Сквозь призму лжи

Парень проспал до самого утра. Чонгук остался на диване в гостиной — не мог уйти, безумно переживая, что Тэхён проснётся и ему что-нибудь понадобится. Как только в дом проникли первые яркие лучи солнца, мужчина разлепил тяжёлые веки. Вокруг царила тишина и умиротворение. Они в деревянном, просторном доме, здесь есть камин, огромный участок, а совсем рядом — озеро. Идеальная картина. Что вообще может быть лучше? Чонгук поднялся на ноги, собираясь пойти умыться, когда в дверь постучали. Сильно, громко, настойчиво. Кто-то на пороге явно изнывал от нетерпения. Нахмурившись, мужчина подошёл и открыл дверь. Перед ним стоял отец Тэхёна. Хёнджун был не просто зол — его глаза буквально полыхали от ярости. — Где мой сын? — Спит, — спокойно и тихо ответил Чонгук, преграждая ему путь. — Ему вчера было плохо. Если хотите поговорить с ним, умерьте тон и дайте ему выспаться. Хёнджун процедил что-то сквозь зубы, но спорить не стал. Чонгук впустил его внутрь. Спустя пару минут они уже сидели за столом. Чонгук неторопливо пил утренний кофе, намеренно игнорируя тяжёлый, сверлящий взгляд гостя. — Зачем вы пришли? — поинтересовался Чон, делая глоток. — Забрать своего сына. По гостиной разлился тихий смех. Этот звук больше походил на изощрённое издевательство над мистером Кимом. — Забрать? — Чонгук расплылся в зверином, пугающем оскале. Он медленно отставил чашку в сторону и посмотрел Хёнджуну прямо в глаза — так, словно прикидывал, в какое место лучше нанести удар. — Хёнджун, вы, кажется, забыли, что продали его? Ваша дорогая жена обменяла собственного сына на списание долгов и возможность трусливо слинять из страны. А вы... вы отдали его в обмен на то, что я сохраню вашу маленькую грязную тайну. Помните? — Это было в прошлом, — глухо отозвался мужчина, сжимая кулаки. — Дело официально не закрыто. Одно моё слово — и вас посадят на пожизненное. Или вы думали, что у меня нет компромата на такой случай? Я всегда всё предусматриваю наперёд. — Ты не посмеешь. — Договор есть договор, Хёнджун. Я убрал улики, состряпал вам железное алиби, а вы теперь решили сделать вид, будто ничего не было? — Чонгук приподнял брови с наигранным, издевательским удивлением. — Представляете, что будет, если Тэхён узнает, что его обожаемый отец — убийца? — Ты будешь держать язык за зубами. — Буду. Если вы продолжите соблюдать наши договорённости. А теперь уходите. Хёнджун поднялся, тяжело дыша от бессильной злобы. — Ты опасный человек, Чонгук, — выплюнул он, прежде чем скрыться за дверью. Мужчина поднёс стакан к губам и замер, окаменев. В дверном проёме, подобно призраку, застыл Тэхён. Он стоял там, в своей помятой пижаме, такой хрупкий и беззащитный, что казалось — достаточно одного резкого звука, чтобы он рассыпался на осколки. Парень всё это время боялся даже вдохнуть, цепляясь побелевшими пальцами за дверной косяк, молясь, чтобы его не обнаружили, но надежда сгорела в одну секунду. Он слышал всё. Каждое слово, превращающее его прошлое в кровавую баню. И вновь, как и всегда, в центре этого хаоса оказался человек перед ним. Чонгук. Он связан с его отцом грязными, кровавыми нитями преступления, он вплетён в саму ткань жизни Тэхёна, контролируя каждый его вздох и каждый шаг. Парень стоял и чувствовал, как мир внутри него разваливается на куски. Только секунду назад он наивно верил, что кошмар позади, что у них с Чонгуком есть шанс на тихое счастье, на нормальную жизнь... Но реальность, как карточный домик, рухнула под тяжестью правды. И на этот раз — навсегда. Восстановлению не подлежит. — Поговорим, или ты решишь сбежать? — Чонгук задал вопрос, давая призрачное право выбора, но Тэхён умом понимал: это жестокая иллюзия. Выбора нет. Его уже давно загнали в угол, из которого нет выхода. — Я хочу узнать... — голос Тэхёна сорвался, превратившись в болезненный хрип. — Как так вышло, что мой отец... убийца? — он сделал шаг вперёд, и этот шаг дался ему тяжелее, чем когда-либо. В голове крутилась карусель из чудовищных фактов. Мать отказалась от него, просто вычеркнула из жизни, обменяв на купюры. Отец, который должен был защищать, — убийца. А рядом с ним — человек, которого он считал своей единственной опорой, а на деле — одержимый псих, который умело дёргает за все ниточки. Что происходит с его жизнью? Как вообще Тэхен в это попал? За что ему выпала такая судьба? За что он расплачивается? Парень ведь всю жизнь старался быть хорошим: помогал, прощал, был добрым, отзывчивым, дружелюбным... Он никогда не желал зла никому, тогда почему сама судьба решила, что Тэхён — идеальная мишень для этого ада? Чонгук даже не дрогнул. Он лишь лениво повёл плечом, словно речь шла не о сломленных судьбах, а о погоде. — Садись, — бросил он, даже не глядя на парня. — Тебе налить чай? Или кофе? От этого контраста — от его будничного, почти ласкового тона после того, как он только что обнажил гнилое нутро их мира — внутри Тэхёна что-то лопнуло. — Чонгук! — взревел он, со всей дури ударяя ладонью по столу. Звук удара отозвался в висках пульсирующей болью, но она была ничем по сравнению с тем ядом, что сейчас отравлял его изнутри. Последняя нить терпения и здравого рассудка оборвалась в этот самый момент. Тэхён больше не мог это выносить. Не мог глотать эти бесконечные тайны, не мог узнавать всё новые и новые грязные подробности из жизни человека, в которого когда-то влюбился до безумия — любовь теперь медленно, капля за каплей, отравляла весь его организм. Только сейчас Тэхён наконец осознал, насколько далеко способен зайти Чонгук ради своих целей. Этот человек готов был пройтись по любым головам, лишить свободы, сломать чужую жизнь, растоптать и уничтожить каждого, кто встанет у него на пути. — Хорошо. Тогда слушай. Я действительно раньше работал с Хёнджуном, — мужчина тяжело вздохнул, уводя взгляд в сторону. — Однажды мы поехали на корпоратив. Он нажрался в хлам, а я не пил — был за рулём. Отвозить его тело домой в ту ночь пришлось мне. А твой отец, когда выпьет, себя вообще не контролирует. Мы уже подошли к машине, и я оставил его буквально на минуту. Одну сраную минуту, Тэхён. Мимо проходил какой-то случайный прохожий, который чем-то напомнил ему человека, когда-то испортившего ему карьеру. Ну, Хёнджун и сорвался. Напал на него. Я пытался их растащить, но твой отец был сильнее и не успокоился, пока буквально не забил незнакомца до смерти прямо на асфальте. Твой отец начал паниковать. Чонгук сделал небольшую паузу, словно заново переживая те события, и продолжил ровным, леденящим душу голосом: — Когда мы поняли, что парень мёртв, твой отец забился в истерике. Мы засунули труп в багажник, вывезли в лес и закопали. Хёнджун сам подписал договор: я забираю тебя себе, а взамен храню его тайну. Сразу после этого он уволился. Тэхён сделал тяжёлый, судорожный вдох, из последних сил стараясь сдержать рвущийся наружу крик. Разбудить и напугать спящую наверху малышку хотелось меньше всего, но эта правда душила его, не давая дышать. Всё это было слишком для его понимания, слишком дико для его привычной картины мира. Тэхён рос, искренне считая, что у него было счастливое детство, а теперь все его тёплые воспоминания грубо переписали, перевернули вверх дном. Ему швырнули в лицо правду, до которой он так отчаянно докапывался сам, а теперь... теперь ему больше всего на свете хотелось закопать её обратно и никогда не знать. Ему хотелось бежать без оглядки, спрятаться, вырезать этого человека из своей памяти, но Тэхён прекрасно понимал, что его приведут обратно. Сбежать от Чон Чонгука невозможно, бессмысленно даже пытаться. Он не просто влиятельный покровитель, мужчина — расчётливый, опасный психопат. Тэхён мысленно оглянулся назад, на всю свою жизнь, которая теперь казалась сплошной фальшивкой, отравленной чужими грехами. Он понял, что больше не живёт. Парень просто выживает, цепляясь зубами за ускользающие крупицы рассудка, чтобы окончательно не сойти с ума. Но прямо сейчас силы покинули его. — Какой же ты подонок... — прошептал он, и в этом шёпоте было столько яда и боли, сколько Чонгук ещё никогда не слышал. — Я-то подонок? — мужчина медленно, издевательски усмехнулся и начал обходить стол. Тэхён тут же инстинктивно сделал шаг назад, начиная пятиться к выходу. — Не смей... не смей подходить ко мне! — Пап? — вдруг раздался тихий, заспанный детский голос со второго этажа. Этот звук подействовал на Тэхёна как разряд тока. Он сорвался с места и бросился вверх по лестнице. Сердце колотилось где-то в горле. Подлетев к испуганной дочке, он судорожно схватил её на руки, прижал к груди и бросился в кабинет Чонгука. Парень опустился на колени под массивный рабочий стол — он знал, что Чонгук держит несколько пистолетов в доме, но обнаружил пока только один. Нащупав пальцами скрытое крепление, Тэхён резко выдернул оттуда тяжёлый чёрный пистолет. Настоящий. В этот же миг дверь кабинета с грохотом распахнулась. На пороге стоял Чонгук. Тэхён крепче обнял дрожащую дочь, пряча её за своим плечом, и обеими руками направил дуло пистолета прямо в грудь мужчины. В его глазах больше не было ни капли жалости, вины или сомнений, которые могли бы его остановить. Он просто хотел, чтобы всё это наконец закончилось. Парень хотел свободы. Настоящей, чистой жизни для своей дочери, в которой никогда не будет этого чудовища, отравляющего всё вокруг. Возможно, его арестуют. Возможно, он проведёт остаток дней за решёткой, но зато Тэхён подарит Лие шанс никогда не узнать этого ада. Да, в её детских глазах он сейчас выглядел сумасшедшим, а Чонгук — невинной жертвой. Но когда она вырастет, обязательно всё поймёт. Должна понять. В этом замкнутом кошмаре, из которого не было выхода, Тэхён нашёл единственный логичный путь: нужно просто уничтожить того, кто этот кошмар сотворил. — Лучше не подходи... пока я не выстрелил, — выплюнул он, глядя на Чонгука как на злейшего врага. Его голос звенел от смертельной серьёзности, но руки ходили ходуном, выдавая дикое напряжение. Тэхён никогда в жизни не держал боевого оружия, никогда ни на кого его не направлял и уж тем более не думал, что станет убийцей. Но сейчас у него отняли выбор. У парня забрали абсолютно всё, растоптали гордость, уничтожили душу. Сейчас он сам казался невменяемым, но в этих обстоятельствах никто и не ждал от него чего-то другого. — Решил пойти по стопам отца, Тэхён? — Чонгук даже не шелохнулся, лишь приподнял бровь с холодной, понимающей усмешкой. — Ты пугаешь ребёнка. Опусти пушку. Лия, резко зажатая в тисках отцовских объятий, начала крупно дрожать всем телом от ужаса. По её бледным щёчкам покатились горячие слёзы. Тэхён судорожно прижался губами к её виску, шепча слова утешения, но взгляда от Чонгука не отвёл. Он нашёл свой выход. Единственный верный выход. И теперь собирался держаться за него до самого конца. — Всё хорошо, солнце... Не бойся, папа рядом, — тихо прошептал парень, крепче сжимая рукоять пистолета. В его глазах, прикованных к Чонгуку, не было покоя. В этом аду, из которого невозможно сбежать, он нашёл выход. Нужно было просто уничтожить того, кто построил эти стены. — Хочешь? Стреляй, — мужчина резко двинулся прямо на него. Шаг, другой — и он опустился перед ним на колени, так что холодное дуло пистолета упёрлось ему прямо в лоб, заставляя Тэхёна вздрогнуть. Чонгук выглядел смертельно серьёзным, собранным и решительным, но в глубине его тёмных глаз полыхал не просто азарт. Он молча насмехался над Тэхёном. Смеялся над его жалкой, отчаянной попыткой бунта. — Давай, ну же. Нажми на курок. Я всё равно знаю, что ты этого не сделаешь, потому что ты слабак. Ты не способен на убийство, Тэхён. Особенно когда перед тобой находится твой любимый мужчина. И ведь этот ублюдок был абсолютно прав. Перед ним Тэхён полностью беззащитен и не может сделать ничего, потому что любит, потому что не может лишить жизни того, кто уже стал частью жизни их дочери. Он на это не имеет права. Чон знал парня наизусть, до мельчайших шрамов на душе и это лишь ещё больше заставляло чувствовать себя никчёмным. Перед ним Тэхён оставался полностью беззащитным, обезоруженным собственной болезненной привязанностью. Он ненавидел его, но любил. Парень знал, что эти чувства когда-нибудь обернутся ему боком. Так и вышло. В глазах Тэхёна начали скапливаться горячие, обжигающие слёзы. Вся комната перед ним поплыла и размылась, а нижняя губа судорожно задрожала, выдавая его полное поражение. Чонгук мягко, но чертовски уверенно перехватил его запястье, забирая тяжёлое оружие из ослабевших, дрожащих пальцев. Он небрежно направил пистолет в потолок и одним лёгким, отработанным движением без промедления нажал на спусковой крючок. Сухого, оглушительного взрыва не последовало. Раздался лишь глухой, издевательский щелчок бойка по пустому патроннику. Тэхён смотрел на него широко распахнутыми глазами, не в силах осознать произошедшее. Последняя, жалкая надежда на спасение угасла внутри него, погружая весь его мир в кромешный, удушающий мрак. Этот выход, эта призрачная свобода оказались всего лишь очередной иллюзией, умело состряпанной создателем его личного ада. Как он вообще мог быть настолько наивным, чтобы подумать, будто способен переиграть дьявола на его собственной территории? — А ещё, — Чонгук хищно улыбнулся, опуская бесполезное железо, — потому что он не заряжен. Чонгук мягко, но настойчиво забрал из дрожащих рук парня дочь и поднял её на руки. Малышка, всхлипывая и пряча заплаканные глаза, судорожно вцепилась пальчиками в его шею. Она отвернулась, даже не взглянув на Тэхёна. Этот жест ударил по парню сильнее любого хлыста, выжигая внутри последние остатки сил. Лия выбрала не его. — Ты действительно думал, что я стал бы хранить заряженный пистолет под рукой у человека с твоей нестабильной психикой? Я не настолько глуп, Тэхён. Мужчина спокойно развернулся и вышел из кабинета, унося плачущего ребёнка на первый этаж. Он бережно усадил её за обеденный стол, поставил перед ней тарелку с едой, вложил в руку вилку и негромко скомандовал кушать. Его рука потянулась к пульту, включая мультики, чтобы малышка могла отвлечься от произошедшего. Мужчина без лишней спешки поднялся обратно наверх — к парню, который так и остался сидеть на полу в чужом кабинете, задыхаясь от рыданий. Тэхён судорожно обнял свои колени, уткнувшись в них лицом. Его поглотило глухое, беспросветное отчаяние. Безвыходность сковала тело жидким бетоном. Бежать некуда, но и оставаться в этом персональном аду дальше было просто физически невозможно. — Ты считаешь меня чудовищем только потому, что я всеми доступными способами пытался привязать тебя к себе? — раздался тихий, вкрадчивый голос Чонгука у самой двери. — Я просто устал! — закричал Тэхён, резко вскидывая голову. Из его глаз непрерывным потоком лились слёзы. — Устал от твоих бесконечных тайн! От твоей изощрённой жестокости! Ты без спроса залез в мою жизнь, переломал в ней всё, хотя тебя никто об этом не просил! Дай мне наконец жить счастливо... Дай мне просто дышать! Я несчастен с тобой, Чонгук! Слышишь?! Несчастен! — Вот, значит, как ты заговорил, — мужчина тяжело вздохнул, медленно приближаясь. — А ты думал, что вся эта роскошь, безопасность и забота достались тебе бесплатно? Думал, если ты просто развернёшься и уйдёшь, я ничего не потребую взамен? Тэхён, если я выставлю тебе счёт за всё, что сделал для тебя и твоей дочери, ты за всю свою жалкую жизнь не рассчитаешься. Так что смирись: ты — моя собственность. Чонгук медленно опустился перед ним на корточки и протянул руку, невесомо касаясь пальцами его мокрой от слёз щеки. — Попробуешь тронуть меня — и тебе конец, — Тэхён резко отшатнулся, вжимаясь спиной в шкаф. Он смотрел на него красными, опухшими глазами, в которых страх отчаянно боролся с бешеной яростью и обидой. — Надо же. Я больше не твой любимый? — Чонгук насмешливо приподнял бровь. Тэхён мгновенно замер, скованный первобытным ужасом. Этот вкрадчивый, тихий тон... За ним всегда следовало что-то по-настоящему страшное. В ушах поднялся оглушительный, звенящий гул, заглушая все внешние звуки и заставляя собственное сердце колотиться где-то в висках. Тело мгновенно оцепенело, став каменным и чужим. Ему безумно захотелось прямо сейчас раствориться в воздухе, исчезнуть, превратиться в гору были на полу, лишь бы Чонгук не смотрел на него так. — А вот ты для меня всё ещё самый любимый, — ласково протянул Чон. Он мягко запустил пальцы в шелковистые волосы Тэхёна, симулируя нежную ласку, а затем резко, до боли сжал их у самых корней и рывком поднялся на ноги, вынуждая парня потянуться вслед за ним. Тэхён судорожно вцепился в его запястье, издавая сдавленный, полный муки стон. Опять эта грубая физическая сила. Опять жестокость от человека, которого он, на свою беду, умудрился полюбить. Почему это происходит именно с ним? Чем парень заслужил такое к себе отношение? — Помнишь, как ты резал свои запястья? Как умолял, чтобы я убил тебя, или грозился сделать это сам? — Чонгук наклонился к самому его уху, обжигая кожу горячим дыханием. — А сегодня и вовсе направил на меня пистолет. Тэхён, ты, наверняка, умом понимаешь, что произойдёт, если я детально опишу всё это психиатру? В закрытом изоляторе тебе станет в разы хуже и ты попросишься обратно. Не отрицай, приползёшь как миленький и будешь на коленях молить забрать тебя оттуда. Более того, открою тебе секрет: я буду с нетерпением ждать этого момента. Ждать, когда тебя там сломают вдоль и поперёк, оставив от твоей гордости и непокорности лишь серую пыль. И тогда я откликнусь вновь, как и всегда. Но имей в виду: цена моей помощи возрастёт. — Отпусти, ублюдок! — вскрикнул Тэхён. В порыве дикого, неконтролируемого гнева он изо всех сил оттолкнул от себя мужчину. В следующую секунду, даже не успев осознать, что делает, парень резко вскинул руку и наотмашь ударил Чонгука по лицу. Звонкая пощёчина эхом разнеслась по кабинету. Тэхён замер, испуганно глядя на свои пальцы. Чонгук больше не цепенел, как в прошлый раз. Он даже не покачнулся от этого смазанного, отчаянного удара, который лишь оставил яркое пятно на его бледной щеке. Мужчина медленно повернул голову обратно, и на его губах играла жуткая, язвительная усмешка. — Так вот теперь кто я для тебя. Ублюдок? — тихо спросил он, заставляя парня судорожно сжать все мышцы от подступившего к горлу страха. — Нет, Тэхён. Я человек, который спас тебя из всего этого дерьма и сделал из тебя кого-то, но в ответ никакой благодарности не получил. — Не дождёшься, — процедил сквозь зубы парень, хотя внутри него всё дрожало от ужаса. — Ну так что? — Чонгук сделал шаг вперёд, нависая над ним грозовой тучей. — Тебе действительно так невыносимо плохо со мной? — Я лучше сгнию в изоляторе, чем останусь с таким чудовищем, как ты! — Как хочешь. Чонгук лишь совершенно спокойно пожал плечами, достал из кармана телефон и набрал какой-то номер. — Мистер Мин, — произнёс он в трубку холодным, деловым тоном. — Мой молодой человек представляет реальную угрозу для себя, для меня и своей дочери. У него уже были попытки самоповреждения, он неоднократно говорил, что убьёт себя, а сегодня направил на меня пистолет. Его состояние критическое. Я настаиваю на немедленной принудительной госпитализации. С условием: возможность выхода оттуда — только по моему слову. — Конечно, сэр. Выезжаем, — раздалось в ответ. Чонгук сбросил звонок и посмотрел на Тэхёна с таким ледяным спокойствием, что у парня перехватило дыхание. — Мистер Мин? — эхом отозвался Тэхён, и голос его дрогнул. — Мой давний друг. Осознание того, что произошло, больно ударило в голову. Тэхён только что подписал себе смертный приговор. У Чонгука были связи даже в психиатрической клинике. Значит, врачи там сделают всё, чтобы Тэхён завыл от бессилия и приполз к Чону, ведь это их работа, и они выполняют приказы этого мужчины, потому что должны ему деньги. Все в этом чёртовом мире должны ему денег. Но мужчина долг деньгами никогда не берёт. И, если другие могут отделаться достаточно легко, то Тэхён — нет. Его долг слишком велик. Он должен ему собственную жизнь. Чонгук ухмыльнулся — так победно, так торжествующе, что Тэхёна покрыло мелкой, неконтролируемой дрожью. — Что ты от меня хочешь? — выдохнул он. — Ты прекрасно знаешь, чего я хочу. Живым его не отпустят. Этот демон держал в своих когтистых лапах его жизнь, его душу, сердце и, самое главное, — его дочь. Та, ради которой он готов был пойти на всё, даже на преступление, теперь стала его главной уязвимостью. — Ах да, забыл добавить, — Чонгук подошёл ближе, понижая голос до вкрадчивого шёпота. — Как только ты попросишь, и я вытащу тебя оттуда, тебя официально лишат родительских прав. Твоя дочь станет полностью моей. — Нет... — Да. — Ты не посмеешь. — Ты так в этом уверен? Это закон, Тэхён. Ты официально будешь признан опасным для своего ребёнка. Парень замолчал. Его сердце разлетелось на острые осколки, впиваясь во все органы. Воздух стал вязким, жгучим, его катастрофически не хватало. — Ну как? — Чонгук склонился к нему, глядя сверху вниз с безжалостным любопытством. — Всё ещё думаешь, что в изоляторе лучше, чем со мной? Одно твоё слово — и я сделаю так, чтобы они не приезжали. — Чего ты хочешь? — голос Тэхёна превратился в жалкий, сломленный писк. — Попроси прощения. Я всё-таки твой любимый человек, а не ублюдок. Парень сжал руки в кулаки так, что ногти вонзились в ладони, оставив кровавые следы. Он тяжело вздохнул, чувствуя, как внутри него умирает последнее, что ещё оставалось живым. Гордость? Достоинство? Это роскошь, которой у него больше нет. Тэхён склонил голову, закрывая глаза. — Прости, — едва слышно выдохнул он. — На колени, Тэхён. Парень вздрогнул. — Что? — Встань на колени. Или мне помочь тебе? Он медлил, пытаясь уговорить себя — просто сделать это. Любовь к дочери была единственным, что ещё удерживало его на этой земле. Если Тэхён её потеряет, жизнь станет бессмысленной. Он уже однажды стоял перед выбором, и сейчас цена была слишком высока. Тэхён медленно, словно под дулом пистолета, опустился сначала на одно колено, а затем — на второе. Чонгук протянул руку, коснулся его подбородка и властно поднял лицо парня вверх, заставляя смотреть прямо в свои торжествующие глаза. — Прости, — повторил Тэхён, глядя в бездну. Чонгук лишь совершенно спокойно пожимает плечами и достаёт из кармана телефон, набирая какой-то номер. — Мистер Мин, не приезжайте. — Как скажете, — доносится из трубки. Он сбрасывает звонок. Тяжёлая, удушливая атмосфера кабинета в секунду прошивается детским присутствием — в комнату внезапно врывается его дочь. Лия замирает у самого входа, удивлённо переводя взгляд с одного взрослого на другого. Тэхён судорожно, почти болезненно быстро вытирает рукавом слёзы с лица. Его сердце совершает безумный кувырок. Стыд за своё унизительное положение на коленях перед Чонгуком обжигает изнутри, но ради дочери он заставляет себя за секунду надеть маску спокойствия. Тэхён тянет к ней дрожащие руки, силой заставляя онемевшие губы радостно и ласково улыбнуться. — Иди ко мне, Лия. Девочка делает несколько неуверенных шагов вперёд, забавно склоняя голову набок. Она смотрит на него со смесью детского любопытства и непонимания. — Пап, а почему ты на полу? Тэхён на мгновение замирает, не зная, какую ложь придумать, но Чонгук реагирует мгновенно. Его голос звучит до ужаса спокойно, мягко и буднично, полностью стирая следы недавней жестокости. — Твой папа поднимал оторвавшуюся пуговицу, — сказал Чон, встречаясь взглядом с Тэхёном. В его глазах сквозит ледяное, безжалостное предупреждение: «не вздумай сказать лишнего». Лия послушно кивает, легко принимая эту ложь за чистую монету, и весело заявляет: — Папа Чонгук, папа Тэхён, я хочу кушать. Давайте покушаем. — Идите, а я присоединюсь к вам позже, — Тэхён ласково гладит дочь по плечу, смотрит в её чистые глаза и ощущает, как в груди, вопреки всему пережитому кошмару, разливается хрупкая теплота и нежность. Она — единственное, ради чего стоит дышать дальше. Он пытается незаметно убрать руки, но Чонгук не позволяет ему так легко сбежать и уклониться от контроля. — Почему? — спрашивает Чон. Тэхён всем телом чувствует, как этот короткий вопрос сдавливает ему горло. Он умом понимает — это не простое любопытство. В тихом, вкрадчивом тоне мужчины слышится немое, жёсткое требование ответить. — У меня начинается приступ мигрени, голова побаливает. Выпью таблетку и приду. Как только эти двое ушли, Тэхён заходит в ванную, забывая запереть дверь, и соскальзывает на пол, начиная рыдать. Что ему теперь делать? Как выбраться из этого удушающего ада наяву, куда его кинули и продолжают пытать просто за то, кем он является по праву рождения? Почему кто-то выбрал за него всю его жизнь, решил судьбу, присвоил себе, когда Тэхён даже не осознавал, кто мама, а кто папа? У каждого ребёнка есть выбор, кем стать, куда двигаться по жизни, кого выбирать в качестве партнёра. Но у Тэхёна такого выбора не было. И это было не просто жестоко, это было нечеловечно. Но чего он ожидал от Чонгука? Этот мужчина не способен на человечность. Он отнял у него всё, чтобы Тэхён был просто его, как тряпичная кукла, которая не в состоянии дать отпора. Только вот мужчина не рассчитывал, что в этом парне окажется скверный характер и мечты Чонгука о счастливой, спокойной семье разобьются в пух и прах. Он выбрал себе не партнёра на всю жизнь, а злейшего врага.

***

Тэхён находит в себе силы встать. Неуклюже, словно марионетка с обрубленными нитями, он шаркает к зеркалу. Поднимает взгляд. Перед ним, в мёртвенной бледности отражения, предстаёт сломленный, ничтожный человек. Тонкие плечи сутулятся под невидимым грузом, глаза опухли от слёз, в них читается лишь мучительная, бездонная пустота. Парень не узнаёт себя. Всё это время парень думал, что ведёт борьбу, что у него есть какой-то план, который обязательно сработает, что он контролирует хоть что-то. Но теперь ледяная правда обрушилась на него, как лавина: все его попытки сопротивления, каждая иллюзия свободы — всё это было лишь потому, что Чонгук позволял ему так думать. Он, как паук, управлял каждой ниточкой, просчитывая свои дьявольские ходы надолго вперёд. В его власти — чужие эмоции, чужие чувства, чужие мысли и сама жизнь. Если Чон чего-то хочет, он заберёт это, и неважно, какой ценой. Он всё получает. Всегда. Тэхён мотает головой, отчаянно пытаясь стряхнуть этот кошмар, но тот лишь глубже проникает в кости. Он опускает голову на раковину, прижимая ладони к холодной, спасительной керамике. Ощущение прохлады на мгновение прогоняет жгучий жар от слёз. Интересно, хоть раз этот монстр сожалел о том, что с ним сделал? Думал ли он, какие мучения причиняет ему? Или для Чонгука он всегда был просто игрушкой? Скрежет замка. Тэхён дёргается, как от удара. Дверь за ним открывается. Внутрь, медленно, бесшумно, входит Чонгук, не отрывая взгляда. Он тут же проворачивает замок, и этот глухой щелчок раздаётся в ушах Тэхёна, как приговор. Сейчас он в этой комнате, один на один со своим палачом, и холодное, беспощадное осознание, что жизнь обречена, пронзает его. Словно под гипнозом, Тэхён поднимает голову. В зеркале его взгляд снова сталкивается с чужим. В его собственных глазах, теперь до отказа заполненных невыносимой болью, отражается лишь враждебность и безграничная, смертельная ненависть. — С каких пор у тебя мигрень? — непривычно нежный тон разбивается о холодное, застывшее сердце парня. Этот голос, пропитанный фальшивой лаской, после всего пережитого казался очередным, самым изощрённым пыточным инструментом. Как он мог? Как смел, после того как растоптал его душу, приходить сюда и говорить с ним так, словно ничего не произошло? Это было не просто издевательство — это было изощрённое, нечеловеческое издевательство. — С этих, — Тэхён инстинктивно сжимается, всем своим существом отталкивая эту приторную фальшь. — Ты провоцируешь её, — цедит он сквозь зубы, пытаясь сохранить хоть каплю отстранённости. — У тебя глаза на мокром месте. Ты плакал? Тэхён не отвечает. Его взгляд, полный унизительного, жгучего стыда, уходит в сторону. Конечно, он плакал. Что ещё оставалось делать? Его мир был дотла сожжён, будущее отнято, гордость растоптана. Единственное, что он мог — это рыдать беззвучно, задыхаясь от боли, а потом, сжав кулаки до побелевших костяшек и стиснув зубы до скрежета, продолжать существовать в этом персональном аду. С каждым днём, живя рядом с монстром, парень всё сильнее чувствовал, как его собственная душа немеет, черствеет, необратимо превращаясь во что-то похожее. Чонгук подходит сзади, его тень накрывает Тэхёна, как предвестник беды. Пальцы Чонгука, словно холодные змеи, опускаются на его ладони, прижимая их к краю раковины. Этот контакт вызывает волну отвращения, но Тэхён не смеет отдёрнуть руки. Чонгук примыкает губами к его затылку, выдыхая в копну волос горячий, обжигающий воздух — не ласковый, а удушающий, лишающий воли. Тэхён чувствует, как каждый волосок на его затылке встаёт дыбом. — Ну же, мальчик мой, не закрывайся от меня. — Я ненавижу тебя. Ты делаешь мне больно, — его голос ломается, превращаясь в жалкий, прерывистый шёпот, и хрупкое, измождённое тело непроизвольно содрогается, выдавая весь ужас и отвращение. — Что мне делать, если по-другому ты не слушаешься? Ты тоже делаешь мне больно, особенно своими выходками. Они много раз об этом говорили, договаривались о чём-то, а потом всё возвращалось на круги своя, как вечная пытка на повторе. — Покажи мне, где болит? Тэхён непроизвольно поддаётся, словно его тело, измученное бесконечной борьбой, отказывается повиноваться воле. Он больше не в силах сопротивляться этому давлению, этой болезненной, разрушительной интимности, которая, казалось, убивает его изнутри. Чувства — отвращение, страх, остатки былой привязанности — переплетаются в невыносимый узел, отравляя его. И от этого бессилия становится ещё хуже. Парень поднимает дрожащую руку и указывает на висок, где пульсирует адская боль. Чонгук целует его туда. Тэхён переводит руку на грудную клетку, и мужчина касается её со спины. Его губы обжигают кожу поцелуем, который не приносит облегчения, а пронзает насквозь, словно раскалённый металл, прямо в то место, где раньше билось его сердце, а теперь осталась лишь кровоточащая рана. — Я люблю тебя, — шепчет Чонгук, и каждое его слово, вместо того, чтобы принести утешение, звучит как финальный, самый беспощадный удар по уже измученному сердцу парня. Оно сжимается, обливаясь не кровью, а горьким ядом безысходности. — Это не так. — Я действительно тебя люблю. — Нет. Тэхён отрицает это, отчаянно цепляясь за эту ложь, как за последний спасательный круг в бушующем океане. Парень твёрдо знает: если позволит хотя бы одной, даже самой крохотной мысли о том, что Чонгук его действительно любит, проникнуть в его измученное сознание, он тут же, мгновенно развалится на тысячи осколков. Прямо здесь, в этой холодной ванной, на проклятой плитке, у ног собственного палача, который своей «любовью» медленно и мучительно вырывает из него душу. — Да, Тэхён, люблю. И в этот момент внутри парня что-то с грохотом лопается. Последний барьер, удерживающий остатки рассудка, рушится, погребая его под обломками. Мальчишка срывается. С диким, животным всхлипом он резко оборачивается лицом к Чонгуку и начинает рыдать — навзрыд, захлёбываясь собственными слезами. В исступлении он замахивается и начинает лихорадочно, беспорядочно бить мужчину по плечам, по грудной клетке, по рукам. Тэхён действительно сошёл с ума. Прямо сейчас парень больше не боится этого монстра, не боится последствий, не боится смерти. Всё, что у него осталось — это чистая, концентрированная, сводящая с ума боль. И от неё не избавиться. Она будет изводить его, вскрывать каждый раз наживу, без анестезии и выворачивать худощавое тело наизнанку вопреки отчаянным воплям. Боль никогда не уходит. Она может со временем стихнуть, но стоит произойти хотя бы одному точку и кошмар снова даст о себе знать. — Я тебя не люблю! — кричит он прямо в лицо Чонгуку, и его голос срывается на хриплый, уродливый визг. — Просто уходи! Исчезни из моей жизни, я ненавижу тебя! Сгинь! Беспорядочные, смазанные удары градом разлетаются по каменному телу мужчины. Тэхён бьёт изо всех сил, разбивая собственные костяшки о его грудь, но его слова ранят Чонгука гораздо глубже. Они проникают под кожу, под рёбра, впиваясь прямо в цель — в то место, где у мужчины должна быть душа. — Чтоб ты сдох! Слышишь?! — надрывается Тэхён, и изо рта вырывается судорожный, болезненный кашель, а на губах проступает солоноватый вкус крови. — Я хочу, чтобы ты умер! Чонгук даже не пытается защищаться. Он неподвижно стоит под этим градом слабых, отчаянных ударов, позволяя мальчишке выплеснуть всё до последнего остатка. Мужчина изо всех сил сжимает челюсти, стараясь не показать, как чертовски больно ему самому слышать эти слова. Тэхён говорит честно. Он кричит это от самого сердца, и эта искренняя, неприкрытая ненависть ранит Чонгука сильнее любого оружия. Когда силы начинают покидать парня, и его удары становятся совсем слабыми, Чонгук резко перехватывает его тонкие, дрожащие кисти. Одним мощным движением он рывком тянет Тэхёна на себя, намертво заковывая в удушающее кольцо своих рук. Он прижимает его к себе так сильно, так отчаянно, словно пытается вдавить в собственное тело, переломать рёбра, раздавить. — Отвали от меня! — задыхается Тэхён, пытаясь вырваться из этих тисков, но хватка Чонгука безжалостна. — Чем больше ты противишься, тем тебе хуже, — глухо произносит Чонгук над его ухом. В его голосе сквозит глухая, пугающая обречённость. Тэхён не может успокоиться. Его тело бьётся в крупной, непрекращающейся лихорадке. Он брыкается, вырывается, кусает губы в кровь и кричит что-то абсолютно бессвязное, окончательно разрывая голосовые связки. Парень полностью потерял себя в этот самый момент. Контроль утерян. Внутренний ад вырвался наружу и теперь сжигал его дотла. — Успокойся, пожалуйста, — леденящим, железным тоном произносит Чонгук, сильнее сжимая объятия. Но Тэхён его не слышит. В его ушах стоит оглушительный гул, а перед глазами плывут тёмные пятна. — Любовь моя, хватит. Тихо. Спокойно, — мужчина не даёт ему ни единого шанса вырваться, держит мёртвой хваткой, прижимая бушующего парня к своей груди. — Я просто хочу жить... — этот тихий, сокрушительный скулёж вырывается из груди Тэхёна вперемешку с хныканьем и криками. Это была мольба растоптанного, замученного ребёнка. Постепенно силы окончательно покидают хрупкое тело. Истерика выпивает его досуха. Тэхён обмякает в руках своего мучителя, его голова бессильно падает на чужое плечо, а веки тяжело закрываются. Чонгук бережно подхватывает потерявшего сознание мальчишку на руки, прижимает к себе, как величайшее сокровище, и медленно несёт в спальню, чтобы уложить в кровать.

***

— Почему папа с нами не обедал и не ужинал? — Лия поднимает на отца расстроенные, полные детской тревоги глаза. — Твой папа заболел, ему нехорошо. Ты знаешь, что такое мигрень? — Лия отрицательно мотает головой. — Это такая сильная боль, будто тебе молотком по голове стучат. Поэтому твоему папе сейчас очень тяжело. — А можно мне к нему? — Давай ближе к ночи, ладно, Лия? — Хорошо, — она делает губы бантиком, разочарованно утыкаясь в тарелку. — Пойду дам Тэхёну таблетки и вернусь. Мужчина заходит в комнату осторожно, почти бесшумно, запуская в густую темноту лишь тонкие лучи света из коридора. Он видит собственный силуэт в отражении окна — мрачный, пугающий, чужой. Парень лежит на кровати, бездумно глядя остекленевшими глазами куда-то сквозь пространство, прямо в пустоту. По одному его виду, по тому, как безжизненно вытянуты руки, можно понять: от него больше ничего не осталось. — Тэхён. Парень не отзывается. От этой тишины у Чонгука по спине пробегает ледяная дрожь. Сердце окутывает липкая тревога — первобытное предчувствие чего-то непоправимого, что уже начало происходить, но что ещё можно попытаться предотвратить. — Как ты себя чувствуешь? Тебе хоть немного лучше? Снова тишина. Она давит на уши, как толща воды. Чонгук медленно, почти на ощупь, подходит к кровати, боясь спугнуть этот хрупкий момент. Тэхён наконец медленно переводит на него взгляд. Его глаза — красные, слезящиеся, потухшие — смотрят не на него, а сквозь. Внутри у мужчины всё сжимается от одного только вида этого разбитого, опустошённого человека. Чонгук опускается на колени перед кроватью, пытаясь взять его безвольную руку, но Тэхён отдёргивает её, и начинает говорить. Его голос тих, но каждое слово пронзает воздух, как осколок стекла. — Когда мы познакомились, я не думал, что полюблю тебя так сильно... Твоя нежность, твоя ласка... это были лучшие моменты моей жизни. Но, похоже, мы оба сошли с ума. Наша любовь превратилась в что-то опасное. Мы просто... убиваем друг друга. Тэхён делает паузу. Чонгук замирает, его лицо искажено растерянностью и предчувствием. — Я продолжал мечтать, что когда-нибудь ты снова станешь хорошим, и тогда я буду счастлив по-настоящему. Я думал, что тайны исчезли, что ты рассказал мне всё, и мы станем нормальной семьёй. Но я ошибся. И не один раз. Ты не умеешь любить без боли, не умеешь быть искренне добрым. Для тебя это всегда была маска, а внутри... внутри ты гнилой. Тэхён переводит дыхание, и каждое его слово звучит как удар молота по наковальне. Глаза Чонгука расширяются. — Когда я узнал, что беременный, это был гром среди ясного неба. Я ненавидел тебя, а тут ещё и ребенок... Но она сильно меня изменила. Я почувствовал, что несу ответственность сразу за две жизни. Я боролся только ради неё. Я давал тебе шансы... только из-за неё. Увидев твоё отношение к ней... — Тэхён делает тяжёлый, рваный вдох, который кажется не облегчением. Он задыхается. — Я хочу для неё лучшей жизни. Я знаю, как ты её любишь, знаю, как она счастлива с тобой. И я не хочу забирать у неё это счастье. Я хочу, чтобы хоть у одного из нас была возможность жить по-настоящему. И я не буду ей мешать Чонгук хмурится, его лицо искажается от боли и непонимания: — Тэхён, к чему всё это? — Я больше так не могу, я устал, — голос парня становится бесцветным, плоским. — Я чувствую себя так, словно окончательно сошел с ума. Я заперт в собственном аду, и выхода нет. Мне кажется, что я ужасный отец для Лии, меня променяли родители, ты ко мне жесток... У меня ничего нет, Чонгук. От меня самого ничего не осталось. Он срывается на тихие, безнадёжные рыдания. — Я сломался, — шепчет он одними губами, почти беззвучно. — Ты хотел меня сломить... и у тебя получилось. — Тэхён, послушай... — Пообещай, — прерывает его парень, глядя в упор, — что ты будешь любить её и заботиться о ней так, словно она — единственное, что есть в твоём мире. Чонгук замирает. В его груди разрастается чёрная дыра. — Звучит как предсмертная записка. Тэхён лишь горько усмехается, стирая с щёк слёзы, которых в темноте почти не видно. Только он один знал истинную цену этим словам. Он всё решил. Выбор был сделан, и никто в этом мире — даже монстр, держащий его за руку, — не был способен его переубедить. — Тэхён? — Чонгук чувствует, как почва уходит из-под ног. Он чувствовал, как внутри него, словно ядовитая плесень, разрастается предчувствие чего-то непоправимого. Тэхён вёл себя слишком... правильно. Слишком тихо. Эта подозрительная покорность пугала до спазмов в горле. Впервые в жизни Чонгук ощущал себя не хозяином положения, а растерянным ребёнком, стоящим перед запертой дверью, за которой творится кошмар. Мысль о том, что он может навсегда потерять Тэхёна, была такой острой, такой едкой, что она буквально выжигала лёгкие. — Ты ничего не удумал? — в его голосе, обычно стальном, прорезалась жалкая, дрожащая нота. — Я не хочу вам больше мешать, — ответил Тэхён. Его голос звучал так, будто он уже находился на другом берегу, в тумане, куда Чонгуку не было входа. — Что? — Чонгук потянулся к нему, сердце пропустило удар. — Ничего. — Что ты удумал?! — Чонгук смотрел на него с шоком, переходящим в неистовый страх. Он видел, как зрачки парня расширились, заполняя собой всю радужку. Тэхён попытался встать. Его движения были рваными, нескоординированными. Он внезапно споткнулся о собственные ноги, и его тело повалилось вперёд, но в последний момент парень мёртвой хваткой вцепился в кровать. Он поднимался медленно, с трудом, словно преодолевая чудовищную гравитацию. — Извини, я... — Тэхён вдруг поднял голову и начал смеяться. Этот смех — звонкий, надрывный, переходящий в истерический хохот человека, который окончательно лишился рассудка — ударил Чонгука по ушам сильнее любого крика. Это был смех существа, которое вырвалось из клетки, пусть и такой страшной ценой. Мальчишка сделал пару шагов на негнущихся, ватных ногах, и прежде чем он успел рухнуть на пол, Чонгук подхватил его. Тэхён обмяк в его руках; он не мог даже держать голову. Весь мир перед его глазами кружился в безумной, тошнотворной карусели, но зато изнутри уходила та мучительная, тягучая боль, что годами грызла его кости. На её место приходило благодатное онемение. — Меня тошнит... — едва успел выдохнуть он, прежде чем его желудок судорожно сжался. Его рвало прямо на дорогой пиджак Чонгука. Ещё раз, и ещё — яростно, мучительно, словно тело пыталось исторгнуть саму жизнь. — Тэхён! Что с тобой?! — Чонгук почти кричал. — Всё... в порядке... — прошептал тот, теряя связь с реальностью. Чонгук, не чувствуя собственных пальцев, усадил его на диван, сунул в руки какой-то пакет и сорвал с себя испачканный пиджак, отшвыривая его в сторону. Ему было плевать на одежду, на статус, на всё. Он не замечал, как ходуном ходят его собственные руки, как сердце обливается горячей кровью, колотясь в рёбра с такой силой, что, казалось, грудная клетка сейчас лопнет. Мужчина судорожно закатал рукава белой рубашки и упал на колени перед Тэхёном. Парня уже не просто шатало — его колотила немыслимая, жуткая лихорадка. Его глаза начали закатываться, обнажая белки, и голова безвольно упала на подушку. Он перестал реагировать. В этот момент для Чонгука мир не просто рухнул — он взорвался, оставив после себя лишь пепел. Такого всепоглощающего бессилия и отчаяния он не испытывал никогда. Мужчина бросился к Тэхёну, начал наотмашь бить его по щекам, пытаясь вернуть, вырвать из рук смерти. — Приди в себя! Тэхён! Посмотри на меня! Он уложил его на бок, чтобы тот не захлебнулся, и дрожащими руками достал телефон. Дикий, первобытный страх сковал его движения. Чонгук, человек, который отдавал приказы об убийстве, не моргнув глазом, сейчас задыхался от ужаса, набирая номер скорой. — Тут человеку плохо, приезжайте скорее! — его голос сорвался на хрип. — Я не знаю... может, он что-то принял... Его шатало, рвало, сейчас он отключился! Скорее, умоляю! Он назвал адрес, отбросил телефон и его взгляд зацепился за что-то под подушкой. Тёмная крышечка. Чонгук приподнял её, вытаскивая баночку. Его собственное снотворное. То самое, которое он пил в те ночи, когда не мог усмирить своих демонов. Оказывается, мужчина сам, своими руками, предоставил Тэхёну ключ от выхода. Парень просто устал. Устал бояться теней, устал жить в золотом аду, стены которого сжимались с каждым днём. Он устал склеивать осколки души, которая превратилась в пыль. Смерть была для него не концом, а единственным актом милосердия, который он мог себе позволить. Свободой. Чонгук прижал его холодную ладонь к своим губам, зажмуриваясь до боли. Его мир умирал в его руках, и он ничего, абсолютно ничего не мог с этим сделать. Позволят ли Тэхёну уйти? Или Чонгук вернёт его в этот ад, даже если для этого придётся достать его с того света? Принято считать, что те, кто решается на самоубийство, — эгоисты. Какое глупое, жестокое заблуждение. На самом деле этот шаг — едва ли не единственный момент за всё их мучительное существование, когда они выбирают не кого-то другого, а самих себя. Свою свободу. Своё избавление. Люди, которые никогда не стояли у этой черты, которые не ломали собственные инстинкты самосохранения ради секундного глотка тишины, никогда не поймут, что творится в покалеченных душах. Им легко судить со стороны, клеймя чужую слабость эгоизмом, обвиняя ушедших в равнодушии к чувствам близких и их серому, разрушенному будущему. Но правда в том, что самоубийцы — это те, кто до последнего вели титаническую, невидимую войну. Войну с немыслимой, удушающей болью, которая преследовала их каждую чёртову секунду, не давая перевести дыхание. От неё невозможно сбежать. И когда они наконец это осознают — они меняются. Происходит самое страшное, тихое преображение. Сломленные люди внезапно становятся ласковыми, пугающе заботливыми. Они стремятся подарить близким как можно больше тепла, словно пытаются отдать напоследок всю любовь, что у них осталась, ведь подсознательно понимают: больше у них такой возможности не будет. Они начинают раздавать свои вещи, помогать другим, много улыбаться, гулять и общаться. Со стороны кажется, будто человеку наконец-то стало легче, будто тучи над его головой рассеялись. Но это иллюзия. На самом деле это означает лишь одно — решение принято. Приговор подписан. Они просто покорно ждут своего часа. Эта боль... она ведь не просто абстрактное чувство. Когда на человека за один раз наваливается то, что его хрупкая психика вынести не в состоянии, боль материализуется. Она превращается в физическое, осязаемое мучение. Она оживает. Боль медленно вскрывает измождённое тело, методично выворачивает наружу все внутренности и круглосуточно шепчет на ухо, вкрадчиво и неотступно подталкивая к одной-единственной мысли: смерть — это не страшно. Смерть — это единственный выход. Но трагедия этого мира в том, что люди вокруг начинают понимать, что что-то пошло не так, лишь тогда, когда становится слишком поздно.

***

Тэхён медленно, с трудом приоткрывает веки. Первое, что бьёт по глазам — слепящая, стерильная белизна больничной палаты и удушливый запах медикаментов. В груди мгновенно разливается тяжёлое, свинцовое чувство глубокого, уничтожающего разочарования. Он проснулся. Он выжил. Спасительное небытие сорвалось, оставив его здесь, наедине со своей покалеченной жизнью, исковерканной судьбой и Чонгуком, который даже из объятий смерти вытащил его обратно в свой персональный ад. Сбоку доносится чей-то приглушённый, хриплый голос. Тэхён с трудом, превозмогая тошноту, косится в сторону окна. Там, освещённый блёклым уличным светом, стоит Чонгук. Он говорит с кем-то по телефону, и весь его вид транслирует дикую, неконтролируемую панику. Его плечи судорожно подёргиваются, он мечется из угла в угол, не в силах остановиться ни на секунду. Руки мужчины трясутся так сильно, что он едва удерживает трубку у уха. И тут Тэхён замечает деталь, от которой по коже пробегает мороз: Чонгук исступлённо, до крови грызёт ногти. Этот жест полностью уничтожает его образ. Перед Тэхёном больше нет того властного, холодного и пугающего тирана, для которого чужая жизнь была лишь разменной монетой. Сейчас у окна стоял глубоко несчастный, сломленный и загнанный в угол зверь. — Ты реально не понимаешь?! Что, голову резко отшибло?! — этот крик Чонгука, сорвавшийся на уродливый хрип, не был полон прежней злости. В нём звенело чистое, концентрированное отчаяние, которое прямо сейчас выжигало его мир дотла. Всё, что у него было по-настоящему ценного — это Тэхён. И он потерял его. Собственноручно разрушил, растоптал и довёл до роковой черты. Теперь у него осталась лишь дочь, каждый взгляд которой будет пожизненным приговором, заставляющим сожалеть о совершённых ошибках каждую секунду его никчёмного существования. Чонгук так отчаянно пытался защитить себя от призраков прошлого, что даже не заметил, как сам превратился в собственного отца — такого же жестокого, слепого монстра. — Найми лучших врачей! Сделай что угодно, блять, но Тэхён должен жить! — Чонгук судорожно слушает быстрый ответ в трубке, прижимая свободную руку к лицу, кусая пальцы, чтобы сдержать рвущийся наружу вой. — Я не знаю! Я ничего сейчас не знаю!.. Я просто... — его голос окончательно ломается. Он закрывает глаза, тяжело вздыхает, сдавливая пальцами переносицу. — Просто сделай что-нибудь. Пожалуйста. Человек, который привык, что в этом мире абсолютно всё можно купить за деньги, впервые столкнулся лицом к лицу с суровой реальностью: когда жизнь висит на волоске, пачки купюр превращаются в бесполезную бумагу. Но осознание этого пришло слишком поздно. Когда ценное время было потеряно. Мужчина сбрасывает звонок и со злостью швыряет телефон на тумбочку. Он запускает дрожащие пальцы в свои угольно-чёрные, взъерошенные волосы, продолжая беспорядочно мерить шагами палату. Чонгук так долго ругался с персоналом, что ему уступили и не стали класть парня в общую реанимацию. Отдельная палата под постоянным надзором врачей — лучшее из предложенных вариантов самим Чоном. Тэхён слышит, как в его ушах нарастает оглушительный, давящий гул, перемежающийся с монотонным, безразличным пиканьем медицинских аппаратов. Голова снова начинает кружиться, пространство перед глазами плывёт, смазывая силуэт мужчины. Тэхён медленно прикрывает глаза. Снова беспамятство, снова поглощающая темнота, но на этот раз от чего-то больше не больно на душе, а спокойно. — Он был прав... я действительно ублюдок, — тихо, мёртвым голосом произносит Чонгук, замирая посреди комнаты. До него наконец-то дошёл весь масштаб его собственной жестокости. Он осознал, как методично, день за днём уничтожал человека, которого любил больше жизни. Собственное отражение в этом мысленном зеркале пугало его до дрожи. Он стал тем, кого ненавидел всем сердцем, тем, кем клялся никогда не становиться. — Тэхён, я прошу тебя... — Чонгук делает шаг к кровати, его голос срывается на тихий, удушливый плач. Он падает перед постелью на колени, они с глухим стуком бьются о холодный кафель. — Просто приди в себя. Я обещаю, слышишь? Я перед тобой на коленях буду ползать, весь мир переверну, уничтожу каждого, кто причинил тебе боль... только не умирай. Пожалуйста, не оставляй нас. Он поднимает глаза на Тэхёна, но видит лишь его полуприкрытые, затуманенные веки. Парень смотрит на него без единой эмоции — без злости, без страха, просто как на пустое место. И это равнодушие убивает Чонгука сильнее любых обвинений. Мужчина понимает, его не видят. Тэхён сейчас всё ещё без сознания. — Я относился к тебе отвратительно... Я не заслуживаю ни одного шанса, не заслуживаю твоего доверия. Я сотворил ужасное, мне нет и не будет прощения, — Чонгук прижимается лбом к краю матраса, его плечи сотрясаются от беззвучных, рваных рыданий. — Но, пожалуйста... ты хотя бы глаза открой. Просто посмотри на меня. Это всё, что мне нужно. Пожалуйста... Бесконечное, удушающее чувство вины нависает над ним грозовым небом, обещая никогда не прекращающийся ливень. Боль внутри Чонгука разрастается, она оживает, когтями разрывая его грудную клетку, выворачивая рёбра. Не в силах больше выносить это ментальное удушье, мужчина с диким, отчаянным замахом бьёт кулаком по кафельной плитке пола. Удар. Ещё один. Кожа на костяшках мгновенно лопается, по полу размазывается тёмная кровь, но Чонгуку плевать. Он бьёт снова, отчаянно надеясь, что резкая физическая боль сможет заглушить ту невыносимую, адскую муку, которая прямо сейчас рвёт его душу на куски. — Я сам не ведал, что творю. Да, я идиот, придурок... — голос Чонгука срывался на болезненный хрип. — Ты можешь меня ударить, избить, запереть в комнате, делать со мной всё, что только захочешь, только, прошу, приди в себя. Я умоляю тебя. Мольба за мольбой. Его лицо, обычно холодное и непроницаемое, превратилось в маску из опухших глаз, багровых пятен и горьких, обжигающих слёз. Чонгук наконец-то осознал всё. Это озарение было страшнее, чем смерть: он понял, что ему место не рядом с Тэхёном, а в камере тюрьмы или в палате психиатрической клиники. Ему нужно было запретить приближаться к Киму на пушечный выстрел, заковать его в наручники, как самого опасного преступника, нацепить этот чёртов браслет на ногу — лишь бы оградить Тэхёна от самого себя. Всё это время парня нужно было защищать не от внешнего мира, а от того монстра, что жил совсем рядом. Тот самый монстр, который всегда был ближе всех, чей шёпот он слышал каждый день, но не хотел замечать. — Я люблю тебя, слышишь? — он шептал это в пустоту, хватаясь за край кровати, как утопающий за обломок корабля. — Ты — вся моя жизнь. Ты — моё всё. Дверь палаты бесшумно открылась. Чонгук вздрогнул, мгновенно вскакивая с пола. Он выпрямился, пытаясь вернуть себе хоть каплю достоинства, но внутри у него всё сжалось от животного страха — страха услышать приговор, за который ему придётся расплачиваться вечностью. Врач вошёл, не глядя в глаза, с лицом, на котором уже был написан сценарий трагедии. — Господин Чон, — голос врача звучал сухо и безжалостно. — Результаты анализов неутешительны. У Ким Тэхена хроническая болезнь почек. Тяжёлая, запущенная форма. Чонгук замер, перестав впитывать окружающую реальность. — Судя по всему, прогресс начался ещё с ушиба во время той аварии, затем обильное кровотечение при родах... а передозировка стала финальной точкой. Мы стабилизировали его, но... — врач скорбно покачал головой. — Лучше присядьте. Чонгук опустился на кресло, ощущая, как его легкие сжались в крошечный комок, неспособный вдохнуть кислород. Мир вокруг начал стремительно терять цвета. — Мы попытаемся сделать всё, что в наших силах: гемодиализ, препараты... будем наблюдать. Но, если показатели не изменятся, единственным спасением станет пересадка. Лучше не терять времени и сразу искать всех его родственников. — Вы уже уверены, что ему не поможет терапия и потребуется донор? — голос Чонгука прозвучал глухо, словно из другого измерения. — К сожалению, да. Если донор из числа родных не найдётся, его придётся ставить в общий лист ожидания. — Врач сделал тяжёлый вдох, смотря куда-то поверх головы Чонгука. — При таком исходе, честно говоря, парень умрёт раньше, чем найдётся подходящий орган. Мне жаль. — Нет... — Чонгук мотал головой, в упор глядя на бледное лицо Тэхёна. Его мир, который он ещё пару часов назад держал в железном кулаке, сейчас рассыпался в пыль, утекая сквозь пальцы, как самый мелкий песок. Он был готов купить весь этот чёртов мир, но цена, которую требовала судьба, оказалась неподъёмной. — А он вообще... выйдет из комы? — голос Чонгука дрожал, как у сломленного мальчишки. — У всех всё происходит по-разному, — врач отвернулся к кардиомонитору. — Точный прогноз не даст никто. Чонгук остался один на один с тишиной палаты и осознанием того, что его великая, эгоистичная «любовь» привела Тэхёна прямиком в могилу.

***

Тэхён приоткрывает глаза, но мир вокруг всё ещё тонет в непроглядной, густой темноте. В палате тишина, нарушаемая лишь механическим ритмом аппаратов. Дверь тихо скрипит, впуская в комнату полоску тусклого света из коридора. — Сэр, вы здесь уже третий день... может, сходите домой? — голос медсестры звучит приглушённо. В нём нет дежурной любезности, только болезненная жалость. — Вам нужно отдохнуть. — Нет. Не могу. Простите, — Чонгук отвечает, не оборачиваясь. Его голос звучит как сухой хруст ломающихся веток. Он плотнее закутывается в одеяло, сжавшись в комок в неудобном кресле, превратившись в бледную тень самого себя. — Тогда, может, вы хотя бы поедите? Мы можем предложить... — Нет, спасибо, — перебивает он, и в этом звуке столько мёртвенной усталости, что медсестра замолкает. — Не могли бы вы уйти? Она молча кланяется и исчезает. Снова темнота. Опять этот давящий шум оборудования. Тяжёлые веки закрываются. Чонгук смотрит на Тэхёна, и перед глазами плывут картины прошлого. Ещё недавно эти губы отвечали на его поцелуи, эта кожа была горячей и отзывалась на каждое прикосновение. Теперь перед ним — лишь безжизненная оболочка. Трубка ИВЛ, предательски безразличное пиканье мониторов, шум гемодиализа. Тэхён лежит совсем один среди этого сплетения проводов, и смотреть на него — всё равно что видеть собственную смерть, разложенную на детали. Слёзы больше не приносят облегчения. Они просто текут по впалым щекам, оставляя после себя соляные дорожки, пропадая где-то в складках ткани. Чонгук до побелевших костяшек сжимает одеяло, впиваясь пальцами в ткань до боли, до хруста в суставах. «Почему?» Этот вопрос — как заезженная пластинка, как раскалённое клеймо в мозгу. Он задавал его сотню раз. Сотню раз сам же на него отвечал, проклиная каждую свою ошибку, каждое слово, каждый удар. Но легче не становилось. Наоборот — вина росла, превращаясь в бетонный пласт, который медленно, но верно раздавливал его лёгкие. Днём приходили Юнги и Чимин. Пак, увидев Тэхёна, тоже сорвался: он падал на колени, рыдал навзрыд, целуя холодные, безвольные пальцы Кима. Юнги пришлось уводить его насильно, почти на руках. Сам Мин оставался с Чонгуком, пытался что-то сказать, но слова застревали в горле. Чонгук не слышал его. Он был заперт внутри собственного ада, в коконе из самобичевания, где каждая секунда превращала его из человека в самого опасного преступника на земле. Лию оставили на Юнги и Чимина. Это было единственно верным решением. Чонгук был не в состоянии даже заставить себя сделать глоток воды, не то что заботиться о маленьком ребёнке. Он перестал существовать для мира, превратившись в памятник собственному краху. Он понимал: даже если Тэхён чудом вернётся, прощения не будет. Расплатиться за этот «ад» можно было лишь собственной жизнью. И Чонгук был готов отдать её, если бы это хоть на мгновение облегчило страдания того, кого он любил так сильно, что в итоге — убил. — Что сказал врач? — Юнги смотрит на Чонгука с тихим ужасом. Он видит: ещё один шаг, один вдох — и внутри друга что-то окончательно треснет, обрушивая всё то, что мужчина судорожно удерживал последние три дня. — Ничего хорошего, — Чонгук снова начинает свой бессмысленный бег по кругу. Он не замечает, как рвёт кожу на пальцах, как сгрызает ногти до кровавых заусениц. Его собственные руки — это карта его поражения, его личное самонаказание. Юнги смотрит на него и не узнает. Куда делся тот властный человек, способный одним движением пальца стереть в порошок любую проблему? Перед ним — лишь изломанная тень, человек, который уже давно утонул в собственной тьме, не в силах даже выплыть на поверхность. — Неизвестно, выйдет ли он вообще из комы, — голос Чонгука надломился, превращаясь в жалкий шёпот. — Как почки отреагируют на лечение... отреагируют ли вообще... — он судорожно вдыхает, пытаясь сдержать подступающие рыдания. — Я чудовище, Юнги. Если бы не я, ничего этого не было бы. Ни аварии, ни этой проклятой передозировки... Его сломал я. Я своими же руками отправил его в реанимацию. — У тебя осталась дочь, Чонгук. Она в тебе нуждается, — жёстко, но с затаённой болью отрезает Юнги. — Ты не можешь до бесконечности караулить его кровать. — Как такому, как я, можно вообще доверять ребёнка? — горько усмехается Чонгук, глядя на свои окровавленные пальцы. — Ты никогда не делал ей больно. Ты любишь её, а она души в тебе не чает, — Юнги кладёт руку на плечо друга, заставляя его остановиться. — Лия спрашивает о тебе каждый день. Ей нужен папа, а не призраки из прошлого. Ей нужен живой отец. Чонгук на секунду прикрывает глаза, чувствуя, как холодная рука Юнги — единственная связь с миром живых. — Наверное, ты прав. — Собирайся. Я отвезу тебя домой. Ты приведёшь себя в порядок и побудешь с дочерью. Это уже мой приказ, как человека, который единственный может нормально мыслить. У Чонгука не остается сил на споры. Он кивает, подчиняясь, как марионетка, у которой почти перерезали нити. В машине, глядя на мелькающие огни ночного города, он бесконечно прокручивает в голове один и тот же сценарий. Как они могли превратить любовь в бесконечное поле битвы? Почему мужчина не мог просто любить? Почему вместо нежности он выбирал жестокость, вместо слов — удары, вместо доверия — клетку? Чонгук тратил всё своё время на то, чтобы Тэхён стал его «вещью», его собственностью, — и в итоге стёр из него всё живое. Тэхён в самом начале молил о свободе. А в конце... в конце его желание ужалось до крохотного, жалкого «просто жить». И даже в этом Чонгук ему отказал. Этого прощения не существует. Ни в одном из миров. И Чонгук понимает: если Тэхён не вернётся, то единственное место, где он сможет найти покой — это та же тьма, в которую он собственноручно столкнул самого дорогого человека в своей жизни.

***

Тэхён открывает глаза, когда палата заливается слепящим утренним светом. Первое, что он видит — это Лия. Девочка сидит на краю кровати, поджав губы, её лицо — воплощение детской растерянности. — Папа! Папа, что с тобой? Это всё мигрень? Тебе было так сильно больно? — она заглядывает ему в лицо, не понимая, почему он не отвечает, почему не улыбается в ответ. Тэхён хочет поднять руку, хочет потянуться к ней, прижать к себе и выплакать всё то горе, что скопилось за эти годы, но тело остаётся чужим. Оно как мёртвый груз, не подчиняющийся ни единому импульсу. От этого безмолвного бессилия сердце внутри разрывается от боли. — Папа Чонгук! Папа Тэхён смотрит на меня! — Лия радостно хлопает в ладоши, сияя от восторга. Сердце Чонгука, стоявшего в тени, замирает, пропуская удар. Ноги подкашиваются, и он в два прыжка оказывается у кровати. Увидев действительно открытые глаза Тэхёна, он улыбается — той самой, забытой, искренней улыбкой, которую парень не видел уже целую вечность. Чонгук срывается, отдавая распоряжения медперсоналу, и пока врачи суетятся вокруг пациента, он позволяет себе всё то, что так отчаянно скрывал. Столько дней ада, дней молитв богам, в которых он никогда не верил, — всё это выплескивается сейчас. Он больше не тиран. Чонгук — сломленный человек, который обрёл единственную надежду. Когда палата пустеет, Чонгук опускается на колени прямо возле кровати. Его голос, как и руки, которыми он касается щеки Тэхёна, дрожит, пропитанный неприкрытым отчаянием. — Любовь моя, я так рад... Я думал, что потерял тебя навсегда. Я сожалею обо всём. О каждом слове, о каждом действии. Я знаю, что ты вряд ли меня простишь — я не заслуживаю этого, я не заслуживаю даже твоего взгляда. Но я должен сказать: я люблю тебя больше всего на свете. Тэхён смотрит на него и видит то, что наблюдал лишь дважды за все эти годы: Чонгук плачет. Настоящие, горькие слёзы раскаяния текут по его лицу, глаза светятся сумасшедшей радостью, а искренняя улыбка на губах выглядит болезненно-прекрасной. Это не тот Чонгук, которого он знал. Это человек, обнажённый до самой глубины своей израненной души. Тэхён хочет что-то сказать, ответить, но тело продолжает предательски молчать. — Я с ума сходил, Тэхён. Я думал, что ты уйдёшь... Пожалуйста, не оставляй меня. Держись, я сделаю всё, чтобы ты жил. Я больше не позволю себе тебя обидеть, я... я просто не смогу без тебя. Чонгук умоляет, он клянётся, он готов отдать всё, но мужчина не видит того, что творится в глубине глаз Тэхёна. Парень смотрел на смерть как на своё единственное спасение, как на единственный способ вырваться из этой золотой клетки, оставив Лию в безопасности. Он надеялся, что кто-то свыше сжалится над ним и позволит убежать, обрести покой. Но судьба распорядилась иначе. Тэхён остался. Он вынужден вернуться в этот ад, где нет выхода, нет покоя и нет свободы. Его тюремщик получил второй шанс, а Тэхён получил лишь новую порцию страданий, вынужденный продолжать свой путь в бесконечной, мучительной темноте, в которой его душа так и не нашла своего освобождения.