Вондефогэль.

Гудела сирена. Трещали окна и гремели сапоги. По потолку тянуло гарью, чёрный дым заволок коридоры. Не было паники, здесь не паникую. Здесь всё сложено до самой точки, до малейшей капли пота. Стало душно и лёгкие разрывались огнём. Закрыл нос с ртом влажной тряпкой, как учили. Толпа бежала на улицу, быстро, слаженно. Всё началось быстро и неожиданно. Загорелся корпус Г, огонь перекинулся на него с корпуса Б по деревьям и плацу, заваленным старыми тумбочками. Несвоевременная перестановка с закупкой новой мебели. Ещё немного и дойдёт до Главного корпуса, надо только перейти на крышу госпиталя, что рядом с ним находится. На улице кричали в громкоговоритель команды на рубленом немецком. Разъединяли на группы. Одна бежала тушить плац, вторая Г и третья, в неё попал юноша, Б корпус. От этого стало страшно. Там находились различные реактивы, взрывоопасные вещества и многое другое, что может рвануть или загореться сильнее. Но тушить нужно. Обязательно. От этой мысли разум не позволял замедлиться телом. Работал механически, не задумываясь о происходящем вокруг. Не до этого. Не до мыслей. Только холодная ручка ведра, только команды. И дым. Серый, тяжёлый. Густой, такой забивается в легкие, не давая протиснуться кислороду. Закружилась голова. Тело пронзила резкая боль и слабость, навалившаяся на конечности. Он старался удержаться в сознании, но все-таки его сморило. Упал на груду бетона, обвалившуюся от перекладины. Последнее, что он увидел: небо серое от дыма. И сапоги, бегущие рядом. Не замечая упавшее тело. А еще тепло бетона. Было очень горячо, кажется, что плавится одежда. Кажется, время для него просто остановилось. Всё произошло резко и неожиданно, а потом сошло на нет. И кажется, что все это тянется слишком медленно. Так ощущалось незнание времени. Некая растерянность и даже паника присутвовала где-то на подкорке сознания. Не только это было тревожным, но и тишина. Тишина. После хаоса пожара была оглушительна. Слишком резко, слишком больно ушам. Юноша зашипел, сжал уши руками. Больно. Больно. Потом кашель. Сильно, до хрипоты. Вместе с кашлем шла и рвота. Зелена-желтая жижа плескалась на пол, не давая остановиться. Вжал голову в плечи, закрывая уши, а руками зажал рот. Но рвота бежала через пальцы. Из-под ног уходит земля, юноша падает вперёд себя, чуть не прикусив язык. Ударяется подбородком. Пол оказывается прохладным, гладким. Глаза ничего ещё не видят, слишком сильно заплыли. Слезы и пот не дают раскрыть широко, чтобы рассмотреть место, куда попал. Он вытер их рукавом и тут же осекся. Рукав был прохладный, но при этом обгоревший. Края запеклись в черную корочку, что царапает кожу. Попытался другой рукой поправить. Жгучая боль резанула по телу. Отступил. Постепенно зрение вернулось, юноша начал лихорадочно осматриваться. Серые стены. Инструменты висят на стене, с них капает свежая кровь. Рядом ведро, в нём что-то белое. Камешки? Нет, не похоже. Не фокусируется глаз, тяжело. Привстав, убедился в том, что пол ровный, мраморная плитка. Такую видел только один раз: приёмная Отца, заходил с Вельмой получить первое звание, и кабинет 413. Страх пробил тело, оно онемело и отказалось двигаться. Руки схватили себя за плечи, опуская тело вниз, чтобы коснуться лбом плитки. 413.413. Только не сейчас. Не здесь. Он встанет. Встанет в строй, только не бейте. Не бейте. Это всего-лишь ожог, небольшой. Пройдёт за пару дней. Не бейте... Юноша провалился в пучину своих воспоминаний. Чуть влажные шершавые перчатки. Воротник офицера, накрахмаленный так, что колом стоит. От одного, к другому. И так по кругу. Ко всему этому добавился противный запах формалина. Шатало, трясло. Переворачивало. Кажется, из него вот-вот выпадут органы. Красные, бурые. Скользкие. Как в ведре в морге. Рядом со столом Рыжа. Ещё эта тошнота. Рыж. Чёртов идиот. Желч вновь хлестанула на пол. Горечь заволокла горло, стало тяжело глотать. И тут голос. Считающий. Раз, два... Оборвался, не успев досчитать. Чужие руки, мощные, немного дрожащий, выдернули его из пучины, не дав утонуть в ней с головой. — Тише. Тише, не ори! — командовал пьяный голос. Такой знакомый и почему-то желанный именно сейчас. — Как же ты меня напугал!... — человек схватился за карман, под которым пряталось сердце. — Риф, о птица. Мне показалось, ты сейчас задохнешся в своей рвоте! Глаза широко раскрылись сквозь боль. Слезы бежали без возможности остановки. Хойнц. Родимый. — Я... Где я?... Со мной сейчас как с Рыжем, да? Я сломанный и ненужный?... — юноша схватил мужчину за полы кителя и потянул вниз, чтобы тот нагнулся. Пахло алкоголем и мятой. Спасительная мята от вони формалина. Вгляделся в него, чтобы убедиться в его реальности. Лицо восковое, горячее от алкоголя. Но при этом нежность плескалась в глазах, как коньяк в бокале. Сердце жалобно сжалось. — Сейчас... Сейчас я встану. Честно, я могу ещё быть в строю! Только не убива-а-айте... — не ожидая от себя такого, Риф захныкал как ребенок. Хойнц стоял в полусогнутом состоянии, его руки держали того за плечи. И, кажется, гладили их круговыми движениями. Осторожно. Будто Риф был хрустальной вазой. Часть тревоги отступила. Тело обмякло. — Нет, мой дорогой... Птица не отреклась от тебя. — он сделал паузу, чтобы вытереть слезу, наровившую упасть на брюки. Юноша не заметил, как от его щёк ткань становилась влажной. А мужчина не говорил про это ни слова. — Я вовремя утащил тебя в свой кабинет... И никто тебя бить не будет... Не я. Не сейчас, мой дорогой. Почему-то эта пьяная нежность успокаивала. Стало легче дышать и слезы отпустили. Выдохнул, отпрянул от ног, как будто обжёгся. Как он мог забыть. Забыть то, что 413 кабинет такого человека. Кабинет Хойнца. Или он не знал этого. Не знал. Тогда почему ему кажется, что знал и должен знать? О птица, он запутался. Тело опять напрягалось струной. — Меня не отнесут в морг? — спросил Риф севшим голосом. — Я не хочу... Не хочу заканчиваться как Рыж, молю. Я буду самым идеальным солдатом, только не морг! — голос дрожал, срывался на истеричные нотки. Выглядел сейчас совсем маленьким мальчишкой. Который ещё не научился жить без мамки. Сейчас этой мамкой был Хойнц. Таким нельзя быть солдатами. Таким не выжить в этом месте. Если бы не Хойнц сейчас. Усталый вздох послышался сверху. Руки разомкнули замок на плечах. На макушку упал платок, не в руки. Никогда в руки. Не стал его ловить, позволив упасть. Юноша взял, вытер заплаканное лицо, не глядя на того. Поправил плащ, заправил китель в брюки. Шатаясь, поднялся на ноги, без помощи Хойнца. Хотел что-то еще сказать, только ему не дали. Мужчина молча указал на дверь. В глазах вместо нежности бурлило раздражение. Он понял, пора. Ему здесь не место. На ватных ногах юноша вышел, последний раз взглянув на ведро в углу. Все еще не понял, что там лежит. Да и не важно. Вельма перехватил Рифа по пути из лазарета. Караулил у двери. Откуда знал, где именно искать юношу? Не важно, сейчас не важно. Глаза уткнулись ему в грудь. Старый хрышь шагал тяжёлой поступью, но при этом бесшумно. Вид у него был расслабленный, хотя в такое время. — Опа, зелёный клюв. А я то думал ты сгорел. Как чертежи белого психопата. Ан-нет, живой. — повёл усами, хотя усов у того не было. — Пошли, Тиш сказал взять тебя под мое старческое крыло... А то он боится, что не справиться. Риф кивнул, рублено, замучено. — Слушаюсь, герр Вельма. — Никакой "герр"! Просто Вельма, понял, зелёный клюв? — сказал тот, скрестив руки на груди. — Пошли, Гансом тебя оттаивать буду. А ты какой-то... Мертвец. Заодно расскажешь, где прохлаждался. — он зашагал прочь, не оборачиваясь. Ведь точно знал, что Риф пойдёт за ним. Ему не нужно это проверять. В таком состоянии человек цепляется за другого, как утопающий за травинку. А Риф сейчас был тем самым утопающим. Старый хрыч, все ведь знает и понимает.