Сквозь призму лжи

Тэхён просыпается медленно, словно выплывая из вязкой, серой глубины. Он лежит на чужой груди, чувствуя медленное, тяжёлое дыхание, но это тепло не греет — оно ощущается чужим, навязанным. Глаза открываются неохотно. Взгляд упирается в до боли знакомые очертания комнаты. Эти глухие стены, эта слишком просторная кровать, стол у стены... чёртово окно. Всё здесь пропитано воспоминаниями, липкими и тяжёлыми, от которых невозможно отмыться. Тэхён медленно проводит кончиком ногтя по голой мужской груди, вырисовывая бессмысленные, рваные узоры. Словно пытается процарапать путь наружу через эту тёплую преграду. — О чём думаешь? — глухо раздаётся сверху. Голос Чонгука хриплый от сна, обволакивающий, сонный. — О нас... — шёпот Тэхёна едва колышет застоявшийся воздух. — О будущем. О том, что вообще будет дальше. Если это «дальше» существует. — И что же ты придумал? — лениво интересуется Чон. Его пальцы мягко, почти нежно зарываются в растрёпанную копну белоснежных волос Тэхёна, слегка потягивая пряди. — Если я выживу... — парень на секунду замирает, его палец останавливается на чужой коже. — Я хочу забыть всё. Стереть, как страшный сон. Как кошмар, который исчезает, стоит только открыть глаза. Но пробуждение коварно. Самое страшное — обнаружить, что кошмаром оказалась сама реальность, от которой нет спасительного «проснись». И Тэхён из него выбрался. Но вот только цена этой свободы оказалась слишком высокой — его собственная жизнь, от которой теперь остались лишь обломки. — Я хочу уехать, — тихо продолжает Тэхён, глядя куда-то сквозь стену. — Далеко-далеко. Туда, где всё это нас не достанет. Где не будет этого всего. — Мальчик мой, — в голосе Чонгука проскальзывает мягкая, снисходительная властность. — Ты можешь бежать куда угодно. Хоть на край земли. Но от самого себя не убежишь, понимаешь? — Понимаю, — безэмоционально, совершенно спокойно отзывается Тэхён. Он снова ведёт ногтем по чужому телу, концентрируясь на этом монотонном движении, чтобы заглушить внутренний крик. — Но мне всё равно хотелось бы попробовать. Он плашмя кладёт ладонь на чужую грудь, чувствуя под пальцами сильные, ровные удары чужого сердца. Тяжёлый вздох со свистом вырывается из груди. Тэхён переводит взгляд на окно. Там, за стеклом, издевательски ярко светит солнце, заливая мир золотом, к которому парень больше не имеет отношения. Парень оглядывается на свою жизнь и дыхание его становится сдавленным, будто кто-то сдавил шею. У него ведь был план. Простой, понятный, как у всех: доучиться, найти работу, встать на ноги, помогать родителям, завести семью и просто быть счастливым. Обычное, человеческое счастье. Но за один миг это все стало невозможным. Теперь у него есть дочь, есть друзья, есть муж, которого он никогда не выбирал. Но у него больше нет родителей. Нет сестры. Тэхён не может вернуться домой — родительский дом пуст, там холодные стены и могильная тишина. Теперь его место здесь. В этом склепе, который никогда не станет родным, где каждый угол шепчет о пережитом насилии над его волей. А рядом, деля с ним одну постель, лежит его личный палач. Человек, разрушивший его мир, но к которому Тэхён — к собственному ужасу и отвращению — проникся безмерной, больной любовью. И эта любовь теперь выедает его изнутри, как раковая опухоль, не оставляя живого места. Он никогда не хотел этой жизни. Она и не была его. Это была жизнь Чонгука. Мужчина рядом остался прежним: сильным, здоровым, пугающе стабильным. В мире Чонгука всё шло строго по плану, без сбоев и катастроф. Он получил всё, о чём мечтал. Его реальность осталась нетронутой, в то время как жизнь Тэхёна потерпела абсолютное, необратимое крушение. В этом городе почти каждый был должен Чонгуку. Люди, шедшие к нему за деньгами, знали, на что шли. Нужно было оказаться на самом дне отчаяния, чтобы переступить порог его кабинета. Потому что Чонгук брал долги не купюрами. Он брал плату чем-то гораздо более ценным. Сами деньги для него не стоили и гроша — так, крашеная бумага, мусор, который можно швырнуть в лицо или сжечь ради забавы. Материальный мир принадлежал ему безоговорочно. Одна его подпись на чеке с бесконечным количеством нулей — и любой дом, любая машина, любая чужая компания падали к его ногам. Ему не нужно было ломать голову или проливать пот. Ему достаточно было просто существовать, чтобы мир прогибался. В его холёных руках была сосредоточена вся чужая жизнь. Он вёл свою опасную, циничную игру. Он самонадеянно играл в Бога, который смотрел за этим и смеялся. — Скажи... — тихий, почти безжизненный шёпот Тэхёна прерывает затянувшуюся паузу. — В тот день, когда мы впервые переспали... ты сам решил заделать мне ребёнка? Пальцы в его волосах на мгновение замирают. — Что ты такое говоришь, Тэхён? — тон Чонгука неуловимо меняется. — Ты ведь знал, как сильно я тебя боюсь, — Тэхён криво, горько усмехается, не поднимая головы. — Знал, что я ненавижу тебя за каждый твой шаг, за всё, что ты со мной сделал. Но у тебя была конкретная цель — этот ребёнок. Я лёг под тебя, чтобы стать «твоим», втереться в доверие и узнать то, что мне было нужно. А ты переспал со мной, чтобы привязать меня этим ребёнком к себе. Чистый расчёт. Взаимная выгода, разве не так ты живёшь, Чонгук? Мужчина перехватывает его ладонь, лежащую на груди, и сжимает пальцы — не больно, но ощутимо, заставляя замолчать. — Я не «переспал» с тобой, — его голос звучит теперь предельно серьёзно, низко, вибрируя от скрытой стальной угрозы. — Я занимался с тобой любовью. И это, чёрт возьми, совершенно разные вещи. Тэхён лишь молча кивает, чувствуя, как внутри всё стягивается в тугой, холодный узел. Выгода. С обеих сторон. Он знает Чонгука слишком давно — достаточно для того, чтобы сделать этот горький вывод: мужчина целенаправленно провернул всё это, едва почувствовав подходящую возможность. Иначе, понимая, через какой ад сейчас проходит парень, ни один нормальный человек не стал бы пользоваться его беспомощным состоянием и вешать на него ещё одну проблему — ребёнка. В груди Тэхёна разливается ледяная, щемящая тоска. Нужно ведь было просто дождаться... Дождаться момента, когда они оба будут счастливы, когда смогут любить друг друга. Но Чонгук не такой. Он просто видит возможность для исполнения своей цели и осуществляет её, не задумываясь больше ни о чём. Тэхён утыкается лбом в чужое плечо, вновь убеждаясь в этой страшной истине: человеческая жизнь для этого мужчины не имеет абсолютно никакой ценности. В любой момент он может её создать. И в любой момент может отнять. Эта игра в Бога слишком затянулась. Тэхён тяжело сглатывает, глядя на ровную линию чужих ключиц. Наверное, чтобы Чонгук наконец осознал свои действия, ему и послали Тэхена. Человека, который покажет, что далеко не всё в этом сером мире можно решить своим влиянием, деньгами и именем. Он нужен здесь только для одного — превратить жизнь Чона в ад. Только вот ад для этого мужчины выглядит совсем иначе. Чонгук всю свою жизнь дышит этим пеплом, он вырос в этой темноте и настолько привык к ней, что чужой ад теперь кажется ему раем.

***

В этот раз на гемодиализе Чонгук оставляет его одного. Тэхён и не просил оставаться, но мужчина и не спрашивал — он лишь бросил через плечо, что будет ждать в коридоре. Всё время, пока тянулась процедура, парень думал только о том, что происходит сейчас, сравнивая это с прошлым, и находил между ними лишь пугающие отличия. Мужчина шёл по коридору к двери врача. Плановое обследование перед операцией — ничего специфического. Ему дали бумаги, отправили по кабинетам, бросив на прощание, что позвонят, если в анализах будет что-то не так. Он снял повязку с руки почти сразу, не желая, чтобы Тэхён что-то заподозрил. Кровь уже не шла, но след от иглы остался — багровое, предательское пятно, на которое Чонгук решил просто закрыть глаза. Через час он выкатывал коляску с любимым и уже по привычному маршруту вёз к регистратуре. Там парень встал на ноги — уже энергичнее, чем раньше — и поплёлся к машине. Он ходил лучше, но в каждом движении всё равно читалось, что что-то глубоко внутри надломлено. — Как прошло? — интересуется Чонгук. Эти странные, вымученные диалоги по пути домой... Тэхёну до тошноты не нравится, когда с ним говорят, поэтому он не задаёт встречных вопросов, надеясь, что беседа исчерпает себя сама. — Нормально, — сухо, холодно, без малейшего намёка на желание продолжать. — Как себя чувствуешь? — Хорошо. — Ты сам не свой с самого утра. Поделишься? — Просто устал, не бери во внимание, — отмахивается парень, даже не поворачиваясь к нему. Тэхён не просто устал. Его одолела какая-то мучительная, тягучая тоска по тому, кем он был до встречи со своим убийцей. Боль ложилась тяжёлым камнем на грудь, утягивая на дно, погружая в липкую апатию и серую, как пыль, мысль о том, что ничего уже не станет лучше. Будущего у него просто нет — лишь бесконечный, однообразный день. — Меня напрягает твоё состояние. — Закрой на это глаза, как всегда делал, — произносит Тэхён совершенно спокойно, с такой ледяной отстранённостью, словно ему было глубоко плевать на собеседника. Весь этот мир стал чертовски надоедливым. Эти люди со своими чувствами и тревогами, постоянно лезущие в его выжженную душу. Эти бессмысленные разговоры о прошедшем, в которых Тэхён не хотел участвовать. Эта жизнь, в которой не хотелось существовать, но выбора ему просто не оставили. Всё это стояло поперёк горла, давило, перекрывая доступ к кислороду. Лёгкие горели огнём изнутри. А точно ли это лёгкие? Может, у него внутри настоящий пожар и нужно вызывать пожарных? Или это сердечный приступ, и пора звать скорую? Что, если внутри сгорает последнее живое, что ещё недавно двигалось, дышало и чувствовало? — Тэхён, я прошу тебя просто рассказать, что с тобой. А ему плевать. Он и сам не знает, что с ним. Не знает, почему в глазах такая пустота, а вместо него из зеркала глядит какой-то уставший, тощий, до смерти замученный парень, у которого отняли всё, что было, не оставив даже гроша в качестве компенсации. — Всё в порядке? — В полном. — Ты уверен? Не хочешь выговориться? А зачем? Будто это способно хоть на грамм облегчить его ношу. Не всем людям помогает просто взять и вывалить всю подноготную перед человеком, чтобы он потом сам разбирался, что делать с этой информацией. Тэхёну снова нужно будет погружаться в это, снова испытывать чувства, которые он с таким трудом запер на тысячу замков внутри, чтобы они больше не отравляли его. Зачем ворошить то, что он отчаянно пытается забыть? — Не хочу. — Хорошо. Тэхён любит Чонгука где-то глубоко внутри, под завалами из пепла и боли. Но эта любовь не имеет ничего общего с тем, что показывают в красивых фильмах. Она не спасает — она отравляет, медленно выкручивает наизнанку, заставляет унижаться и бесконечно идти против самого себя. Это ненужное, лишнее чувство планомерно уничтожает весь его мир, всё его существование, превращая в сумасшедшего, обезумевшего типа, который сам себя не узнаёт. И с этой любовью ничего не поделаешь. Она оказалась слепой и жестокой. Она выбрала того, кто его убьёт. Знаете, говорят, что некоторым детям в жизни необходима мама. Но не их родная мама, а какая-то другая. Та, кто просто обнимет. Та, кто пожалеет, если он ударится и начнёт плакать. Та, кто нежно поцелует перед сном, а утром первым делом скажет, как сильно его любит. Вот и Тэхёну прямо сейчас, в этой стерильной тишине салона, была нужна мама. Только не его. Не та, кто взяла и хладнокровно предала, обменяв собственного сына на пачки денег. Всю свою жизнь он только и делал, что отчаянно тянулся к людям. Пытался найти тех, кто его полюбит, позаботится, даст наконец понять, что он нужен хоть кому-то в этом мире. Но они из раза в раз резали его, и вовсе не ножом. Их слова были гораздо острее, гораздо разрушительнее любого лезвия. Тэхён тянулся к любви, прекрасно зная, что когда-нибудь она его и погубит. Так и случилось.

***

Тот самый роковой день, когда решится, будет он жить или ему позволят умереть и забрать с собой всё. — Вот ваша палата, ожидайте врача, — медсестра коротко кланяется и выходит, оставляя парня наедине с Чонгуком. — Боишься? — решает разбавить тишину ненужным разговором мужчина. — Перед операцией боятся только те, кто боится умереть, — Тэхён даже не поворачивает головы. — А я этого не боюсь. Я об этом мечтаю. Эти слова отдаются глухим эхом в голове Чонгука. Он сам виноват, что до этого дошло, и теперь обязан просто принять реальность такой, какая она есть. Тэхён перед отъездом сюда попрощался с Лией так, словно не собирался возвращаться. По крайней мере — живым. Девочка тогда ничего не поняла, но он уверен: когда она вырастет, то обязательно всё осознает. И не только его слова. Она поймёт, почему парень пытался бежать, почему они жили в той квартире, как именно Чонгук относился к нему, почему и от чего Тэхён так отчаянно её защищал, что в итоге направил пистолет на собственного мужа. Лия обязательно всё поймёт. — Я буду рядом с тобой, — тихо говорит Чонгук, делая шаг ближе. — Если тебе будет тревожно или страшно, я тебя обязательно успокою. — Спасибо, — сухо отвечает Тэхён, складывая сумку в прикроватный шкафчик, даже не открывая её. В палату заходит врач с довольным лицом и планшетом, на котором закреплены документы. Часть — для Тэхёна, часть — для Чонгука. Оба подписывают их, даже не вчитываясь в мелкий шрифт. — Вы не ели, не пили? — Нет, — Тэхён садится перед ним на край кровати. — Как себя чувствуете? — Нормально. Парень безучастно следит за тем, как ему меряют давление, как слушают дыхание и сердцебиение, и ничего не отвечает. Внутри него нарастает чувство, которое невозможно описать словами. Ему вдруг становится невыносимо прощаться с дочерью навсегда. Лия стала его единственным смыслом, тем самым существом, с которым расставаться не хочется ни под каким предлогом. Хочется выжить — вопреки всему. Тэхён не может просто так уйти. Он нужен ей. — Тогда мы соберём сейчас анализы и, скорее всего, ближе к вечеру повезём на операцию. — Хорошо, — парень коротко кивает. — Мистер Чон, можно вас на минутку? — спрашивает врач. Они выходят из палаты. Дверь закрывается, и лицо врача мгновенно меняется, теряя напускную весёлость. — Какой план дальше? — Я побуду с ним, пока вы его не заберёте, потом переоденусь, и следующим в операционную поеду я, — поясняет Чонгук. — Хорошо, тогда я приду к вам позже. Не ешьте и не пейте, иначе операцию придётся отложить. — Да, я понимаю. Тэхён лежал на кровати и смотрел в потолок. Раньше он не мог лежать на месте, его вечно тянуло в движение. Прошлый Тэхён всё время был где-то: в университете, на прогулках с другом, смеялся во всё горло, прожигая свою молодость, мечтал о будущем, исполнял желания и гордился тем, что делает. И где этот парень сейчас? Лежит на казённой постели в больничной палате, в ожидании операции, которая позволит ему прожить ещё пару лет? И то — не факт. Донорский орган может не прижиться. Организм может его отторгнуть, и тогда — конец. Тогда конец вообще всему. Когда он свернул не туда? В какой именно момент своей жизни? Когда ответил на то роковое предложение о работе? Когда полез в почтовый ящик? А может... вообще когда родился? Часы тянулись серой, липкой лентой, проходя почти незаметно. Тэхён иногда лениво переписывался с Чимином, подолгу смотрел в окно на равнодушный город, бесцельно бродил по палате и даже забывался коротким, рваным сном. Чонгук в это время почти не находился внутри. Он то и дело выходил, мерил шагами пустые больничные коридоры, отчаянно пытаясь унять глухое беспокойство и шумный, давящий рой мыслей в голове. Когда за парнем наконец приехали, всё завертелось слишком быстро. Тэхён переоделся в выданный больничный халат — тонкий, холодный, пахнущий дезинфекцией. Лёг на жёсткую каталку, и его вывезли из палаты. Чонгук успел лишь нагнать его у дверей, шепнуть пересохшими губами, что всё будет хорошо, и крепко поцеловать на прощание в лоб. Через пару минут санитары вернулись и за ним. Всё то же самое: казённый халат, кушетка, монотонный, раздражающий треск колёс по кафельному полу. Его завезли в операционную и попросили перелечь на операционный стол. Это была отдельная операционная. Чонгук глупо надеялся, что увидит Тэхёна, что они будут лежать рядом, но медицинские протоколы работали совсем иначе. Дальше время словно ускорилось. Катетер в вену, стягивающий ремень на одной руке, фиксирующие ремни на ногах и голове. Ощущение полной, парализующей беспомощности. Ввод препарата — холодная волна по венам. К лицу плотно прислоняют пластиковую маску, пахнущую пластиком и газом. Просят посчитать до десяти. Мир мгновенно плывёт, смазывается, словно после ударной дозы алкоголя, а затем веки тяжелеют, сами собой опускаются, и всё окончательно погружается в глухую темноту. Дальше его будит чей-то далёкий, настойчивый голос. — Чон Чонгук, вы нас слышите? Чон Чонгук! Он пытается открыть глаза, но веки кажутся налитыми свинцом. Перед глазами смутно, сквозь пелену, проступают лица в синих медицинских масках. — Конечно слышит. Перекладывайте на каталку и везите в палату. Всё происходит как в густом, вязком тумане. Чонгук то приходит в себя, чувствуя тупую, тянущую боль в теле, то снова отключается. Наконец он открывает глаза, уже лёжа на постели. Рядом монотонно и убаюкивающе пикает монитор. Мужчина, превозмогая слабость и протестующую боль в швах, осторожно приподнимается на локтях. Этот писк... Аппарат пикает не его. На соседней кровати лежит Тэхён. Веки плотно прикрыты, лицо кажется прозрачным, почти восковым. Из бледной руки тянется катетер капельницы, на груди закреплены датчики ЭКГ, а рядом светится монитор, фиксируя каждый удар его сердца. Чонгук медленно сползает с постели. Стиснув зубы от резкой боли, он осторожно катит стойку со своей капельницей к кровати парня и тяжело опускается на прикроватный стул. Его крупная ладонь находит тонкие пальцы Тэхёна и сжимает их в крепких, почти отчаянных тисках. — Всё время думаю... что ты должен быть с другим. Тебе жилось бы куда проще, — Чонгук тяжело, со свистом вздыхает и свободной рукой зачёсывает волосы назад. Он говорит очень тихо, почти беззвучным шёпотом, словно боится, что эти слова услышит кто-то посторонний. — Не могу выкинуть эту хрень из головы. Внезапно пальцы Тэхёна слабо вздрагивают. Он медленно, с трудом приоткрывает глаза и произносит своим хриплым, безжизненным от наркоза голосом то, что пробирает Чонгука до самых костей: — Но я же здесь... с тобой. — Вот именно, — глухо отзывается Чонгук, и в его голосе сквозит такое горькое бессилие, словно он сам отчаянно не хочет, чтобы всё было именно так. — Я не хочу быть с кем-то другим, — Тэхён с трудом поворачивает голову на подушке, ловит его взгляд и сжимает чужую ладонь чуть сильнее, насколько хватает его слабых после операции сил. — Я не справляюсь, Тэхён... — Чонгук опускает голову, утыкаясь лбом в их сцепленные руки. — Одна только мысль, что я могу тебя потерять... Это всё слишком тяжело. — Но я же выжил. — Да, но твои мысли всё ещё о смерти, — с сожалением произносит мужчина, чувствуя эту ледяную стену между ними. — Ты словно застрял в этом. — Зато я тут, — шепчет Тэхён, высвобождая ладонь из чужой хватки, чтобы тонкие пальцы коснулись горящей, напряжённой щеки мужчины. — Ты можешь меня касаться. Целовать. Обнимать по ночам. Я тут, Чонгук. — Мне хочется, чтобы ты и душой был со мной. А не только телом... — Чонгук мягко берёт его ладонь в свою, подносит к губам и целует, словно пытаясь вдохнуть в неё жизнь. — Я сам виноват, что довел до этого. И я очень сожалею. Пережить можно всё, что угодно: чужую смерть, технологическую катастрофу, природное бедствие, насилие и так далее. Но нельзя после этого остаться прежним. Боль дана нам для того, чтобы мы росли. Без неё мы бы все навсегда остались на уровне детей, которые знают лишь беззаботную жизнь и ничего более. Да, она нас закаляет, делает сильнее, кого-то даже ломает и превращает в монстров. Но если бы не было плохого, то разве знали бы мы, что такое хорошее? — Почему ты в халате и... Капельница?.. — голос Тэхёна чуть дрожит. Он обводит Чонгука внимательным, лихорадочным взглядом, замечая детали, которые не мог уловить в тумане наркоза. — Донора для тебя не было. Ты бы умер прежде, чем мы бы его нашли, — слова даются Чонгуку тяжелее, чем ему казалось. Каждый звук царапает горло. — Мы с тобой истинные, и мои почки тебе подошли, — несколько минут тягучей, гнетущей тишины погружают палату на дно океана. — Тэхён, этим донором был я. Теперь мы связаны не только дочерью. Внутри тебя частичка меня. Парень резко вырывает свою руку из чужой хватки, словно обжёгся раскалённым металлом. В его глазах читается чистый, звериный ужас, ничем не поддельный, искренний до слёз. Он чувствует себя вновь пойманным в ловушку, из которой нет выхода. Его жизнь ещё крепче, ещё безнадёжнее связывается с тем, кто вырвал из него саму жизнь. — Зачем ты это сделал?.. — шёпот Тэхёна почти растворяется в воздухе. — Я не мог позволить тебе умереть, потому что я люблю тебя. — Нет! — растягивает Тэхён шёпотом, утыкаясь лбом в собственный локоть. — Господи, нет! Что ты наделал... Его тело пробирает ещё больший, леденящий страх, мгновенно перерастающий в панику. Чонгук привязал его к себе ребёнком, так ещё и отдал свою почку, чтобы теперь он точно никуда не ушёл. Потому что Тэхён теперь должен гораздо больше, чем собственную жизнь, и расплатиться уже просто невозможно. Кто-то считает, что в жизни всё происходит так, как нам суждено. Но в их случае всё происходит лишь так, как хочет Чонгук. Мнение Тэхёна не считается. Ему просто не позволительно его иметь. — Я хотел, чтобы ты жил, — заявляет Чонгук уже громче, пытаясь докричаться до него сквозь эту стену отчаяния. — Ты делаешь всегда только так, как хочешь сам, — Тэхён резко поворачивает голову и смотрит прямо в глаза Чонгуку, через них попадая ему прямо в душу. В его морских глазах теперь не просто дождь — там бушует целый шторм, который безжалостно топит любые суда. — Ты ни разу не спросил, чего хочу я. Ты делал то, что считал нужным, то, что хотел, то, о чём мечтал. А я? Когда придёт моя очередь говорить, что хочу я?! Вся моя жизнь — это лишь твои мечты, твои желания, твои нужды, и ничего из этого не является моим! Я для тебя не человек. Ты даже любишь не меня, а то, что из меня создал. Чонгук смотрел на него, не в силах вымолвить ни слова, осознавая, что всё, что он делал для своей «любви», лишь глубже загоняло их обоих в тупик. Он хотел спасти его, хотел удержать, хотел дать всё — но в итоге отобрал единственное, что у Тэхёна было: право быть собой. И правда была в том, что благими намерениями была вымощена дорога в ад.