Contingency_D

Школьная программа казалась Элайдже настолько скучной, что не интересовала его вовсе. Он полностью погряз в своих научных книжках, которые были в несколько раз толще учебников, и картинок в них почти не было, но почему-то именно они были удостоены его внимания. Сестра любила, когда ей читали, но мама задерживалась на работе, а брат мог прочитать только свои заумные книжки, потому что сказки считал нелогичными и глупыми, так что довольствоваться она могла только тем, что он мог ей предложить. В целом, не беда. Эмилия и так его уже озадачила этим вечером: она пыталась построить шалаш, но вышло плохо, и пришлось просить его помочь. Он не отказал — он никогда ей не отказывал — но появилась ещё одна просьба: почитать ей что-нибудь. — Я занят сейчас. — Почитай вслух то, что ты читаешь. — Ты всё равно не поймёшь, о чём там написано. Эмилия надула губы. Да и какая разница, поймёт она или нет. Она хотела, чтобы ей почитали. Хоть сказку, хоть научную литературу, хоть газету — что угодно, лишь бы почитали. Спорить с сестрой Элайджа не стал. Они забрались внутрь шалаша вместе с книгой и фонариком, устроились поудобнее, и он начал читать. Она и правда не понимала почти ничего, кроме нескольких знакомых слов, но она была так рада, что брат проводит время с ней, а не с книгой, что она готова была с этим мириться. Эмилия уснула довольно быстро. Тихий ровный голос брата убаюкивал лучше колыбельных. А может, это просто книжка такая заунывная. Мальчик заметил, что она уже спит, и мог бы прекратить читать вслух, но решил продолжить. Возможно, сестре нравилось, как он читает или рассказывает что-то на одном лишь ему понятном техническом языке. Она никогда не говорила, что он несёт какой-то бред, не считала его душнилой или заучкой, и это было приятно.

***

Элайджа ненавидел отца. Мама развелась с ним ещё во время своей беременности Эмилией, но он продолжал донимать её и сейчас. Мужчина часто звонил и писал, ломился в дом, караулил после работы. То молил всё вернуть и обещал быть примерным отцом и мужем, то обвинял в разрушении семьи и запрете видеться с детьми. Мать иногда прощала его и давала шансы, по крайней мере, ради детей. Но всё снова возвращалось к крикам отца и слезам матери. Сегодня она снова пустила его в дом после его долгих попыток выпросить у неё один короткий разговор. Всё началось не так уж и плохо — он сказал, что очень скучал по детям, что хочет снова стать частью их жизни. Мать напомнила, что он уже несколько месяцев не присылал деньги и не приезжал лично увидеться с детьми. Слово за слово — они снова перешли к скандалу. Элайджа увёл сестру в свою комнату и усадил на кровать. Глаза девочки уже давно наполнились слезами — она не любила, когда кто-то ругался, и всегда воспринимала ссоры на свой счёт. Брат сел напротив, поджав под себя ноги, и начал рассказывать ей историю про роботов, которую придумывал на ходу, адаптируя текст из любимых книжек по робототехнике под сказочный мотив. Сестра слушала, но каждый раз вздрагивала, когда за стеной повышался голос или раздавался звон битой посуды. Громкий шлепок — пощёчина — и мама вскрикнула. Кажется, отец опять её ударил. Элайджа закрыл уши сестре, сильно прижимая ладони к её голове, лишь бы ни один из этих ужасных звуков не дошёл до неё. Она уже не слышала криков, но продолжала дрожать, и тогда он начал корчить нелепые рожицы, что вообще не было ему свойственно, но могло хоть как-то отвлечь сестрёнку. И это помогало. Отец ушёл, громко хлопнув дверью, мать осталась плакать на кухне, а Эмилия уснула на кровати брата, пока он подбивал края одеяла, чтобы ей было удобнее спать. Элайджа ненавидел отца. И совсем немного — себя. Он вышел точной копией этой пародии на человека: и глаза, и волосы были точно такими же. Сестре же от отброса общества достались только глаза, а волосы были как у мамы — яркие, рыжие. Даже фамилию Камски получил только Элайджа: после развода мама вернулась на свою девичью фамилию и на неё же записала Эмилию. Такого человека, как отца, хотелось стереть из своей родословной и больше не вспоминать. Но он каждый раз возвращался. А Элайджа ненавидел его всё больше и больше, боясь однажды увидеть в себе его черты.

***

Когда Эмилии было страшно засыпать после очередной ссоры мамы и отца, она всегда включала ночник, который стоял на тумбочке возле её кровати и заливал комнату приглушённым жёлтым светом. Темноты девочка не боялась, но вот того, что отец неожиданно вломится в дом — да. Но однажды светильник сломался. Ночи сестры стали беспокойными, почти бессонными: заснуть без света она не могла, а любые другие лампы били в глаза слишком сильно, мешая спать. Элайджа пыхтел над ночником несколько дней, пытаясь починить. Он уже давно возился с разными схемами и платами, поэтому починить такое простое устройство для него не представляло никакой сложности, как ему сначала показалось. А тот факт, что он делал это для спокойствия сестры, доставлял юному инженеру ещё больше удовольствия. Через три дня после поломки ночник вернулся на своё законное место. Мальчик не только починил его, но и усовершенствовал. Теперь он светился разными цветами, переливаясь из одного оттенка в другой, и даже имел несколько режимов. Откуда Элайджа взял этот светодиод, не знал никто, кроме него самого. Но он не стал бы рассказывать, даже если бы его упрашивали. Главное, что сестра была счастлива, ведь её улыбка была важнее всего на свете.

***

Мальчик сидел на крыльце дома в гордом одиночестве. Сестра бегала неподалёку, гоняясь за бабочкой, но к нему не подходила — он что-то мастерил, и она решила не отвлекать. У него не получалось: детали не хотели соединяться так, как было нужно. Он пробовал иначе, но снова не выходило. Парнишка отложил все запчасти в сторону, поставил руки на подтянутые к туловищу колени и опёрся на ладони подбородком. Было неясно, о чём он думал, и что просчитывал в своей голове, но он выглядел настолько расстроенным, что сестра не смогла остаться в стороне. Она пошла на задний дворик, где росли одуванчики, уселась перед ними и стала выбирать самый большой и красивый. Перед лицом Элайджи замелькало что-то жёлтое. Он сфокусировал взгляд на цветке, а затем на Эмилии. — Зачем? — он выпрямился. — Не хочу, чтобы ты грустил, — девочка вложила в его ладонь цветок, улыбнулась и снова понеслась за бабочкой. Та же вернулась, или новая прилетела? Ей было не важно. Она даже не запомнила цвет крылышек предыдущей. Элайджа крутил в руке цветочек и неожиданно понял, что ему и правда уже не так грустно. Он положил цветок рядом с собой на ступеньку и снова вернулся к сборке своего будущего — по крайней мере, как он сам считал — шедевра. Сестра уже забыла о цветочке, да и была уверена, что брат тоже забудет — оставит его там, на ступеньке. Она бы и не расстроилась. Но мальчик цветок сохранил. Положил его меж страничек учебного пособия по информатике, засушил и хранил его там долгие годы, пока одуванчик не рассыпался окончательно. Элайджа хранил всё, что приносила ему сестра, и она никогда не знала об этом, так же как и ему не было известно, что она тоже хранит всё, что было вручено ей в руки братом. Даже если это какая-то безделушка — вещица отправлялась в коробку и сохранялась на память.

***

В комнате Элайджи пахло клеем. Он должен был вот-вот вернуться домой со школы, поэтому нужно было успеть. Эмилия соединяла детали, которые отломились от макета, и старалась приклеить их обратно — быстро, но аккуратно. Она уронила его случайно. Решила помочь маме убраться, пока дома никого не было, но нечаянно задела локтем стоящее на столе сооружение. Потери были небольшими, но всё равно было обидно, поэтому девочка пыталась максимально сократить нанесённый ущерб. — Что ты делаешь? Голос сзади заставил вздрогнуть. Тон не был злым, но в нём было столько серьёзности, что Эмилия уже готовилась к взбучке. — Тут отлетела одна штучка... Я случайно. Прятать отломанные части и клей не было смысла, раз уж брат застал её за этим небольшим преступлением. Элайджа подошёл к столу, осмотрел макет. Часть сломанных деталей уже была приклеена на место — а точно ли на место? — и ещё несколько лежали рядом. Он вздохнул. Мальчик собирал его последние четыре дня. Почти не спал, мало ел, не слушал маму, когда она говорила пойти погулять и отдохнуть, а мастерил эту конструкцию с особым рвением и обожанием. — Я сам всё приклею. Только это он и сказал перед тем, как уйти на чердак. Наверное, полез на крышу, куда он часто уходил, чтобы побыть в одиночестве. Внутри Эмилии всё сжалось. Она сломала четыре дня его работы, так ещё и, вероятно, пытаясь всё исправить, испортила ещё больше. Стоит ли продолжить клеить? Наверное, нет — он же сам так сказал. Но загладить вину как-то хотелось. Только вот как? Элайджа вернулся в комнату только вечером. С крыши он видел, как сестра уходила в школу, и как домой вернулась мама, которая позвала его поесть, а он соврал, что уже обедал. На столе, прямо рядом с макетом и ещё не приклеенными запчастями лежала конфета, а под ней маленькая бумажка с одним лишь словом, написанным корявыми буквами: «Прости». Эта сладость изначально предназначалась Эмилии: мама принесла домой две конфеты с работы — свою Элайджа уже съел, а это была Эмилина. Мальчик хмыкнул и отложил конфету в сторону. Удивительно, но он не злился и не обижался на сестру. Ему было больно, но ссориться с ней из-за этого он не собирался: знал ведь, что она не специально. Позднее вечером он позвал её на крышу встречать закат, как обычно. Сначала она сильно нервничала и думала, что брат всё ещё злился, но он вёл себя, словно ничего и не произошло, а значит, конфликт был исчерпан. Более того, когда Эмилия попыталась заговорить о дневном происшествии, он заткнул сестру, шокировав тем, что обнял её первым. Впервые сам. Элайджа не сказал, что простил, но вернул конфету ей на стол с уже другой запиской — нарисованным смайликом.

***

— С дороги, малявка! — вовсе не предупреждение, ведь мальчик из старшего класса уже налетел на Эмилию в коридоре, задев плечом так сильно, что она чуть не влетела в стену. Книжки и тетрадки выпали из рук, листочки разлетелись по полу, ластик выскочил из открывшегося пенала и покатился под ноги другим школьникам. Девочка бросилась всё собирать. Чужие ноги наступали на тетради, растаскивали листы ещё дальше по коридору. Глаза девочки намокли, но она продолжила собирать все упавшие вещи, которые выпадали снова, стоило ей потянуться за следующими. — Что, не получается? Ой-ой-ой, как же так! Поплачь ещё, мелочь. Плакать хотелось очень. А ещё сильнее хотелось врезать этому болвану прямо в нос. Но он высокий, толстый и старше на пару лет. А ещё рядом с ним его друзья, тыкающие на девочку пальцами и смеющиеся во весь голос, будто бы здесь и правда есть над чем. Эмилия вскочила с пола, вытянулась так, будто хотела стать выше этого грубияна, но стало только хуже — он заметил собирающиеся в уголках глаз слёзы. — Посмотрите-ка, и правда плачет! Коридор вновь наполнился противным смехом мальчишек. Главарь компашки даже вытянул руку вперёд, собираясь схватить девочку за воротник рубашки, но его руку кто-то перехватил, и плачущую школьницу загородила другая фигура. — Извинись перед ней и помоги поднять вещи. Элайджа обладал необычайной способностью оказываться в нужном месте и в нужное время. Он был вдвое — или даже втрое — тоньше хулигана, но смотрел на обидчика сестры так, будто готов броситься с ним в драку прямо сейчас. Брат никогда не дрался, но если дело касалось защиты сестры, то он, кажется, был готов на что угодно. Неизвестно, чем бы закончилась перепалка, если бы из кабинета не вышла учительница по истории, крайне не любившая скопления школьников, ведь была уверена, что там что-то происходит. Дабы не давать ей повода подходить и спрашивать, что здесь за собрание, глава банды ретировался, и его приспешники поспешили за ним. Элайджа протянул сестре салфетку, чтобы она утёрла слёзы, но его плечо показалось ей лучшим вариантом. Она уткнулась носом в его рубашку и через всхлипы прошептала: «Спасибо». А он просто гладил её по волосам.

***

Дети — крайне жестокие существа. Они ненавидят и задирают всех, кто хоть как-то от них отличается. А Элайджа отличался: был слишком тихим, скромным, очень много времени уделял учёбе, знал больше других, носил очки и отращивал волосы. Достаточно причин, чтобы стать объектом чужих насмешек и издевательств. — О, опять этот зубрила. Как там тебя? Э-лай-джа, — растянул парнишка, преграждая Камски путь. Это был тот самый хулиган, который лез к его сестре, а теперь не давал покоя и ему самому. Оказалось, что они из параллельных классов, так что отыскать Элайджу ему было несложно. — Чего молчишь? Уже не такой смелый, когда рядом нет училок? Парень привык ко всему: на него вешали ярлык заучки, считая это самым обидным и смешным оскорблением, несколько раз разбивали очки и даже называли девчонкой из-за длины волос. Он не реагировал на подобное. — Отвали от него, ясно тебе? Эмилия появилась из ниоткуда и почти бросилась на мальчишку, из-за чего Элайдже пришлось схватить её за руку и буквально удерживать. Она походила сейчас на маленькую чихуахуа, которая нападала на немецкую овчарку, имея при себе только сильную агрессию и малюсенькие зубки. — О, зато наша плакса осмелела! Конечно, заступается за братца — убогие должны держаться вместе, — толстяк залился смехом, и его приспешники тут же присоединились. Снова рывок в сторону говорившего, и вновь Камски сжал пальцы вокруг запястья сестры. Да, она точно была похожа на чихуахуа. — А не странно ли, что у них разные фамилии? Мелкая-то — Брик. У вас что, папаши разные? Мать та ещё гулёна, выходит, — добавил один из свиты. — Точно! Или один из них приёмыш. — Или оба. — Да не, девка точно родная. Я их мамашу видел. Она такая же рыжая. А вот Элайджик на мамку не похож. Вот и делайте выводы, — хмыкнул толстяк. — Ах ты, засранец! — Эмилия дёрнулась в третий раз, но брат рванул её на себя и завёл себе за спину. Если кто и будет отстаивать честь семьи, то этим человеком точно должен быть Элайджа. Он, являясь единственным мужчиной в семье — отец не считается: он давно не часть семьи, да и вряд ли может зваться мужчиной — должен защищать своих прекрасных дам. Но его душу грело то, как за его спиной рвалась в бой Эмилия. Парень много раз слышал, что ради женщин сворачивают горы. И он был уверен, что ради его сестры горы должны сначала возводить, потом сносить, а затем строить заново по новому плану, потому что первый ей не понравился. Когда они подрастут, Элайджа по праву старшего обязательно убедится, что рядом с девушкой находится прекрасный мужчина, который будет её достоин и станет совершать ради неё подвиги, любя её больше, чем обожает сам Камски. Ради сестры он сделает всё.

***

Эмилия сидела за столом на кухне с цветными карандашами и альбомным листом. Карандаши иногда не слушались: выскальзывали из пальцев и катились по столу, норовя убежать на пол, но все были перехвачены до падения. Когда брат заходил в комнату, девочка быстро закрывала руками свой рисунок, пряча от его внимательных глаз. — Что рисуешь? — Потом покажу. Она и правда показала. Счастливая вбежала в его комнату, держа лист бумаги за своей спиной. Сестра могла бы просто отдать ему рисунок, но ей хотелось поиграться: она уворачивалась от рук мальчишки, дразнила, бегала от него по всему дому, но довольно быстро сдалась, позволив забрать рисунок из рук. На листе были изображены три узнаваемые фигуры: мама в её любимом красном платье в белый горошек, Эмилия с игрушкой в руках и сам Элайджа с гаечным ключом. — А отец? Почему не нарисовала? Мужчина иногда пытался играть роль «папы», пытаясь задобрить дочь редкими подарками и слащавыми речами, какая же она хорошая девочка. Почему-то Элайджа думал, что сестра относилась к отцу куда терпимее, чем он сам, и считал, что она могла бы и его тоже нарисовать на семейном портрете. — Он не часть семьи. Оказалось, любовь Эмилии так просто не купить. И брата радовало, что он не единственный в этой семье понимал, что отца не должно быть в их жизни. Мальчик забрал рисунок к себе в спальню. Повесил его на стене среди идеальных чертежей — такой кривой, но яркий, он вообще не вписывался в минималистичную комнату парнишки, отличавшегося жутким перфекционизмом. Но рисунок вышел из-под маленькой, тёплой, родной руки, и это грело душу сильнее пледа или маминого супа.