Но не это самое ужасное. Самое ужасное — та правда, которую ему придется открыть дальше. — Ты не можешь уйти сейчас. — Пожалуйста… — Чонгук своими глазками-бусинами умоляет тоже, без ножа царапая каменное сердце альфы. — Отпусти. Но настоящая царапина на сердце остается когда Тэхён произносит: — Чонгук, ты не можешь уйти сейчас не потому, что я не хочу тебя отпускать, а потому, что тебе некуда возвращаться. Деревни, в которой ты жил, больше нет. Омега в ступоре замирает. — Ч-что? Что ты такое говоришь? — нервный смешок. — Той ночью, когда я нашел тебя, — альфа старается звучать как можно более ровно. — Человеческая деревня сгорела, — и сглатывает, добивая: — Никто не выжил. Что значит «Никто не выжил»? Как вообще целая деревня могла сгореть? А как же бабушка и дедушка? Они ведь ждут его. Они ведь где-то там? Чонгук резко вырывает руку и делает несколько шагов назад. — Нет. Нет. Это неправда, — на его глазах появляются первые слезинки. — Ты врешь. Это неправда, — машет головой из стороны в сторону. Они не могли умереть. Даже если и был пожар, они ведь могли спастись. Чонгук ведь тут. Живой. Значит и они могли выжить. Да чтобы сгореть это еще вообще-то постараться надо. А они ведь не дети малые, ходить умеют. Бегать тоже. Пусть не так, как в молодости, но так и пламя — не человек. Поймать так просто не сможет. — Чонгук… Омега окончательно путается в своих мыслях. Слишком много потрясений за один несчастный день. Оборотни существуют. Он оказался у них в руках. Ему все это время заговаривали зубы. И что если… — Это вы сделали? — в глазах появляется дикий ужас. — Это вы их убили… — не спрашивает — утверждает. — Нет, конечно нет, — уже обеспокоенно отвечает альфа. Тэхён делает шаг ближе в его сторону, ему хочется хоть как-то помочь, как-то успокоить, но Чонгук не дает прикоснуться к себе. — Не подходи! На каждый шаг Тэхёна вперед, омега делает два назад. Чонгук боится Тэхёна. Он уже не может мыслить трезво. Хочется бежать как можно дальше отсюда. Чтобы никто его не нашел. Жизнь Чонгука — сплошная череда боли. За что судьба с ним так жестока? Он не сделал никому ничего плохого. Слезы взбунтовавшейся рекой обжигают нежную кожу щек. Несправедливо. Это все так несправедливо. Сердце словно тисками сжимает. Кажется, оно не сможет стерпеть еще больше боли. Чонгук срывается с места, намереваясь убежать. Пусть он лучше тоже погибнет. Пусть его загрызут дикие звери в лесу. Он так не может больше. Он больше не вынесет. Но убежать ему не дают. Крепкие руки обвивают вокруг живота, не позволяя сделать и шагу. Тэхён понимает, что его стоило бы оставить в покое, но не может отпустить Чонгука в таком состоянии неизвестно куда. Он все еще не знает, кто устроил пожар в деревне. На ближайшей к стае территории безопасно, но альфа понимает: парнишка будет бежать куда глаза глядят. Он не знает границ территорий и слушать его точно сейчас не станет. В лесу может быть опасно. Чонгук всхлипывает и пытается вырваться, а Тэхён только сильнее сжимает руки. Омега чувствует крепкую хватку. Ощущает, что ему не хватает силы. Он слабее. Он беззащитен. Он ничего не сможет сделать. Все точно также, как было тогда. Чужие руки повсюду. Его держат. Ему страшно. Ему больно. Его куда-то тащат. Не слушают. Даже не пытаются быть мягче. Чонгука с головой накрывает истерика. Он изо всех сил брыкается и кричит, пока Тэхён удерживает, сам того не желая, делает только хуже. — Нет. Нет. Пожалуйста, не делайте этого. Умоляю. Не надо! Не надо! Что-то не так. — Я ничего тебе не сделаю, — Тэхён не понимает, о чем речь, он ведь ничего не сделал. — Чонгук, слышишь меня? — Нет. Нет. Нет, — как в бреду повторяет. — Папа, помоги мне, — совсем отчаянно. Омега начинает задыхаться и кашлять. Из последних сил сопротивляется. Плачет в голос. У Чонгука паническая атака. Тэхён, осознавая это, тут же ослабляет хватку, бережно разворачивает обмякающего парня к себе и вместе с ним присаживается на землю. Осторожно в руки берет его лицо, старается обратить на себя внимание и как можно спокойнее говорит: — Эй… Зайчик. Тише. Тише, малыш, дыши, — большими пальцами оглаживает чужие щеки. — Зайчик, все хорошо. Я не трону тебя. Слышишь? Не трону. Чонгук жадно хватает ртом воздух. Руками крепко вцепляется в руки альфы. Закрывает глаза и действительно пытается сосредоточиться на голосе. — Вот так, маленький. Ты молодец. Ты умница, — Тэхён говорит еле слышно, боясь еще больше напугать его. — Все хорошо. Ты в безопасности. Дышать понемногу становится легче. Страх отступает и Чонгук совсем немного приоткрывает мокрые от слез ресницы. Тэхён очень осторожно тянет его на себя. Не напирая, а скорее предлагая, давая выбор отстраниться, но омега в этот раз не сопротивляется. Расслабляется и сам подается в чужие объятия. Альфа удобнее усаживается с ним и бережно гладит по голове, прижимая к груди и продолжая шептать, что никто не обидит. В этом ребенке так много боли сейчас. Еще и приступ случился явно не на пустом месте. Тэхён понятия не имеет, что он пережил, но самому себе обещает сделать все, чтобы боль в будущем обходила стороной омегу.

***

Смешанный запах легких цитрусов и свежей древесины, кажется, пропитал все стены насквозь и уже никогда отсюда не выветрится. Чимин брал Юнги до самого рассвета, раз за разом доводя до исступления. Альфа даже не ожидал, что мальчишка так быстро втянется в процесс, но течка сделала свое дело, и спустя уже несколько часов, омега самостоятельно залезал на его член, насаживаясь и требуя большего. Юнги, словно в бреду, умолял дать ему узел, и Чимин, честное слово, держался как мог: пару раз кончил внутрь, заливая растраханную дырку горячей спермой, но члену в заднице набухнуть так и не дал, каждый раз вытаскивая перед появлением узла и спуская оставшееся семя на живот либо спину омеги. Они уснули когда где-то на улице уже был слышен крик петухов, так и не добравшись до бани чтобы помыться. Своя ванна в доме есть только у семьи вожака и тех, кто давным-давно обосновался в своем гнездышке. В новых домах обычно не проводят водоснабжение сразу после строительства. Какое-то время молодые пары пользуются общей баней, которую, впрочем, топят несколько раз в неделю круглогодично. Тоже своего рода традиция. А летом, так и вовсе — речка, которую все до единого оборотни предпочитают домашнему плесканию. Так ведь к природе ближе. Чимин лежит на животе, свесив одну руку на пол, когда почти полуденное солнце начинает своим триклятым лучом светить прямо в глаза. Альфа хмурится и нехотя разлепляет веки. Ебучий какой-то денек с самого пробуждения начинается. Он опирается на руки и поднимается, принимая сидячие положение. На другой стороне кровати, едва прикрытый до пояса тонкой простынкой, спит Юнги. Заебись ему. Не солнечная сторона досталась. Выебать бы его еще разок за то, что так сладко сопит. Чимин стягивает с омеги шелковую простыню, оголяя голый зад. Руками осторожно разводит половинки в стороны и из все еще немного припухшей от долгого секса дырочки вытекает тонкая белая струйка, которую он пальцем втирает в кожу. Альфа довольно тянет уголки губ вверх, тихо усмехаясь. Любуется проделанной работой, а Юнги капризно стонет, не собираясь просыпаться. Чимин накидывает ткань обратно на тело омеги и встает с кровати. Натягивает на себя штаны, берет в руку грязную майку, которой вытирал сперму ночью, когда полотенце черт его знает, куда подевалось, и идет на выход. Засиделся он уже в чужом доме. Пора и честь знать. По пути захватывает пачку сигарет, что вчера оставил на столе. Открывает крышку и зубами достает одну, зажимая меж губ. Выходит на улицу, сладко потягиваясь и замечает сидящего на лавке рядом с домом Минхо, что мрачнее тучи. — О, жених, а ты че такой грустный, — не упускает возможности задеть. — Хуй сосал невкусный? Младший на его слова даже не реагирует и Чимин решает забить старый добрый болт на это. Уж слишком у него хорошее настроение. Поджигает сигарету и идет себе восвояси, что-то напевая под нос. Минхо сидит, опершись локтями в колени с отстраненным взглядом. Ему сегодня не до приколов Чимина. Когда старший альфа скрывается из виду, он встает и заходит в дом. В нос тут же ударяет мерзкий запах, которым пропиталось помещение за ночь. Минхо стискивает зубы и громко хлопает дверью, закрывая. Чтобы точно разбудить. Он не торопится идти в спальню. Знает, что оттягивать неизбежное нет никакого смысла, но все же дает себе еще несколько минут, чтобы собраться с мыслями. За плечами — восемнадцать лет знакомства. Впереди — пустота. Минхо подходит к спальне и открывает дверь. Юнги не спит. Проснулся еще когда услышал, как Чимин уходит. Омега сидит на кровати в той самой шитой золотом рубашке. На ногах одеяло, что он с пола поднял. Закрыться пытается. В глаза смотреть боится. Минхо проходит к окну и нараспашку его открывает. От древесного запаха, что смешался с цитрусом блевать тянет. На кровать садиться мерзко, и он проходит к стулу, что стоит рядом с ней и приземляется на него. — Я бы хотел… — начинает альфа, но тут же замолкает на несколько долгих минут. Юнги терпеливо ждет, не смеет что-то говорить. — Я мечтал сделать тебя счастливым. Знаешь, я думал, что в моей жизни все складывается как нельзя лучше. Нет. Не в моей — в нашей, — тяжело вздыхает. — Мы так долго готовились к тому, чтобы стать одной семьей, и я был уверен, что любые проблемы будут нам по плечу… «Я хотел бы, чтобы все беды обходили нас стороной. Чтобы их размеры были не больше тех животных, что я сегодня принес…» — Так и будет, Минхо, — Юнги подползает на кровати ближе к краю. Ему страшно, и он как может, старается успокоить и себя и мужа. — Ничего не изменилось. Эта ночь ничего не значит. Ты ведь знаешь… — Нет, Юнги, не будет, — перебивает его альфа. — Ты был с другим. И этого уже ничего не изменит. — Но я ведь не виноват, — омега переходит на шепот. Он уже понимает, к чему клонит Минхо. От этого глаза на мокром месте, плакать хочется безумно. Броситься в объятия любимого человека. Молить его замолчать. Молить утешить, ведь ему сейчас больнее всех. — Не виноват, — как-то грустно усмехается альфа. — Юнги, не виноват — это если бы ты не позволил этому случиться. А ты всю ночь с ним трахался. Ты весь им провонял. В тебе до сих пор его сперма. Думаешь, я этого не чувствую? — Я не хотел, Минхо. Клянусь, он не оставил мне выбора. Юнги уже сбрасывает с себя одеяло, хочет подняться с кровати, в ноги своему альфе упасть готов от отчаяния. А Минхо видит на его бедрах синяки и засосы, оставленные другим. Он смеется как-то по-безумному, отчаянно, чем останавливает омегу от дальнейших действий. Сам встает и окидывает Юнги презрительным взглядом, заставляя кровь в жилах в вечной мерзлоте замерзнуть. «Я клянусь любить тебя до конца своих дней, Мин Юнги». И не говорит — словами убивает: — Ты мне омерзителен. Я отказываюсь от тебя, Мин Юнги. Не хочет слушать даже. Разворачивается и уходит. А за спиной раздается не крик, нет. Настоящий вопль.