Вондефогэль.

В палате стоял стерильный воздух. Такой весь чистый, что даже не чувствуешь ничего, когда вздыхаешь. Ни пылинки. Грустно. В казарме стоит такая вонь, хоть ножом режь. Стены сменились с бежевых на голубовато-серые, с легким блеском лака. На тумбочке стоял горшок с искусственным цветом. "Забота об аллергиках, если такие тут имеются" — подумал Риф, попытавшись перевернуться на бок от дурацкого света. В плече потянуло ноющей болью. Поморщился. Не прошла ещё. Всплыли мутные воспоминания: коридор, сужение, судорога, лестница и — бамс! Удар. Со звоном. Аж всё вспомнилось. С этим за ручку пришёл вопрос: зачем? Зачем нужно было всё это? Проверка? Возможно. Ритуал? Непонятно, тогда почему именно такой. Такой болючий и неприятный. В этом месте все неправильное. Тут под ухом скрипнул стул. На нём сидела фигура, которой явно он был неудобен. Вельма. Старый ты хрышь. — Очухался?. — спросил скрипучий голос, от которого уши свернулись в трубочку. — Вот и славно. Завтра в строй.. — бросил лениво старик. — Нечего расслабляться. Провалялась уже свои полгода. Вельма встал. Выпрямился. Его фигура заполнила всю палату. Ещё бы чуть-чуть и точно бы задел потолок, но нет, повезло. На его теле все также сидела униформа. Под светом ламп Лю она казалась практически коричневой от грязи, впитавшейся в неё. — Я пойду. А то герр врач уже на изводе. Совсем озверел. — и медленно двинулся к двери, бросив на прощание. — Ты это, Риф, смотри не умирай. А то Отец мне голову откусит. — и тут же вышел из палаты, придержав дверь. Риф. Вот чего не хватало для полноты картины. Имени. Точно, как же он так мог забыть. Такое важное в жизни человека. Но с этим сразу же появлялись неприятные ощущения, что-то шевелилось на подкорке. Будто крысы царапают недры черепа, чтобы выйти. Встряхнул головой, может, вылетят. Не вышло. В палату кто-то тихо шмыгнул. Что-то большое, серое. Ушастое. А потом. Тяжесть и тепло в ногах, чьё-то рваное дыхание и лёгкая дрожь. Риф опустил голову вниз. На его ногах лежал человек, но у того была серая кожа и собачьи уши, что сейчас были прижаты к голове. Всё в колтунах, сосульках, ещё в краске. Разило от этого чучела псиной в перемешку с краской. Странный дуэт. Хотелось сбросить наглеца с койки, но рука не поднималась. Не из-за слабости, а от понимания. Этот человек не сделал ему ровным счётом ничего. Просто наглый немного. От этого тела расходилось приятное тепло, что заставляло хоть чуть-чуть отвлечься от мыслей. Протянул руку у мягкому уху. Человек дёрнулся. — Осторожнее. — сказал тот, дернув ухом. К удивлению, голос у него был молодой ,приятный уху. Почему-то, ожидания были совершенно другими. Но не лаять же этому человеку. Хотя именно этого Риф и ждал. — Я только что их помыл. — Прости... — ответил Риф. — Любопытно стало... А оно настоящее? — А как же? Настоящее этого уха только хвост у близнецов. Ты, кстати, должен был одного из них встретить... Видел? Удивление затмило любопытство. Близнецы. Хвосты. Видел или нет. Начал лихорадочно перебирать воспоминания, может, он видел, но не запомнил или проигнорировал. Кальтенбруннер. Юрген и Генрих, альбиносы правители. А он даже не видел их в живую, хотя должен. И как это вышло. Что он не смог никак пересечься с этими белыми пятнами в этом черном мире. — Эй, ты чего завис? Риф, мать твою... — беспокойно тряхнул Рифа за плечи. — Это я — Тиш. Твой компаньон ищейка. Отвлекись от размышлений. Риф встряхнул головой. Поднял глаза на Тиша, а тот уже ушёл. Быстрый, зараза. Они, ищейки, все такие шустрые или только он? Надо будет спросить. Тут хлопнула дверь, в палату зашла медсестра. Синяя форма, мягкие розовые тапочки. В пучке уложены седые не по годам волосы. Положила поднос с едой на тумбочку и постаралась быстро удалиться. Но Риф перехватил её за руку. — Извините... Главврач не гворил, когда мне нужно встать в строй? Медсестра подняла на того пустые глаза. Холодные, мёртвые. Вокруг радужки была болезненная краснота. Губы, потрескавшиеся от обезвоживания, шевельнулись в шепоте. — Это не от него зависит. — голос был глух. Она говорила на немецком с сильным словянским акцентом. Хотелось спросить что-то ещё. Но ты попробуй открой рот, когда на тебя смотрят такие глаза. В которых нет ни капли живого, только боль и холод. От этого замерзает душа и язык. По спине пробежали мурашки. Долго задерживаться девушка не стала. Она выпрямилась, поправила белый фартук и, чуть шатаясь от сильной дрожи, пошла к выходу. Дверь за ней едва стукнула. Опять остался один. Мысли не лезли в голову. Ни одной, словно вместе с ней вышло всё то, что было у юноши в голове. «Куда, черт возьми, он попал». Пронеслось где-то вдалеке, тут же изчезая. Выписали его после ужина, когда солнце уде заходило за горизонт. К нему пришёл не Главврач, а другой ответсвенный за лазарет человек. Невысокого роста, с цепким взглядом и быстрыми руками, проводящие осмотр с особой внимательностью. Каждое прикосновение отзывалось лёгким накатом рвотного позыва. Что-то в нём было такое неприятное. Может, длинный нос, очень похожий на крысиный. А может его родимое пятно на шее ввиде креста. Слишком эта деталь не вяжется с эстетикой данного места. Когда руки дошли до груди, Риф невольно поморщился. Незнакомец заметил. Криво усмехнулся, чуть оскалив острые зубы. В толстую книгу была звписана строчка. Что именно там написано, не смог разглядеть. Пытался, скосив глаза и даже чуть поддавшись вперёд, но безуспешно. Только по носу получил лёгкий щелчок. — Или уже, не мозоль глаза. —низкорослик подал наконец-то голос. Шершавый, как наждачка. Очень подходящий его образу. — И не забудь, больничного у тебя в этом квартале — нет. Это последний раз. Последний раз. Но Риф помнил, что он лежит в лазарете впервые. Может, этот человек хотел сказать «В первый и последний раз»? Странно. Или его перепутали. Это огромный комплект, который обойти весь – ног не хватит. Хотя, Риф ещё не ходил по нему полностью. Не видел толком ничего. Поэтому судить не ему, а живущим здесь. Это, кстати, идея. Выведать что-нибудь у живущих. С этой мыслью Риф вышел из лазарета га улицу, через боковой выход корпуса Б. Небольшое крыльцо со сломанными перилами: как он слышал, тут пытался сидеть черный. Но, под его весом перила решили сложится гармошкой. Забавно, наверное, было. Если верить слухам, то над этой ситуацией и впрямь смеялись те, кто видел. Чёрный не обиделся. Они не обижаются. На улице становилось зябко, да и нужно зайти за бумагами о выписке. Без них в строй не пустят, а что-то внутри юноши подсказывало ему:" Тебе нужно быть в строю, даже если больно. Даже если не хочется ". Нужный кабинет находился в Главном корпусе. Или, как Риф его окрестил, в гробу. Идя по коридору, не поднимал глаз от красного ковра с желто-золотой вышивкой. Рой мыслей, ставших пчелками, больно жалили голову. Они все такие разные. О службе. О казарме. О носках, что совсем износились, а новые купить не на что. О клубе. Узнал о существовании такого места случайно. Подслушал чужой разговор в казарме, пока стояли у койек с утра. Говорят, там как в пещере. Темно, тихо, влажно. На сцене крутятся изящные тела. Звучит приятная музыка, не раздражающая сознание. Невольно глаза поднялись. И в этот же миг ухватились за фигуру, стоящую в конце коридора. Приблизившись, разглядел на воротнике розовую нашивку. Маленький треугольник. Такой обычно цепляют на униформу людям, работающих в качестве утешительных игрушек. Отвратительная учесть. Но этот человек выглядел не как стандартная игрушка. Высокий, может, на голову выше Рифа. Глаза серые, немного блеклые. В них не отражается ничего, только стекло. С ними прекрасно считались светлые с небольшими прядками русого оттенка волосы. Идеально уложенный назад, без единого торчащего волоса. На плечах погоны с обозночениями, непонятные юноше. Ещё он был одет в униформу приближённых к Отцу. Такую униформу носят только три существа на этом комплексе, если верить рассказам — Левая рука, Правая рука и личная птица Отца. На птицу он не похож, на Правую руку — тоже. Неужели — Левая? Ступор охватил тело. Резко остановился посреди коридора, уставившись на розовый треугольник. В груди бешено забилось сердце. Даже в висках отдавалось. "Я уже видел этого человека раньше.. У него не было этого треугольника." — сказал сам себе Риф. — "Нет, этого не может быть!". На поверхность всплыла картина. Молодое лицо Левой руки со слезами на щеках. Розовое, мягкое. Брови, невидные издалека. Вкус мятного леденца и адская боль в плече. А потом, писк приборов. Темнота. Ни одной души, только он сам. Нет. Они точно виделись раньше. Когда Риф был маленький. Он помнит вкус леденца. А затем... Всё улетучилось. Хотел что-то добавить, но забыл. Резко, как отрезало. Остался фантомный вкус на языке. Когда пришёл в себя, то Левой уже не было. Ушла стремительно, будто пантера или любая большая кошка. Слишком изящная красота для плотских утех. Жаль, розовый треугольник кричит за неё. Такая красота не может остаться без внимания. Помочь, к сожалению, Риф ни чем не мог. Это не его битва. Ему бы сейчас дойти до казармы. Если он хочет прийти раньше комендантского часа. Лишь бы не видеться с хозяевами ночи.