Право не бояться

      Они встретились в маленьком винном баре, где по вечерам играл джаз. Сонхва выбрал это место сам — впервые за долгое время. Обычно он избегал людных заведений, где много незнакомцев. Но сейчас ему хотелось света, музыки и обычной жизни.       Союль пришла в платье — простом, синем, с открытыми плечами. Он заметил, что она накрасила губы и, кажется, немного волновалась.       — Ты красивая, — сказал он, когда она села напротив.       — Спасибо, — она улыбнулась. — Ты тоже прилично выглядишь. Новая рубашка?       — Старая. Но я её погладил. Впервые за полгода.       Они заказали вино, говорили о пустяках. Музыканты играли что-то медленное, с прохладной трубой и шорохом тарелок. Между вторым и третьим бокалом Сонхва вдруг встал, протянул ей руку.       — Потанцуешь со мной?       — Здесь? — она удивилась. — Среди всех?       — А ты боишься? — он усмехнулся.       — Нет, — она поднялась. — Не боюсь.       Они вышли на маленький пятачок перед сценой. Сначала двигались неуклюже — он всё ещё помнил, как в Париже наступил ей на ногу. Но сейчас было светло, и он не прятался в темноту. Она положила голову ему на плечо, он обнял её за талию. Музыка обволакивала, делала их невидимыми для остальных.       — Помнишь Париж? — спросил он.       — Помню, — она подняла глаза. — Ты был как натянутая струна.       — А теперь?       — Теперь ты танцуешь.       Он прижал её крепче, чувствуя, как её дыхание согревает шею. Страха не было. Совсем. Было только тепло, музыка и её руки у него на плечах.

***

      Они вернулись к нему после полуночи. В квартире горел торшер — мягкий свет, и жалюзи были открыты. Уличные огни отражались в окнах, создавая уютный полумрак.       — Хочешь чаю? — спросил он.       — Нет, — она взяла его за руку. — Хочу тебя.       Он замер. Не от страха — от неожиданной полноты чувств. Она была здесь, настоящая, с горячими ладонями и запахом духов. Он подошёл ближе, провёл пальцами по её щеке, по губам. Потом поцеловал — медленно, пробуя на вкус.       Она ответила. Расстегнула пуговицы на его рубашке, провела ладонью по груди. Он вздрогнул, но не от холода.       — Ты боишься? — спросила она шепотом.       — Нет, — он коснулся её плеча, спустил лямку платья. — Я просто… давно не чувствовал ничего так остро.       В комнате горел свет. Они не гасили его — ни к чему было прятаться в темноту.       Он помог ей снять платье, потом она стянула с него джинсы. Их движения были неуверенными вначале, почти робкими, но каждый новый вздох снимал напряжение. Когда они наконец соединились, он смотрел ей в глаза. Она не отводила взгляд.       — Я люблю тебя, — сказал он тихо, в самую последнюю секунду, когда уже не мог молчать.       Она ничего не ответила — только поцеловала его, крепко, почти больно. Но он и так знал.

***

      Потом они лежали в кровати, переплетённые, с открытыми глазами. Сонхва гладил её по волосам, смотрел на уличные огни за окном.       — Ты нарисовал что-то сегодня? — спросила она.       — Набросал облака, — он улыбнулся. — Белые, пушистые.       — Покажешь утром?       — Обязательно.       Она прижалась к нему плотнее, и он почувствовал, как медленно засыпает. Не тот чуткий сон, когда любое движение заставляет просыпаться. А настоящий, глубокий, без сновидений.       В последний раз, проваливаясь в темноту, он подумал: «Вот она — свобода. Не когда тебя никто не преследует, а когда ты держишь в объятиях того, ради кого не страшно проснуться».       Утром они пили кофе на кухне, и он показывал свой новый рисунок. Союль сказала: «Ты стал рисовать лучше». Он засмеялся и ответил: «Это ты научила меня видеть свет».       Она не стала спорить. Просто взяла его за руку и сказала:       — Сонхва, я тоже тебя люблю.       Он замер, а потом улыбнулся. Улыбка вышла широкая, настоящая, без тени прошлого. И в этой улыбке был весь Прованс, все лавандовые поля, всё небо, которое он теперь мог рисовать без страха.