Я просто Человек-паук

Портал выбросил Питера на холодный металлический пол. Он больно ударился плечом, но не почувствовал боли — только шок от резкой смены реальности. Вместо бесконечной белизны — бетонные стены, тусклый свет ламп, запах озона и машинного масла. Где-то гудели генераторы. Питер перевернулся на спину, тяжело дыша, и уставился в потолок. Настоящий потолок. С трещинами и следами копоти. — Жив, — раздался спокойный, чуть усталый голос. Стрендж. Маг стоял над ним, сложив руки на груди, и смотрел сверху вниз. Плащ висел за его спиной, слегка шевеля краями. — Ты был в промежуточном слое. Дольше, чем другие. Я едва тебя нашёл. — Другие? — прохрипел Питер. — Кто ещё? — Все. Мы возвращаем всех. Но ты был самым… глубоко. Стрендж протянул руку, помогая Питеру подняться. Ноги дрожали, тело казалось чужим, непривычно тяжёлым после невесомости белой пустоты. Питер огляделся. Лаборатория. Старая, захламлённая, но узнаваемая. Не Башня, не особняк — похоже на секретную базу. В углу мигали экраны, какие-то приборы гудели, пахло припоем и холодным кофе. — Они сражаются с Таносом, — сказал маг. — Прошло два года с тех пор, как мы исчезли. Им нужна наша помощь. Это будет последний бой. Финальный. — Стрендж посмотрел на него многозадачным взглядом — тем самым, который Питер уже видел на Титане. — Так чего же мы ждём? — Питер расправил плечи. Маг кивнул, взмахнул руками, и портал открылся прямо за их спинами — золотистый, сверкающий, ведущий в самую гущу битвы. Питер вылетел из портала и на секунду замер, ослеплённый светом взрывов и криками. Титан — пустынный, оранжевый, израненный битвами — был усеян обломками кораблей, всюду дымились воронки. В центре этой разрушенной равнины, среди развалин, сражались те, кто остался. Всё происходило слишком быстро. Танос — огромный, в золотых доспехах, с перчаткой на руке — крушил всё на своём пути. Тор лежал без сознания, придавленный обломками. Кэп — один, с щитом и молотом в руках, — всё ещё стоял лицом к лицу с титаном, но силы почти закончились. Кровь текла по его лицу, дыхание сбивалось. Порталы начали открываться по всему полю. Из них выходили те, кто исчез два года назад. Чёрная пантера, Шури, Окойе — воины Ваканды с копьями наперевес. Валькирия на крылатом коне с боевым кличем. Стражники Галактики — Квилл, Дракс, Мантис, Грут. Армия магов из Камар-Таджа. Война ещё не была проиграна. Питер бросился вперёд, перелетая на паутине через головы монстров. Воздух свистел в ушах, смешиваясь с чужими криками и грохотом взрывов. Он не видел ничего, кроме красно-золотого блеска в центре битвы — там, где Железный человек сражался в окружении врагов. Его чутьё разрывалось от тысяч угроз. Каждый нерв, каждая клетка кричали об опасности — слева, справа, сверху, снизу. Монстры лезли со всех сторон, их когти, копья и щупальца тянулись к нему, но Питер не замедлялся. Он перекатывался в воздухе, уклонялся, выстреливал паутину, чтобы приклеить очередную тварь к земле или оттолкнуться от её спины, чтобы взлететь выше. Но его взгляд не отрывался от той точки, где Тони отбивался от орды. Тони сражался в окружении врагов. Нано-броня переливалась, плазмы выстреливали из рук, щиты отражали удары. Но врагов было слишком много. Они лезли со всех сторон, и Тони медленно отступал, прикрываясь обломками. В какой-то момент его повалили. Три монстра навалились на него, прижали к земле, и один занёс оружие для последнего удара. Тони зажмурился, уже зная, что не успеет. Удар не последовал. Он открыл глаза и увидел, как монстр отлетает назад, придавленный ногой гигантского Человека-муравья. Тони выдохнул, попытался встать, но сил не хватало. И тогда перед ним выросла знакомая красно-синяя фигура. Питер. Он подхватил Тони под плечи, помог подняться. — Мистер Старк! Вы в порядке? Мистер Старк! Тони застыл. Он смотрел на Питера — живого, настоящего, целого — и не мог поверить. Паркер что-то быстро говорил, но в голове стучало только одно: Жив. Он жив. Тони перебил его и сгрёб в объятия, прижимая к груди так сильно, будто хотел вплавить в себя. — Паучок… — прошептал он в макушку. — Родной. Они стояли долго, посреди хаоса боя, держа друг друга так крепко, что боялись отпустить. Тони не сдерживался — он целовал макушку Питера, лоб, виски, доказывая себе, что он здесь. Что это не сон. Что его паук вернулся. Но битва не ждала. Взрыв разорвал тишину, и они, стиснув зубы, отстранились. Тони посмотрел в глаза Питера — и кивнул. Они сражались спина к спине. Словно два полушария одного целого, они двигались в идеальном ритме — без команд, без взглядов, без лишних слов. Питер чувствовал, куда Тони нанесёт удар ещё до того, как тот заносил руку. Тони знал, где прикроет паук, даже не оборачиваясь. Паутина и репульсоры, кулаки и копья — всё слилось в единый танец, отточенный годами доверия и одной общей потерей. Враг слева — Питер уже приклеил его к земле, освобождая сектор для Тони. Сзади подкралась тварь — Тони развернулся и выжег её, даже не взглянув. Они не говорили — они чувствовали. Каждое движение отдавалось в теле другого, каждый выдох был общим. Это длилось недолго, но эти минуты стали самыми сильными за всю войну. Танос был сильнее, даже объединённые герои не могли его остановить. Он сжимал перчатку, камни налились светом — фиолетовым, красным, синим, оранжевым, зелёным, жёлтым. Все шесть камней пульсировали в унисон, будто жили своей собственной жизнью. Мантис забралась на его плечо, пытаясь усыпить, но титан стряхнул её, как муху — она отлетела в груду обломков и замерла без движения. Доктор Стрендж опутывал его золотыми лентами — Танос рвал их, как паутину, с такой лёгкостью, будто они были сделаны из бумаги. Тони и Питер били в корпус — репульсоры и паутина не пробивали броню, только оставляли на ней чёрные следы копоти. Танос зарычал — низко, гортанно, как раненый зверь, понимающий, что его загнали в угол. Он поднял перчатку, и все герои, кто был рядом, отлетели в стороны. Питер упал на спину, ударившись головой об острый обломок корабля. Перед глазами поплыло, в ушах зашумело — он на секунду потерял ориентацию, но чутьё сразу же вернуло его в реальность. Танос занёс руку для щелчка. Камни бесконечности засветились ослепительным светом — вся пустыня окрасилась в белый, невыносимый, режущий глаза цвет. Питера пронзило чутьё. Оно завопило — так сильно, как не вопило никогда. Громче, чем на Титане. Громче, чем под завалами. Громче, чем когда он впервые надел костюм и понял, что мир стал другим. Чутьё разрывало его изнутри, ломало, скручивало, заставляя каждую клетку кричать: «Сейчас! Сейчас или никогда!» Он поднял голову, обвёл взглядом поле боя. Герои лежали кто где — поверженные, обессиленные, истекающие кровью. Тор без сознания под обломком. Кэп без щита, прижимающий руку к разбитому плечу. Квилл, Дракс, Мантис — все они были беспомощны. И только один человек стоял на ногах — Тони. Тони смотрел не на Таноса — он смотрел на Стренджа. А маг, полулежавший в обломках, медленно поднял указательный палец. Один. Один шанс из четырнадцати миллионов. Питер понял — всё сошлось в этот миг. Он знал, что должен сделать. Не разумом — душой. Не логикой — чутьём. — Нет, — прошептал он. — Только не это. Но чутьё не умолкало. Оно не спрашивало. Оно требовало. Питер вскочил. Быстрее, чем когда-либо в жизни. Быстрее, чем когда ловил автобус для старушки. Быстрее, чем когда спасал Лиз в Вашингтоне. Он даже не думал — просто действовал. Паутина выстрелила, толстая, прочная, многожильная, и прилепила руку Тони к обломку. Тони дёрнулся, ударил по паутине репульсором — не помогло. Рванул рукой, сдирая кожу с запястья — бесполезно. — Питер, что, чёрт возьми, ты делаешь?! — закричал он так, что голос сорвался на хрип. Питер не обернулся. Не мог. Если бы он увидел глаза Тони — он бы не выдержал, не смог бы сделать то, что должен. — Простите, — выдохнул он одними губами, и это слово потонуло в грохоте битвы. Он бросился прямо на Таноса. Тот даже не ожидал — отшвырнул его тяжёлым ударом, как муху. Питер пролетел несколько метров, врезался в груду камней, но не потерял равновесие — весь в крови, с разбитой губой, с горящими глазами — он на ногах, но корпус опущен. — Я — неотвратимость! — прогремел Танос, занося перчатку для щелчка. Его голос разнёсся по всей пустыне, заглушая стоны раненых. Он щёлкнул пальцами. Но ничего не произошло. Тишина. Ветер. Песок, скрипящий на зубах. Танос замер, опуская руку, и перевёл взгляд на человека-паука, который стоял в десяти метрах от него, трясясь всем телом, но не падая. Питер опустился на колени. Всё его тело дрожало, как натянутая струна. От костюма летели искры — красные, золотые, синие. Наночастицы, активированные его волей, его страхом, его любовью, перестраивались, формируя перчатку — прямо на его правой руке. Она росла, облепляла пальцы, запястье, предплечье. И на ней загорелись все шесть камней. Костюм Железного паука принял энергию. Перчатка горела ярким, невыносимым пламенем — белым, как та пустота, где он был. Питер кричал — от боли, от напряжения, от того, что тело разрывалось на части. Чутьё вопило так, что голова раскалывалась, кровь текла из носа, из ушей, но он не отпускал. Он сжимал кулак. Тони рвал паутину, сдирая кожу с запястий. Кровь стекала по пальцам, капала на песок. — Паркер, нет! — закричал он, уже не надеясь, что его услышат. — Не смей! Т Питер поднял голову. Его лицо было мокрым — от слёз, от крови, от пота. Глаза — красные, опухшие, но в них горел огонь. И на губах застыла мягкая, почти спокойная улыбка. — А я просто, — выдохнул он, и голос его был тихим, но его услышали все, — Человек-паук. Он закрыл глаза. Чутьё не успокоилось. Оно всё ещё вопило, сверлило затылок, разрывало грудь изнутри, но теперь это был не предупреждающий крик. Человек-паук щёлкнул пальцами. Мир взорвался светом. Ослепительная вспышка разрезала оранжевое небо Титана — белая, чистая, как первый снег. Волна света прокатилась по полю битвы, сметая врагов, обращая их в пыль. Танос — не веря, с ужасом на лице — начал рассыпаться. Сначала перчатка, с хрустом, с треском, с последней вспышкой фиолетового света. Потом руки — как угли, рассыпающиеся в пепел. Потом тело — огромное, неуязвимое, непобедимое — съёжилось, замерцало и исчезло. Тишина. Абсолютная, всеобъемлющая тишина. Тони, наконец, оторвал паутину — вместе с куском кожи, с запёкшейся кровью, с криком, который никто не услышал. Не чувствуя боли, не видя ничего перед собой, он бросился к Питеру. Паркер отполз к выступающему каменному склону, волоча обожжённую руку по песку. Каждый сантиметр пути отдавался в правом предплечье острой, пульсирующей болью — будто руку засунули в расплавленный металл и не вытащили. Костюм на правой руке оплавился, вплавился в кожу, стал одним целым с ней — чёрная, спекшаяся корка, из которой торчали обугленные нити наночастиц. Он не мог пошевелить пальцами — они онемели, но жжение от этого не становилось слабее. Оно росло, поднималось от кисти к плечу, заставляло дышать чаще, поверхностно, со свистом. Он прислонился спиной к холодному камню и на секунду закрыл глаза. В правой руке пульсировало огнём — левая дрожала. Костюм на груди и левой руке ещё держался, но правый рукав превратился в спекшуюся чёрную массу, которая дымилась, издавала запах палёной плоти и пластика. Питер зажмурился, пытаясь не кричать, но с губ всё равно срывался хрип — не то стон, не то смех от нелепости происходящего. Жжение не утихало. Казалось, сам воздух на Титане был раскалённым песком, который забивался в лёгкие, в глаза, под обгоревшую кожу. Питер попытался пошевелить пальцами правой руки — ничего. Они не слушались. Костюм и кожа стали одним целым, и любое движение отдавалось новой волной боли. Он не успел даже выдохнуть — тень упала на него, заслонила оранжевое небо. Тони упал на колени рядом, прямо в песок, не чувствуя, как острые камни врезаются в ноги. Его лицо — бледное, в копоти, с разводами крови на щеке — было искажено ужасом. — Питер, — выдохнул он, почти беззвучно, хватая паучка за плечи, но тут же отдёрнул руки, увидев правый рукав. — Боже… Чёрная спекшаяся корка, дымящаяся кожа, наночастицы, вплавившиеся в плоть. Тони протянул дрожащую руку к обожжённому предплечью, но не коснулся — замер в сантиметре, боясь сделать больно. — Карен, показатели. — тихо позвал он. Голос Карен был ровным, но в нём чувствовалась тревога. — Показатели критические. Пульс учащён, давление падает. Правая рука — обширные термические ожоги. Наночастицы заблокированы повреждёнными тканями. — Питер, — Тони наклонился к его лицу. — Ты меня слышишь? Питер моргнул. Веки тяжелели, взгляд блуждал, не фокусируясь. Губы шевелились, но из горла вырывался только хрип. Он пытался что-то сказать — и не мог. — Слышишь? — повторил Тони шёпотом, вкладывая в этот шёпот всю силу, на которую был способен. Питер кивнул — чуть заметно, одними ресницами. Он обнял его — осторожно, стараясь не задеть правую руку, прижал к груди, вцепился пальцами в спину, в лопатки, в ткань обгоревшего костюма. Питер застонал от боли, но не отстранился — только уткнулся носом в шею Тони, в ямку между ключицей и плечом, где пахло кровью, железом и кофе. — Мистер Старк, — прошептал он. Голос его был едва слышен, как шёпот ветра в пустыне. — Только не ругайтесь. Он подался вперёд, собрав последние силы — те, что остались после щелчка, после боли, после всего. Правой рукой — обожжённой, дымящейся — коснулся щеки Тони. И притянул его к себе. Он коснулся своими губами губ Тони. Неумело. Неловко. Почти по-детски. Но так искренне, так отчаянно, так горячо, что у Тони перехватило дыхание. Во рту был вкус крови и слёз, пыли и победы. И ещё — чего-то сладкого, того самого, что заставило сердце Тони пропустить удар. Старк застыл на мгновение. Мир вокруг — битва, крики, дым, стоны — перестал существовать. Исчез Титан, исчезли герои, исчезла сама вселенная. Остались только эти губы — тёплые, дрожащие, настоящие. Он чувствовал, как дрожат ресницы Питера, касающиеся его щёк. Чувствовал, как бьётся его сердце — часто, испуганно, но упрямо. Чувствовал, как Питер выдыхает в его губы: «Я люблю вас». Он прижал Питера крепче — так крепко, как боялся прижимать всё это время, потому что думал, что мальчишка сломается. Но Питер не ломался. Питер мелко улыбался в поцелуй. Тони ответил. Мягко, почти невесомо, боясь спугнуть, боясь поверить, что это реальность. Пальцы его вцепились в затылок паучка, в его спутанные, мокрые от крови и пота волосы, притягивая ближе, ещё ближе, настолько близко, чтобы не было промежутка. Сердце колотилось где-то в горле, и Тони думал: только бы это не кончалось. Только бы он не исчез снова. Только бы… Это продолжалось долго. Секунду. Вечность. Питер не знал. Он чувствовал только тепло, только руки Тони на своей спине, только его дыхание, смешанное с его собственным. И ему казалось, что он может вот так стоять вечно. А потом он начал исчезать. Сначала кончики пальцев на правой руке — там, где горела перчатка, где обуглилась кожа. Часть перчатки засветились слабым золотым светом — тёплым, каким-то родным. И начала распадаться на мелкие, сверкающие частицы, как тогда, на Титане. Тони почувствовал, как тело в его руках становится легче. Сначала — едва заметно, потом — неудержимо. Он отстранился, заглянул в глаза Питера — и увидел в них не страх, не боль, а спокойствие. Принятие. И любовь — такую огромную, что она не помещалась в его хрупком теле. — Нет, — прошептал Тони. Голос его дрожал, ломался, превращался в хрип. — Нет, нет, нет, только не снова. Он не заметил, как вокруг начали собираться герои. Он смотрел, как тело Питера становится прозрачным. Как его лицо — такое родное, такое живое — бледнеет, теряет цвет, превращается в акварельный набросок. Как улыбка — спокойная, почти счастливая — застывает на губах, не исчезая до конца. Он рассыпался в пыль — прямо на руках у Тони. Золотые частицы взлетели в оранжевое небо Титана, закружились в медленном, печальном танце и растворились в воздухе. Тони остался стоять на коленях, сжимая пустоту. Руки его были пусты. Губы ещё помнили тепло чужого поцелуя. Щёки были мокрыми — он не заметил, когда начал плакать. Слёзы текли сами — по грязи, по крови, по пыли, смешиваясь с потом. — Малыш… — выдохнул он. — Никто не ответил. Только ветер шевелил песок, и где-то вдалеке слышались крики тех, кто выжил. Кто-то звал его, кто-то трогал за плечо, но Тони ничего не чувствовал. Для него мир сжался до пустых рук и солёного вкуса на губах.