Ритм падения

Холодный кафель раздевалки остужал горящий лоб. Гермиона сидела на скамье, сжавшись в комок, и тупо смотрела на свои босые ступни. Стены студии всё еще гудели от ледяного «Вон отсюда». В ушах шумело, а внутри выжженной пустыней раскинулась пустота. Она потеряла всё за одну ночь. Скрипнула дверь. Гермиона вздрогнула, ожидая увидеть разъяренного Драко или торжествующую Панси, но в дверном проеме показалась Луна Лавгуд. Луна была тихой, двигалась на паркете плавно, словно в воде, за что Беллатрикс регулярно равняла её с землей, заявляя, что у девочки «нет характера» и она стоит первой в очереди на отчисление из «Black Stars». Луна мягко прошла внутрь, присела рядом на корточки и протянула Гермионе бумажный стаканчик с водой. — Напрасно мадам думает, что огонь можно потушить только огнем, — тихо произнесла Луна, глядя на Гермиону своими огромными, несмыкающимися глазами. — Твой огонь просто засыпало пеплом от усталости. Попей. — Луна, я всё испортила, — голос Гермионы сорвался на хрип. — Она не простит. И Драко… — Она злится, потому что испугалась, — Луна едва заметно улыбнулась, коснувшись пальцами ладони Гермионы. — Сильные люди всегда пугаются, когда видят, что кто-то сильнее их ломается. Иди к ней. Прямо сейчас, пока у них пятнадцатиминутный перерыв. Беллатрикс не любит, когда прячутся. Слова Луны, странные, но удивительно заземляющие, подействовали. Гермиона поднялась на неслушающихся ногах. Обувать туфли не было сил, и она пошла прямо так, босиком, по прохладному ламинату коридора. Беллатрикс стояла у панорамного окна в малом зале, спиной к двери. В руке она держала остывший эспрессо, а её плечи, обычно расправленные, словно струна, были напряжены. — Мадам, — тихо позвала Гермиона. Беллатрикс не обернулась, лишь слегка повернула голову в профиль. — Я, кажется, ясно выразилась, Грейнджер. — Пожалуйста, выслушайте меня, — Гермиона сделала шаг вперед, чувствуя, как к горлу подступают слезы, но упрямо сглотнула их. — Я… я прошу прощения. За то, что устроила сцену вчера. За то, что опоздала сегодня. Это было безответственно. Я подвела вас, подвела Драко и команду. Мне нет оправдания, но… я не хочу уходить. Танцы — это всё, что у меня есть. Пожалуйста. В зале повисла тяжелая тишина. Беллатрикс медленно повернулась. Её темные глаза сканировали лицо Гермионы, подмечая и тени под глазами, и дрожащие губы. — Это был последний раз, ещё один такой выкрутас Грейнджер, можешь забыть сюда дорогу. Вставай в пару, — ровно выговорила Белла, проходя мимо неё. — С Асторией я погорячилась — у неё бедра деревянные. Но если я еще раз увижу этот мертвый взгляд, Грейнджер… пеняй на себя. Этот день превратился в ад. Тренировка длилась до полуночи. Беллатрикс выжимала из пары Малфой-Грейнджер все соки, словно наказывая за утренний срыв. В одиннадцать вечера Драко, шатаясь, ушел в душ, бросив на Гермиону тяжелый взгляд, а она осталась дорабатывать шаги в джайве. Когда часы показали полночь, Беллатрикс захлопнула блокнот. — На сегодня хватит. Живо в машину. Гермиона замерла с полотенцем в руках. — Мадам, я дойду пешком. Тут до общежития пять минут… — Грейнджер, не зли меня. Живо, я сказала. Мне не нужно, чтобы тебя ограбили в подворотне перед международными сборами. Спорить не было сил. Гермиона переоделась в безразмерное худи и вышла на парковку. Черный матовый «Мерседес» Беллатрикс тихо урчал в темноте. Гермиона нерешительно потянула ручку задней двери. — Пересядь вперед, я тебе не личный шофер, — донесся из салона резкий голос. Гермиона сглотнула, обошла машину и села на пассажирское сиденье, пахнущее дорогим табаком и кожей. Машина тронулась. До общежития действительно было ехать всего ничего, но когда автомобиль затормозил у знакомых кирпичных стен, Беллатрикс не разблокировала двери. Она выключила фары, оставив лишь слабую подсветку панели. — Рассказывай, — приказала Белла, откидываясь на спинку сиденья и закуривая тонкую сигарету. — Что именно, мадам? — Гермиона прижалась спиной к двери, стараясь казаться меньше. — Всё. Учеба, родители. Из-за чего ты вчера устроила этот дешевый бунт? Гермиона молчала, глядя на свои колени. Обида и усталость снова поднялись волной. — Я учусь с восьми утра до четырех дня, — тихо, но твердо начала она. — Потом бегу сюда. Утренние тренировки у нас в шесть. Я сплю по четыре часа. Мои родители… они далеко, они в провинции, они не понимают, почему я постоянно уставшая и почему у меня все ноги в синяках. Они думают, я схожу с ума. А Рон… Рон считает, что я продалась за красивую обертку. Слеза всё-таки скатилась по щеке. Гермиона быстро отвернулась к окну, надеясь, что в темноте салона этого не видно. Беллатрикс молчала долго. Слишком долго. Настолько, что Гермионе захотелось сбежать. Но затем тренер сделала глубокую затяжку и произнесла совершенно другим, непривычно мягким, бархатным голосом: — Мои родители отказались от меня, когда я ушла в профессиональный бальный спорт. Сказали, что это удел содержанок и шутов. Я спала на полу в студии и ела один раз в день. Но когда я взяла первое золото на Блэкпуле, они прислали мне телеграмму. Я её сожгла. Гермиона удивленно повернулась к ней. Беллатрикс смотрела перед собой, и в лунном свете её жесткий профиль казался хрупким. — Ты способная, Грейнджер. Но слишком правильная. Пытаешься успеть везде. Запомни: либо ты чемпионка, либо ты хорошая девочка для всех. Совместить не получится. Они проговорили в машине больше часа. Беллатрикс расспрашивала о её лекциях по международному праву, и, к удивлению Гермионы, не просто слушала, а делала точные, едкие комментарии, обнаруживая глубокий ум. Гермиона поймала себя на мысли, что ей до безумия приятно это внимание. Жесткая, недосягаемая Белла Блэк сейчас сидела в пяти сантиметрах от неё и делилась тем, о чем, скорее всего, не знал никто в клубе. Следующие две недели превратились в жесткий марафон. С 6:00 до 7:45 — утренняя тренировка. В 8:00 Гермиона уже сидела за партой в университете, пытаясь сосредоточиться на праве. В 16:00 — окончание пар, и в 17:00 она снова стояла на паркете до позднего вечера. В один из четвергов, после вечернего прогона, Беллатрикс подозвала её к судейскому столику. — В субботу мы летим в Эдинбург, — коротко бросила она, изучая какие-то бумаги. — Там крупный международный турнир. Я приглашена в качестве главного жюри. Ты летишь со мной. Как мой личный ассистент. Гермиона на мгновение лишилась дара речи. — Мадам… но как же Драко? Как тренировки? — Малфой побудет с Северусом, ему полезно сменить руку тренера. А тебе нужно посмотреть, как танцуют профессионалы мирового масштаба изнутри. Посмотреть на судейство, понять критерии оценки не с паркета, а из кресла арбитра. Вопросы? — Нет, мадам, — растерянно ответила Гермиона. — Да ладно! Ты серьезно сейчас?! — Джинни Уизли, сидевшая на кровати в комнате Гермионы, едва не подавилась попкорном. — Она берет тебя с собой? Одну? В Эдинбург? Гермиона нервно бросала вещи в небольшой чемодан. — Джинни, перестань. Это просто рабочая поездка. Она берет меня как помощника. Буду носить за ней протоколы и смотреть на технику пар. — Ага, конечно, — Джинни хитро прищурилась, спрыгивая с кровати. — Рассказывай это своей бабушке, Грейнджер. Беллатрикс Блэк, которая людей за людей не считает, вдруг везет свою студентку в Эдинбург «посмотреть на пары»? Обычные тренеры так не делают. Она на тебя западает, подруга, причем конкретно. — Джинни, замолчи! — Гермиона густо покраснела, запихивая в сумку смену белья. — Ей за тридцать, она мой тренер, она… она деспот! — Одно другому не мешает, — Джинни убежала к себе в комнату, залезла в свой комод и с торжествующим видом вытащила оттуда изящную коробочку,побежала дарить ее Гермионе. — На. Держи. Подарок от любящей соседки. Гермиона открыла коробку и едва не уронила её. Внутри лежал комплект полупрозрачного черного кружевного белья. Крайне откровенного. — Уизли, ты с ума сошла?! — Гермиона округлила глаза. — Зачем мне это в деловой поездке с тренером?! — На всякий случай, — Джинни подмигнула и со смехом увернулась от брошенной в неё подушки. — Жизнь — штука непредсказуемая, Грейнджер. Вдруг в Эдинбурге будет холодно, а кружево греет душу. Бери, говорю! Гермиона закатила глаза, но, когда Джинни отвернулась, всё же спрятала коробочку на самое дно чемодана, ругая себя за слабоволие. Утром в пятницу черная машина уже ждала у ворот общежития. Гермиона, переминаясь с ноги на ногу, подошла к пассажирской двери. Сердце колотилось где-то в районе горла. Ей было безумно неловко. Она чувствовала себя самозванкой. Окно опустилось. Беллатрикс, скрытая за большими солнцезащитными очками, окинула её взглядом. — Садись, Грейнджер. Мы опаздываем. В аэропорту выяснилось, что билеты куплены в бизнес-класс. Гермиона весь полет сидела, вжавшись в роскошное кожаное кресло, судорожно строча сообщения Джинни под столом: «Мне так стыдно. Тут все смотрят. Бизнес-класс, Джинни! Зачем она это сделала?» Ответ прилетел незамедлительно: «Потому что королевы не летают в экономе, и своих фавориток в багаж не сдают. Расслабься и пей бесплатное шампанское!» Шампанское Гермиона пить не стала, но Беллатрикс, заметив её напряжение, сама закрыла свой ноутбук. — Ты дергаешься, Грейнджер. Прекрати. Расскажи лучше, как продвигается твой курсовой проект. Ты упоминала, что выбрала тему прецедентного права. Разговор завязался сам собой. Белла слушала внимательно, задавала глубокие вопросы, и постепенно Гермиона забыла о том, где они находятся. Ей было легко. Беллатрикс умела быть невероятно интересным собеседником, когда снимала маску тренера-тирана. Она расспросила Гермиону о детстве, о том, как она впервые пришла в танцевальный зал, и в её голосе сквозило неподдельное, мягкое любопытство. В Эдинбург они прилетели в районе обеда. Город встретил их прохладным ветром и серым небом. После быстрого обеда в небольшом закрытом ресторанчике у отеля, Беллатрикс неожиданно повернулась к Гермионе: — У нас есть три часа до технического совещания судей. Пойдем, я покажу тебе старый город. Ты ведь здесь впервые? Прогулка была странной, но волнующей. Беллатрикс шла рядом, её длинное черное пальто развевалось на ветру. Она вела Гермиону по узким улочкам, рассказывая истории замка так, будто сама прожила здесь полвека. Пару раз, когда на крутых каменных ступенях Королевской Мили Гермиона оступалась (сказывалась усталость ног), Белла подхватывала её за локоть. Её пальцы были теплыми, а хватка — уверенной. Каждый раз Гермиону словно прошибало слабым разрядом тока. К вечеру они разошлись по своим номерам. Номер Гермионы был роскошным, с видом на Эдинбургский замок, но уснуть она так и не смогла. Мысли роились в голове, как встревоженные осы. Лицо Беллатрикс, её смех — редкий, суховатый, но такой притягательный, её забота, замаскированная под профессиональную необходимость… Гермиона проворочалась всю ночь, то и дело проверяя телефон. Лишь к четырем часам утра усталость взяла верх, и она провалилась в тяжелый, глубокий сон. В восемь утра в дверь номера тихо, но настойчиво постучали. Гермиона подскочила на постели, судорожно соображая, где находится. Накинув халат, она открыла дверь. На пороге стояла Беллатрикс. Она уже была безупречно одета в строгий брючный костюм, волосы уложены в элегантную, чуть небрежную прическу. В руках она держала большую чашку кофе и закрытый чехол для одежды. — Доброе утро, соня, — Беллатрикс прошла внутрь, проигнорировав замешательство Гермионы, и поставила поднос на столик. — Я не знала какой брать,поэтому взяла латте. — Мадам… спасибо, — Гермиона растерянно поправила воротник халата, чувствуя, как краснеет под её пристальным взглядом. Беллатрикс повесила чехол на дверцу шкафа и расстегнула молнию. Внутри оказалось потрясающее платье глубокого изумрудного цвета, из плотного шелка, с закрытым верхом, но идеально скроенное по фигуре. К нему прилагались туфли-лодочки. — Наденешь это сегодня, — спокойно сказала Белла, поворачиваясь к ней. — Ты представляешь «Black Stars» на судейской трибуне рядом со мной. Мой ассистент не может ходить в университетских джинсах. Это не подарок, Грейнджер, — добавила она с легкой, едва заметной усмешкой, заметив, как Гермиона открыла рот, чтобы возразить. — Считай это элементарным дресс-кодом. Беллатрикс подошла чуть ближе. Настолько, что Гермиона почувствовала тонкий аромат её парфюма — бергамот и дорогой табак. Тренер протянула руку и аккуратно заправила непослушную кудрявую прядь Гермионы ей за ухо. Пальцы на секунду задержались на нежной коже щеки. — Пей кофе и собирайся. Жду тебя в холле через сорок минут. Нам предстоит долгий день, чемпионка. Когда дверь за Беллатрикс закрылась, Гермиона обессиленно опустилась на кровать, прижимая ладони к горящим щекам. Сердце стучало как сумасшедшее. Она посмотрела на изумрудное платье, затем на телефон, который тут же завибрировал от сообщения Джинни: «Ну что, как там Эдинбург? Вы уже согрелись?» Гермиона сделала глоток обжигающего кофе и поняла, что пути назад действительно больше нет. Огромный холл эдинбургского выставочного центра гудел от сотен голосов, шуршания пышных юбок для стандарта и резкого запаха автозагара. Но как только в дверях появилась Беллатрикс Блэк, пространство вокруг неё словно вымерло и выстроилось по стойке «смирно». Гермиона шла на полшага позади, чувствуя себя невероятно уязвимой в изумрудном шелковом платье. Отрезвляющий холод, который напустила на себя Беллатрикс, как только они вышли из отеля, оглушал. От утренней мягкости, от того мимолетного, теплого прикосновения к щеке в номере не осталось и следа. Белла превратилась в монолит. Прямая, как струна, железная спина, ледяной взгляд, скользящий поверх голов, и полное, абсолютное игнорирование Гермионы на людях. Она не обернулась к ней ни разу, словно Грейнджер была просто бесплотной тенью, обязанной носить за ней тяжелый кожаный планшет. — Мадам Блэк! Один вопрос для «Dance Live»! — к ним тут же подскочил репортер с микрофоном, а за ним выросла фигура оператора. Беллатрикс замерла. Её лицо мгновенно приняло выражение изящного, но убийственного превосходства. — Слушаю, — сухо бросила она, даже не улыбнувшись в камеру. — Как вы оцениваете шансы британских пар на этом турнире после вашего оглушительного триумфа с парой Малфой-Грейнджер в Дувре? Говорят, вы привезли в Эдинбург новые стандарты судейства? Гермиона инстинктивно подобралась, услышав свою фамилию, и замерла с ручкой над блокнотом. Ей казалось, что Белла хотя бы взглядом укажет на неё, но тренер даже не повернула головы. Она смотрела прямо в объектив. — Дувр был лишь разминкой, — отчеканила Беллатрикс, и в её голосе зазвенел металл. — Что касается здешних пар… если они продолжат путать венский вальс с судорогами, ловить им на международной арене нечего. Мои критерии просты: безупречный баланс и характер. У большинства я вижу только тонну лака на волосах. Запишите это, чтобы потом не спрашивали, почему я ставлю четверки. Репортер сглотнул, быстро кивнул и поблагодарил за интервью. Беллатрикс сделала знак рукой, и Гермиона тут же двинулась за ней к судейской ложе. За весь этот марафон интервью, рукопожатий с организаторами и коротких реплик Белла ни разу не обратилась к Гермионе по имени. Она лишь изредка бросала через плечо короткое: «Протокол», «Ручку», «Запиши тайминг третьей заходов». Это публичное игнорирование ранило сильнее, чем крики на тренировках, и Гермиона то и дело прятала взгляд в блокнот. На судейской трибуне Беллатрикс посадила её чуть позади своего кресла. Начался тур латины. Пока пары кружились в неистовом ритме самбы, Белла, не переставая писать, едва заметно наклонялась назад и цедила сквозь зубы так, чтобы слышала только Гермиона: — Смотри на сорок вторую пару, Грейнджер. Видишь партнершу? — Да, мадам, — тихо шепнула Гермиона, наклоняясь к её плечу. — У неё завалена линия бедер в ча-ча-ча. Она пытается компенсировать это агрессивной работой рук, но судьи не идиоты. Запиши: «Пара 42 — потеря оси на поворотах». И смотри на шестнадцатых. Партнер держит её так, будто боится испачкаться. В румбе должна быть физика, на грани фола, а не школьная дискотека. Если Драко попробует взять тебя в румбе с такой же дистанцией, я лично заставлю его тренироваться в утяжелителях. Запомнила? — Да. — Записывай и анализируй. Ты здесь не для того, чтобы хлопать глазами. К концу дня пальцы Гермионы сводило от непрерывного письма. Беллатрикс была безжалостным критиком, подмечавшим малейший рассинхрон в долю секунды, скольжение каблука или фальшивую эмоцию. Но этот холодный, профессиональный разбор зажигал внутри Гермионы какой-то новый, опасный азарт. В отель они вернулись только к восьми вечера. Разбрелись по комнатам в гробовом молчании. В девять часов Гермиона, измученная умственно, но абсолютно не способная уснуть от переизбытка адреналина, мерила шагами свой номер. Телефон на кровати пискнул. Джинни:«Ну как там твоя Снежная Королева? Уже растаяла под эдинбургским дождем или всё еще строит из себя министерство строгой морали?» Гермиона раздраженно застучала по экрану: «Она весь день вела себя так, будто я пустое место. Даже не посмотрела в мою сторону при журналистах. Сижу в номере, спать вообще не могу, голова раскалывается». Джинни:«Ой, Грейнджер, какая ты глупая. Это же классика! На людях — кремень, чтоб никто ничего не подумал, а за закрытыми дверями… Короче, кончай страдать. Иди к ней в номер. Придумай повод. Попроси разобрать протоколы. И не забудь надеть то, что я тебе подарила. Вперед!» Гермиона закатила глаза, швырнула телефон на кровать, но совет Джинни — за вычетом кружевного белья — показался ей единственным спасением от сумасшествия. Ей действительно нужно было задать пару вопросов по судейским карточкам. Она накинула поверх простого топа и шорт легкий кардиган и пошла по длинному коридору отеля. Сердце глухо стучало в ребра. Подойдя к двери с табличкой «402», она помедлила секунду и негромко постучала. Дверь открылась не сразу. На пороге стояла Беллатрикс. И Гермиона едва не забыла, как дышать. На тренере не было строгого костюма. Только черные шелковые брюки от пижамы, а в руках она держала расстегнутую белую рубашку. Она явно собиралась переодеваться. — Грейнджер? — Беллатрикс изогнула бровь, смерив её взглядом. — Девять вечера. Что-то случилось? — Мадам, извините… мне не спалось. Я хотела спросить по поводу оценок тридцать восьмой пары в пасодобле. Вы поставили им высший балл за презентацию, но партнер же… — Заходи, — перебила Белла, отступая вглубь роскошного номера. — Не стой в коридоре как привидение. Гермиона зашла, робко присаживаясь на край глубокого кожаного кресла. Беллатрикс прошла к шкафу, абсолютно не смущаясь присутствия ученицы. Она скинула рубашку, оставшись в одном дорогом черном бюстгальтере, обнажавшем её рельефную, подтянутую спину и острые лопатки. Танцевальное прошлое оставило на её теле безупречные, хищные линии. Она медленно достала из шкафа легкий домашний халат. Гермиона вспыхнула до кончиков ушей. Она судорожно уставилась в ковер, чувствуя, как лицо заливает пунцовая краска, а в горле пересыхает. Беллатрикс, завязывая пояс халата, обернулась и, заметив это зрелище, тихо, низко рассмеялась. В этом смехе сквозило откровенное издевательство. — Грейнджер, ты выглядишь так, будто впервые видишь женщину. Расслабься. На паркете в латине на тебе ткани меньше, чем на мне сейчас. — Это… это другое, мадам, — пробормотала Гермиона, все еще боясь поднять глаза. — Разумеется, — Белла подошла к мини-бару и достала оттуда открытую бутылку тяжелого бордового вина и два бокала. — Раз уж ты пришла и лишила меня покоя своими дурацкими вопросами про пасодобль… выпей со мной. Нам обеим нужно снять это судейское напряжение. Гермиона колебалась секунды три. Разум кричал, что пить алкоголь в номере своего тренера — это нарушение всех мыслимых границ. Но Джинни в её голове кричала громче. — Хорошо. Спасибо. Белла присела на противоположное кресло, протягивая ей бокал. Их пальцы соприкоснулись — намеренно или случайно, но Беллатрикс провела подушечкой большого пальца по тыльной стороне ладони Гермионы, прежде чем отпустить стекло. Гермиона сделала поспешный, слишком большой глоток, чтобы скрыть дрожь. Вино оказалось терпким, крепким и мгновенно ударило в голову на голодный желудок. — Так что там с тридцать восьмой парой? — лениво спросила Белла, пригубив из своего бокала. Она выглядела абсолютно трезвой, собранной и расслабленной одновременно. — Партнер… он заваливал партнершу на пируэтах, — голос Гермионы после второго глотка стал чуть смелее. — Вы учите нас с Драко, что это смертный грех. А им простили. — Им простили, потому что у партнерши была бешеная экспрессия, — Белла подалась вперед, опираясь локтями на колени. Расстояние между ними сократилось. — В танце есть техническая грязь, которую можно перекрыть чистой, первобытной страстью. Ты, Грейнджер, технически безупречна. Заучка. Но страсти в тебе… как в судейском протоколе. Пока я тебя не разозлю, конечно. В Дувре, когда ты споткнулась, из тебя вылезла эта черная вдова. Мне нужно это видеть всегда, а не только когда ты летишь носом в паркет. Они говорили еще полчаса. Подливая вино, Беллатрикс то и дело касалась её — то поправляла воротник кардигана, убирая невидимую пылинку, то легко хлопала по колену, акцентируя внимание на какой-то фразе. От этих прикосновений и алкоголя у Гермионы окончательно поплыли ориентиры. Границы между «тренер» и «женщина» стерлись в туман. К концу третьего бокала Гермиона поняла, что её несёт. Вино полностью отключило её знаменитый внутренний контроль. Она откинулась на спинку кресла, крутя бокал в руке, и уставилась прямо на Беллу вызывающим, затуманенным взглядом. — Вы весь день меня игнорировали, — заявила Гермиона, и её голос прозвучал неожиданно капризно и громко. — Холодная. Железная. Мадам Блэк. «Подай протокол, принеси ручку». А сейчас сидите тут, в халатике… вино мне подливаете. Беллатрикс замерла с бокалом у губ. В её темных глазах вспыхнул опасный, развлекающийся огонек. — Вот как? И что же тебя смущает, Грейнджер? — Меня смущает то, что вы… вы играете со мной, — выдохнула Гермиона, подаваясь вперед. Алкогольный туман полностью завладел её разумом, и слова полились потоком, о котором она пожалеет утром. — На людях вы такая недоступная сука, а здесь… Вы ведь специально переодевались при мне? Чтобы я посмотрела? У вас… у вас потрясающее тело, мадам. И эти ваши пальцы… вы постоянно меня трогаете. Думаете, я не замечаю? Вы хотите, чтобы я… чтобы я… Она запнулась, воздух стал слишком горячим. Беллатрикс медленно поставила свой бокал на стол. На её лице не было ни капли возмущения — только хищное, торжествующее удовлетворение кошки, которая загнала мышь в угол. Она оставалась практически полностью трезвой, в отличие от пунцовой, тяжело дышащей Гермионы. — Довольно смелые заявления для девочки, которая еще утром краснела от одного моего взгляда, — тихо, с леденящей бархатностью в голосе произнесла Белла. Она поднялась с кресла, подошла к Гермионе и наклонилась, опираясь руками на подлокотники её кресла, фактически зажимая девушку в ловушку. — Перепила, Грейнджер? Язык стал слишком длинным? — Я говорю то, что вижу, — упрямо выпрямилась Гермиона, хотя её сердце готово было выпрыгнуть из груди от такой близости. Лицо Беллы было в нескольких сантиметрах. — Вы хотите меня. Беллатрикс коротко, тихо рассмеялась прямо ей в губы, обдав запахом вина. — Ты пьяна в хлам, заучка. И несешь восхитительную, самоуверенную чушь. На сегодня твои уроки окончены. Марш в свой номер, пока ты не наговорила того, за что мне придется вышвырнуть тебя из клуба завтра утром. Белла отстранилась, её голос снова стал строгим, хотя в глазах все еще плясали чертики. — Иди спать, Грейнджер. Завтра в семь сорок пять жду тебя внизу. Тренированную и, желательно, трезвую. Гермиона, шатаясь, поднялась с кресла. Голова кружилась, но внутри горел жар. Она дошла до двери, обернулась, надеясь увидеть хоть каплю слабости, но Беллатрикс уже стояла у окна спиной к ней, лениво потягивая остатки вина. Железная спина. Снова. Захлопнув дверь своего номера, Гермиона рухнула на кровать прямо в одежде. Телефон в руке завибрировал. Джинни:«Ну?! Я жду отчет! Жива? Кружево пригодилось?!» Гермиона с трудом сфокусировала взгляд на экране,но набрать ответ так и не смогла. Гермиона уронила телефон на пол. Прежде чем отключиться, она отчетливо помнила тепло пальцев Беллатрикс на своей ладони и её тихий, издевательский смех, который теперь, кажется, будет сниться ей до конца жизни. Гермиона проснулась от того, что солнце безжалостно выжигало ей сетчатку сквозь щель в тяжелых шторах. Голова раскалывалась так, словно по ней прошлась вся судейская коллегия в туфлях для латины. Воспоминания о вчерашнем вечере обрушились лавиной, заставив её застонать и зарыться лицом в подушку. «Господи, что я устроила... Что я ей наговорила...» Она нащупала на полу телефон и дрожащими пальцами набрала сообщение. Гермиона: «Джинни, я дура. Я напилась и наговорила ей кучу пошлостей. Сказала, что у неё горячее тело и она меня хочет. Мне конец. Завтра я лечу обратно в экономе прямо в ад». Ответ от Джинни пришел через секунду и состоял из кучи смеющихся смайликов: Джинни: «О БОЖЕ, ГРЕЙНДЖЕР! Ты лучшая! Ну и как, она тебя связала своим судейским шарфом? Ладно, спи, завтра расскажешь, живая ты чемпионка или уже труп!» Гермиона отшвырнула мобильный. Времени до сбора оставалось катастрофически мало. Мечась по номеру, она проклинала и Эдинбург, и вино, и собственную глупость. Сегодня был финальный день соревнований, и дресс-код требовал безупречности. В чемодане обнаружился второй вариант, одобренный Беллой для турнира: ультракороткая черная юбка-карандаш, едва доходившая до середины бедра, и облегающий строгий жилет на голые плечи с глубоким, открытым V-образным декольте. Образ балансировал на грани жесткого делового стиля и откровенной провокации. Дополнив всё это лодочками на шпильке и наспех собранным пучком, Гермиона вылетела в холл ровно в 7:45. Беллатрикс уже сидела в кресле. Сегодня на ней был темно-бордовый шелковый топ на тонких бретельках, открывающий безупречную линию ключиц и плеч, и свободные брюки. Она лениво пролистывала утреннюю прессу, потягивая двойной эспрессо. Гермиона замерла в трех шагах, чувствуя, как сердце уходит в пятки. — Мадам Блэк… Доброе утро. Я… по поводу вчерашнего… Беллатрикс медленно опустила газету. Её взгляд — абсолютно трезвый, холодный и сканирующий — прошелся по открытой шее Гермионы, задержался на декольте, спустился к экстремально короткой юбке и вернулся к лицу. Ни один мускул не дрогнул на её лице. — Вчерашнего? — Белла чуть приподняла бровь, и в её голосе послышался опасный шелест. — А что было вчера, Грейнджер? Ты пришла, задала нелепый вопрос про пасодобль, выпила вина и ушла спать. Или твой неокрепший студенческий мозг дорисовал какие-то иллюзии? Гермиона вспыхнула. Ей буквально дали пощечину этой напускной амнезией. То томительное напряжение, те прикосновения к колену и руке — всё это Беллатрикс сейчас хладнокровно помножила на ноль. — Нет, мадам, — процедила Гермиона, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони. — Ничего не дорисовал. — Вот и отлично, — Белла поднялась, обдав её шлейфом бергамота. — Планшет в руки и за мной. У нас сегодня тридцать заходов в стандарте. Весь день на арене превратился в изощренную пытку. Конфликт, который зрел между ними неделями — от изнуряющих тренировок до этой невыносимой личной двусмысленности — сейчас искрил при каждом контакте. На публике Беллатрикс снова включила режим «железной леди», но её придирки к Гермионе стали демонстративно жестокими. — Грейнджер, ты подаешь мне протоколы так, словно у тебя артрит, — громко, при других судьях, бросила Беллатрикс, когда они сидели на трибуне. — Шевелись. И прекрати косить глазами на сорок шестую пару, они безнадежны. Смотри на судейскую отметку. — Я смотрю туда, куда вы приказали, мадам, — сквозь зубы ответила Гермиона, наклоняясь к её плечу. От близости её открытой бордовой майки и тепла кожи у Гермионы кружилась голова, смешиваясь со злостью. — Ты плохо смотришь. Твоя хваленая университетская внимательность испарилась? Или ночные прогулки по Эдинбургу сказываются? — тихо, так, чтобы слышала только она, обронила Белла. Гермиона едва сдержалась, чтобы не швырнуть этот кожаный планшет прямо в судейское кресло. Весь день Беллатрикс дергала её, заставляла переписывать тайминги, демонстративно игнорировала её замечания по технике пар, а в перерывах, проходя мимо в узких коридорах, намеренно задевала её бедром или плечом, оставляя Гермиону задыхаться от ярости. Это была ментальная игра на выносливость, и Гермиона была на грани. Турнир завершился только к одиннадцати вечера. Огромный зал опустел, софиты частично погасли, погрузив паркет в полумрак. Технический персонал убирал декорации на дальнем конце арены. Беллатрикс зашла в малый разминочный зал, чтобы забрать свои вещи. Гермиона шла за ней, едва переставляя ноги от усталости, но внутри неё полыхал пожар. Обида, злость, унижение от целого дня публичной порки и эта чертова, сводящая с ума одежда — всё скопилось в один узел. Белла стояла у зеркала, спиной к ней, закидывая в сумку судейские документы. — Завтра вылет в шесть утра, Грейнджер. В пять жду тебя у машины... — Хватит, — резко перебила её Гермиона. Беллатрикс замерла. Медленно, с кошачьей грацией она повернулась. В полумраке зала её глаза казались абсолютно черными, а бордовый топ слабо мерцал. — Что ты сказала? — Я сказала — хватит! — Гермиона сделала три быстрых шага вперед, тяжело дыша. Декольте её жилета высоко вздымалось. — Хватит делать из меня идиотку! Весь день вы топчите меня перед другими тренерами. «Подай то, принеси это, ты неловкая, ты медленная». А вчера? Вчера вы лапали меня в своем номере, подливали вино и улыбались мне в губы! Зачем вы это делаете?! Беллатрикс сузила глаза. В ней мгновенно проснулся тот самый опасный, неистовый огонь, который так боялись все в «Black Stars». Она сделала шаг навстречу, сокращая дистанцию до минимума. — Ты бредишь, девчонка. Я тренер. И я требую от своего ассистента работы, а не соплей. Если ты приняла профессиональный разбор за «лапанье», то у тебя явно проблемы с восприятием реальности. — Да неужели?! — закричала Гермиона, окончательно теряя контроль от усталости и злости. Она ткнула пальцем в грудь Беллы, прямо в шелк бордового топа. — А то, что вы сейчас стоите здесь и смотрите на мои губы — это тоже профессиональный разбор?! Вы трусиха, мадам Блэк! Вы боитесь признать, что я права! Вы боитесь того, что произошло вчера! — Закрой свой рот, Грейнджер! — прошипела Беллатрикс. Её лицо исказилось от ярости. Она резко, стальным хватом перехватила запястье Гермионы, лишая её возможности двигаться, и рванула на себя. Гермиона врезалась в её тело, почувствовав жесткие ребра под тонким топом. — Ты слишком много о себе возомнила! — тяжело дыша, прямо в лицо Гермионы выплюнула Белла. Её пальцы до боли сжали руку девушки. — Думаешь, выиграла Дувр и стала особенной? Да я таких как ты ломала десятками! Ты просто высокомерная заучка, которая путает паркетную страсть с реальной жизнью! — Да пошла ты! — яростно выдохнула Гермиона, пытаясь вырвать руку, её глаза блестели от злых слез. — Ты просто несчастная, одинокая... Беллатрикс не дала ей договорить. Это не был нежный подкат, о котором намекала Джинни. Это был взрыв. Белла резко впилась в её губы жестким, карающим и одновременно голодным поцелуем. Это было продолжение их конфликта, их злости, их танца. Она сильно, по-хозяйски прижала Гермиону к себе за талию, сминая короткую юбку, и углубила поцелуй с какой-то яростной, накопившейся за эти недели жаждой. Гермиона на секунду задохнулась от шока, но алкоголь прошлых суток, адреналин и чистая, концентрированная злость вышибли из неё остатки здравого смысла. Вместо того чтобы оттолкнуть, она ответила — агрессивно, кусая губы Беллы, запустив свободную руку в её безупречно уложенные темные волосы, разрушая прическу. Это был поцелуй-борьба, где никто не хотел уступать, где обе выплескивали всё то напряжение, которое копилось с самой первой минуты в машине у общежития. От них пахло бергамотом, дорогим вином и чистым, обжигающим гневом. Беллатрикс целовала её так, словно пыталась подчинить, доказать свое превосходство, а Гермиона цеплялась за её открытые плечи, доказывая, что она больше не послушная девочка, выполняющая команды. Так же внезапно, как всё началось, Беллатрикс резко оборвала поцелуй. Она оттолкнула Гермиону от себя, тяжело и рвано дыша. Её бордовый топ съехал в сторону, помада была размазана, а глаза горели шальным, диким блеском. Гермиона отлетела на шаг назад, прижав ладонь к горящим, покусанным губам. Её жилет распахнулся чуть шире, пучок полностью развалился, пустив кудри по плечам. Они обе молча смотрели друг на друга, и тишина в зале была оглушительной. Беллатрикс первая взяла себя в руки, хотя её пальцы, которыми она вытирала размазанную помаду, заметно подрагивали. Она поправила бретельку топа и холодным, вернувшимся в норму, но чуть охрипшим ледяным тоном произнесла: — Это чтобы ты, наконец, заткнулась, Грейнджер. Она резко схватила свою сумку, развернулась и быстрыми, размашистыми шагами вышла из зала, стуча каблуками по паркету. Дверь за ней закрылась со щелчком. Гермиона осталась стоять посреди полутемного зала. Сердце колотилось в горле, губы пекло от поцелуя, а в голове набатом стучала одна-единственная мысль: «Назад дороги действительно нет. Вообще». Она медленно достала вибрирующий в кармане телефон. Джинни: «Грейнджер, ну ты там жива?! Ответь, я волнуюсь!» Гермиона стерла пальцем со своих губ остатки чужой помады и застучала по экрану: Гермиона: «Я жива, Джинни. Но завтра мы летим обратно. И я понятия не имею, как после этого смотреть ей в глаза на утренней тренировке». Обратный рейс из Эдинбурга в Лондон до секунды оправдывал статус самого длинного часа в жизни Гермионы Грейнджер. В салоне бизнес-класса, залитом мягким, искусственным полумраком, было до удушья тихо. Тишину нарушал лишь мерный, басовитый гул турбин за обшивкой самолета да редкий, сухой стук ногтей Беллатрикс по клавиатуре ноутбука. Гермиона сидела в соседнем кожаном кресле, буквально вжавшись в иллюминатор. Прохладное стекло остужало горящий висок, но не помогало унять круговерть мыслей. Внутри всё горело от гремучей смеси стыда, злости и чистого физического изнеможения. Губы до сих пор покалывало, а перед глазами с пугающей четкостью вспыхивали кадры из полутемного разминочного зала: бордовый шелк топа Блэк под ее пальцами, сбитое дыхание и этот безумный, карающий поцелуй, который пах вином и бергамотом. Она искоса взглянула на тренера. Беллатрикс выглядела безупречно, словно и не было ночной драки на паркете. Волосы собраны в идеальную, строгую прическу, на лице ни тени усталости, а пальцы с темным маникюром уверенно порхали по клавишам, заполняя международные судейские протоколы. Снова включился режим «железного монолита». Ни одного взгляда в сторону Гермионы. Никакого намека на то, что несколько часов назад она сжимала Грейнджер за талию, сминая шелковую юбку. Когда самолет начал снижаться, заложив крутой вираж над Лондоном, Гермиона почувствовала, как внутри тугой пружиной распрямляется глухое упрямство. Этот холод душил ее. — Мадам Блэк, — тихо, но отчетливо позвала Гермиона, не поворачивая головы от стекла. Стук клавиш прекратился на долю секунды, а затем возобновился с прежним ритмом. — Слушаю, Грейнджер. Если это по поводу отчета за третий заход квикстепа, скинь его мне на почту. — Нет, я не про квикстеп, — Гермиона резко развернулась в кресле, лицом к ней. Ее пальцы судорожно впились в ткань собственных шорт под легким кардиганом. — Мы так и будем лететь в этом... в этом вакууме? Вы весь день на турнире делали вид, что я пустое место, а в зале... то, что произошло между нами. Это был не просто разбор техники. Беллатрикс медленно закрыла крышку ноутбука. Откинувшись на кожаную спинку кресла, она повернула голову. Ее глаза, скрытые в тени приглушенного света салона, казались абсолютно черными и непроницаемыми. В них не было ни капли вчерашней дикой страсти — только выжженная, ледяная пустыня. — Грейнджер, твое непомерное эго заучки снова играет с тобой злую шутку, — ровно, без единой эмоции процедила Белла. Каждый ее слог бил как капля ледяной воды. — Вчера в зале произошел классический пример того, что бывает, когда у малоопытной партнерши от усталости сдают нервы и она начинает устраивать истерики. Я просто привела тебя в чувство доступным мне способом. Считай это жестким уроком психологического контроля на паркете. — Уроком?! — у Гермионы перехватило дыхание. Щеки обожгло стыдом. — Вы использовали меня, чтобы доказать свою власть? Это был не контроль, вы целовали меня так, будто… — Прекрати нести чушь, — Беллатрикс резко подалась вперед, и в ее голосе зловеще зазвенел металл, заставив Гермиону инстинктивно вжаться в сиденье. — Ты чемпионка Дувра, но на международной арене ты пока никто. Обычный пластилин. Если ты продолжишь путать минутную слабость тренера со своими гормональными фантазиями, я найду Малфою другую партнершу. Астория спит и видит, как занять твое место в «Black Stars». Ты меня услышала? Гермиона смотрела на нее, чувствуя, как к горлу подкатывает тяжелый, горький комок. Это было хладнокровное, расчетливое уничтожение. Блэк не просто закрыла тему — она растоптала всё, что Гермиона чувствовала, превратив это в «девичьи фантазии». Как только самолет коснулся посадочной полосы в Хитроу и загорелось табло, Гермиона, не говоря ни слова, рванула пряжку ремня. Она с силой выдернула свой небольшой чемодан с верхней полки, едва не задев плечом соседа, и быстрыми, рваными шагами пошла к выходу, даже не обернувшись на оставшуюся в кресле Беллатрикс. Дорога до общежития превратилась в размытое пятно. Гермиона помнила только серый лондонский дождь за окном двухэтажного автобуса, холодный пластик поручней и то, как сильно дрожали ее пальцы, когда она пыталась вставить ключ в замочную скважину каморки 394. Стоило двери открыться, как на пороге тут же выросла Джинни Уизли. На ней были растянутые домашние штаны, а в руке она держала кружку с недопитым чаем. Взглянув на бледное лицо подруги, растрепанные кудри и застывший, дикий взгляд, Джинни молча перешагнула порог и закрыла за собой дверь. — Так, — Джинни поставила кружку на захламленный стол и уперла руки в бока. — Грейнджер. На тебе лица нет. Выкладывай. Что эта ведьма устроила в Эдинбурге? Гермиона без сил опустилась на край кровати, даже не сняв куртку. На покрывале всё еще лежала та самая коробка с черным кружевным бельем, которую она так и не достала из чемодана. — Она сука, Джинни… — глухо произнесла Гермиона, пряча лицо в ладонях. — Настоящая, расчетливая сука. Джинни тут же подсела ближе, бесцеремонно приобняв ее за плечи. — Так, стоп. Она тебя обидела? Что случилось после того, как ты ушла к ней в номер? Вы ведь поговорили? — Мы выпили вина, — Гермиона сглотнула, чувствуя, как внутри снова закипает ярость, вытесняя слезы. — Я напилась как последняя дура. Наговорила ей кучу пошлостей, сказала, что она меня хочет. Она меня выставила. А на следующий день на турнире устроила мне публичную порку. Игнорировала, придиралась к каждой запятой в протоколах, вела себя так, будто я грязь под ее лодочками. — Ну, это в ее репертуаре, — нахмурилась Джинни, внимательно вглядываясь в подругу. — Но ты же не из-за этого выглядишь так, будто тебя переехал поезд? Что было потом? Гермиона подняла голову, и ее губы задрожали. — Вечером, когда зал опустел… мы поссорились в разминочной студии. Я сорвалась, начала кричать, что она играет со мной, что она трусиха. И она… она подошла и поцеловала меня, Джинни. Жестко, зло, так, что у меня до сих пор губы горят. Это была какая-то дикая вспышка. А сегодня в самолете… она сказала, что это был просто «урок стрессоустойчивости». Что я всё придумала, и если я не закрою рот, она заменит меня на Асторию. Джинни на мгновение лишилась дара речи. Ее рыжие брови взлетели вверх, а кружка на столе едва не звякнула, когда она резко подалась вперед. — Ничего себе «урок»! Она что, совсем с катушек съехала?! Гермиона, она играет с тобой. Она дергает тебя за ниточки, как марионетку. То приближает, то врубает лед, чтобы ты постоянно была в тонусе, чтобы твой мозг плавился, и ты выдавала этот чертов максимум на паркете! Это ее дрессировка. Она же видит, как ты на нее смотришь. — Да, — Гермиона резко поднялась с кровати и начала мерить шагами тесную комнату. Ее кудри растрепались, а в глазах вместо боли начала разгораться чистая, концентрированная ярость. — Она думает, что сломала меня. Думает, что я испугаюсь Астории, испугаюсь потерять место в паре и приползу в зал умолять о пощаде, заглядывая ей в рот. — И что ты собираешься делать? — Джинни замерла, наблюдая за подругой с легким восхищением. Такой Грейнджер она не видела давно. Гермиона остановилась посреди комнаты. Ее ладони сжались в кулаки, а плечи расправились — та самая танцевальная осанка, которую в нее намертво вбивали на тренировках. — Тренировка завтра в шесть утра. Я приду в пять тридцать. И я сделаю так, что она подавится своими словами про мои «фантазии». Она хотела видеть кровь и характер на паркете? Она их получит. Не ради нее, не ради «Black Stars». Ради себя. Я докажу ей, что меня невозможно сломать. В 5:30 утра тренировочный центр встретил Гермиону гулкой, сонной тишиной. Огромные панорамные окна отражали предрассветные сумерки Лондона. Ламинат малого зала был прохладным и чистым. Гермиона переоделась в свои самые старые, затрепанные черные шорты и свободную серую майку. Никакого изумрудного шелка, никакой помады. Она туго затянула волосы в жесткий пучок на затылке, натерла подошвы туфель канифолью и встала перед огромным зеркалом. Она включила музыкальный центр. По залу разнесся тяжелый, рваный ритм пасодобля — танца-борьбы, танца-корриды. Одиночный прогон без партнера требовал колоссальной концентрации. Ей приходилось самой держать ось, спину, создавать иллюзию присутствия Драко, вести невидимый бой с тенью. Шаг. Резкий поворот головы. Корпус назад. Смена веса. Гермиона двигалась с такой неистовой, разрушительной яростью, словно паркет под ее каблуками был лицом Беллатрикс Блэк. Каждый удар ее туфель отзывался глухим эхом от стен пустого зала. В ее движениях больше не было правильности отличницы — появилась та самая дикая, хищная угловатость, которую Блэк безуспешно пыталась выбить из нее неделями. Она не заметила, как в дверях зала появилась высокая фигура. Беллатрикс стояла в проеме, скрестив руки на груди. На ней был строгий черный тренировочный костюм, а в руке она сжимала неизменную кожаную папку. Тренер молча, не шевелясь, наблюдала за тем, как Грейнджер буквально выкручивает свое тело в бешеном ритме пасодобля. Взгляд Беллы скользил по взмокшей спине Гермионы, по ее напряженным бедрам и яростным, четким движениям рук. Когда музыка стихла, Гермиона застыла в финальной позиции — голова откинута назад, грудь тяжело вздымается. Она тяжело дышала, глядя прямо в отражение Беллатрикс в зеркале. Ее взгляд был ледяным, вызывающим и абсолютно непокорным. Беллатрикс медленно сделала несколько шагов вперед. Глухой стук ее каблуков разорвал тишину. Она остановилась ровно в метре позади Гермионы, глядя на нее через зеркальную поверхность. От нее пахло утренним кофе и тем самым бергамотом. — Линия левого локтя завалена на повороте, Грейнджер, — сухо, деловым тоном произнесла Белла, но в ее глазах, отраженных в зеркале, снова плясали те самые опасные, шальные чертики. — И ты слишком агрессивно берешь форлейн. Гермиона медленно развернулась к ней лицом, тяжело дыша. Дистанция между ними снова сократилась до предела. Гермиона смотрела на нее снизу вверх, но в ее глазах больше не было страха. — Мне плевать на форлейн, мадам, — тихо, но со стальной уверенностью сказала Гермиона. — Я здесь, чтобы работать. Вы сказали, что в Эдинбурге была минутная слабость? Отлично. Забудьте о ней. Но на Европе я заберу это золото. И сделаю это так, что вам придется поставить мне высший балл своими собственными руками. Вы меня не сломаете. Беллатрикс смотрела на нее долго, удерживая этот тяжелый, искрящий взгляд. Напряжение между ними можно было резать ножом. И вдруг на губах тренера медленно расплылась та самая хищная, гордая улыбка, которая появлялась у нее только в моменты величайших триумфов. Белла подалась вперед, наклонившись к самому уху Гермионы, так что ее дыхание обожгло шею девушки, заставив кожу покрыться мурашками. — Вот это мне и было нужно, заучка, — почти шепотом, с бархатной, пугающей нежностью произнесла она. — Твоя злость — это лучший бензин для твоего танца. Держи этот оскал. И не дай бог тебе расслабиться на тренировке хоть на секунду… я лично сотру тебя в порошок. Беллатрикс резко отстранилась, с сухим щелчком захлопнула свою папку и повернулась к выходу. — Малфой будет через пять минут. Вставай на разминку, чемпионка. У нас сегодня долгий день. Когда дверь закрылась, Гермиона подошла к магнитофону и снова нажала «плей». Руки слегка дрожали, но внутри больше не было боли. Была только чистая, концентрированная ярость, которая теперь вела ее вперед. Игра продолжалась, и правила в ней теперь устанавливали обе.