Свет ушедших дней. ПРОЧИТАЙТЕ ПОСЛЕДНЮЮ ГЛАВУ ТАМ ОБЪЯСНЕНИЕ!!! (ПЕРЕПИСЫВАЕТСЯ)

Слёзы кончились. Просто кончились. Ни облегчения, ничего — только сухость в горле и пустота. Та самая, с которой он жил последние лет двадцать. Он сидел на полу, привалившись спиной к кровати, и тупо смотрел в стену. Деревянный лотос валялся рядом — он даже не заметил, когда разжал пальцы. Вопросов было много. Слишком много. Но ни на один не было ответа. Как? Почему? Зачем? Он сдох. Сам. Шагнул в воду, вдохнул её вместо воздуха, позволил тьме сожрать себя. Точка. Финал. Занавес. А теперь он здесь. В детской комнате. В детском теле. С детскими игрушками в углу. Цзян Чэн поднялся. Ноги не слушались — слишком короткие, слишком слабые. Его шатнуло, пришлось схватиться за край кровати. Блядь. Он разучился ходить. То есть не разучился — просто это тело ещё не умело того, что умело прежнее. Мышц не было. Равновесие было чужим. Он сделал шаг. Ещё один. Медленно, по-стариковски, хотя с виду был ребёнком. Если он собирается тут выживать — или хотя бы не вызывать вопросов, — надо научиться управлять этой тушкой. Грохнуться мордой в пол на глазах у слуг — не лучший способ начать новую жизнь. Или старую. Или что это вообще такое. Зеркало. Он подошёл и уставился на себя. Мелкий пацан. Лет семь, может, восемь. Худой, нескладный, с растрёпанными волосами. Ни шрамов. Ни следов от Цзыдянь. Ни единой чёртовой морщины. Глаза только были старыми — он это сразу заметил. Детское лицо, а глаза как у покойника. Взгляд человека, который ничего не ждёт. Вэй Усяня приведут, когда ему будет девять. Отец поставит его перед ним и скажет: «Это твой новый брат». А он, маленький дурак, ещё не будет знать, чем всё закончится. Не будет знать, что этот мальчишка станет центром его мира, а потом разнесёт этот мир к хуям. Два года у него есть. Два года до того, как всё снова покатится в пропасть. Если он, конечно, доживёт. Если не свихнётся раньше. Если это вообще реальность, а не предсмертная галлюцинация утопающего мозга. Стук в дверь. Цзян Чэн дёрнулся. Не ждал. Детские воспоминания были рваными, нечёткими — он честно пытался вспомнить, заходил ли кто-то к нему по утрам, и не мог. Вроде бы нет. Вроде бы он всегда был предоставлен сам себе. Но он уже не доверял своей памяти. — Войдите. Голос опять резанул — тонкий, детский, неправильный. Он скривился, но дверь уже открылась. На пороге стояла Яньли. Цзян Чэн перестал дышать. Сердце ударило один раз. И замолчало. Всё вокруг исчезло — комната, солнечный свет на полу, запах лаванды. Осталась только она. Его сестра. Цзецзе. Живая. — А-Чэн, матушка гневается, что ты опаздываешь на завтрак, — она слегка хмурилась, но в голосе было больше тревоги, чем упрёка. — Я подумала — может, что-то случилось? Она была младше, чем он помнил. Десять лет, может, одиннадцать. Совсем девчонка. Та, ради которой он жил так долго, что забыл, зачем. Та, которую убили у него на глазах. Она стояла. Вот здесь. В метре от него. Дышала. Смотрела. Цзян Чэн не мог говорить. Не мог думать. В голове звенело, а перед глазами — не комната, а поле боя, кровь. Он не понял, когда сорвался с места. Просто в один миг стоял, а в следующий уже врезался в неё, вцепился руками в одежду, уткнулся лицом в плечо. Почувствовал тепло. Запах рисовой каши и трав, которыми она ополаскивала волосы. И его разорвало. Никаких тихих слёз. Никакого достоинства. Он рыдал как смертельно раненный зверь — громко, страшно, всем телом. Его трясло. Он не мог остановиться, не мог взять себя в руки, не мог вспомнить ни единой причины, почему нужно держаться. Потому что её убили. Потому что он не смог её спасти. Потому что он жил после этого тридцать лет, и каждый из них был пустым. Потому что он сунул голову в пруд, потому что не осталось ничего — никого, кто ждал бы его, никого, кто нуждался бы в нём. А теперь она здесь. Тёплая. Живая. Его сестра. Яньли, кажется, что-то говорила. Кажется, гладила по голове. Кажется, спрашивала, что случилось. Он не слышал. Слова не имели значения. Он мёртвой хваткой вцепился в неё и думал только одно. Если это сон — пусть. Он не хочет просыпаться. Никогда.