Глава 3. Позорище.
13 мая 2026 г., 23:29
Ближе к утру Цзян Чэн пришёл в себя.
Сознание возвращалось медленно, толчками — сначала звуки, потом ощущение кровати под спиной, потом свет, бьющий в закрытые веки. Голова была тяжёлая, будто налитая чугуном. Он не сразу понял, где находится и почему не может пошевелиться.
Рядом с кроватью сидел лекарь. Старик что-то негромко говорил, обращаясь к трём фигурам у двери. Матушка. Сестра. Отец. Все здесь. Стоят. Смотрят на него.
Юй Цзыюань была крайне обеспокоена — он видел это по тому, как она сжимала руки, как подрагивал уголок губ. Рядом стояла Яньли с красными от слёз глазами. Даже отец поджал губы и хмурился, скрестив руки на груди.
Цзян Чэн моргнул.
Ну конечно. До прихода Вэй Усяня я его ещё волновал.
Мысль пришла сама — спокойная, без горечи. Просто констатация факта. Когда-то он тоже был важен отцу. Когда-то.
— Молодой господин не болен телом, — донёсся голос лекаря. — Скорее всего, он был потревожен дурным сном. Дети иногда видят настолько яркие сновидения, что не могут отличить их от яви после пробуждения. Возможно, во сне он потерял родных или увидел нечто страшное, потому и испугался, когда вновь увидел перед собой близкого человека.
Юй Цзыюань сжала кулаки.
— Что за бредни! Мой сын не стал бы рыдать из-за дурного сна!
Голос прозвучал резко, но Цзян Чэн слишком хорошо знал этот тон. Она злилась не на лекаря. Она злилась, потому что испугалась. Потому что не понимала, что случилось с её ребёнком, и это непонимание выбивало её из колеи.
— Иногда дети чувствуют и переживают вещи, которые взрослые не понимают, — спокойно продолжил лекарь. — Возможно, молодой господин услышал что-то пугающее. Возможно, увидел дурное предзнаменование. Возможно, ему показалось, что с семьёй случится беда. Сейчас ему нужен лишь покой. Он сильно перенервничал.
Лекарь поклонился и вышел, оставив троих в комнате.
Мадам Юй постояла молча, глядя на сына. Он уже открыл глаза и смотрел в ответ — мутно, устало, но осознанно. Она помнила вчерашнее слишком хорошо. Как его пришлось оттаскивать — сначала от Яньли, в которую он вцепился мёртвой хваткой, а потом и от неё самой. Он рыдал, захлёбывался, трясся и не разжимал пальцев. Кое-как его успокоили, а потом он просто отключился. Вырубился на полуслове, как перегоревшая лампа.
— Довольно, — произнесла она наконец. — Ты наследник Юньмэн Цзян, а не плакса.
Но голос прозвучал не так резко, как обычно. Совсем чуть-чуть мягче. Совсем чуть-чуть ближе к тому, что можно было бы назвать заботой.
— Если тебе приснился кошмар, так и скажи.
Цзян Фэнмянь ничего не добавил. Просто кивнул сыну — коротко, сухо — и сказал не напрягать себя. Потом развернулся и вышел. Он всегда так делал. Не умел говорить. Не умел оставаться. Цзян Чэн знал это и в прошлой жизни, и в этой.
Яньли подбежала к кровати сразу, как только отец скрылся за дверью.
— А-Чэн! Как ты себя чувствуешь? Что-нибудь болит? Ты хочешь пить?
Она гладила его по голове, заглядывала в лицо, и руки у неё дрожали. Живая. Тёплая. Рядом.
Цзян Чэн смотрел на неё и молчал.
Ну логично, думал он. Детское тело не выдержало. Спасибо, что я хотя бы выключился, а не продолжил реветь. И так выгляжу как дурной. Рыдающий припадочный наследник великого ордена. Хорошее начало.
Матушка ещё постояла, поджав губы, а потом резко развернулась и тоже вышла. Но у двери задержалась на долю секунды — бросила короткий взгляд через плечо. Проверяющий. Тревожный.
Цзян Чэн заметил.
В прошлой жизни он бы обиделся на «плаксу». В прошлой жизни он бы закусил губу и решил, что мать его презирает. Но сейчас он видел её руки, сжатые в кулаки. Видел, как она злилась на лекаря. Видел, как она задержалась у двери.
— Я в порядке, — произнёс он чужим детским голосом. — Просто сон. Очень плохой сон.
Яньли выдохнула и снова погладила его по голове.
***
В горле першило.
Ну понятно. Спасибо, что хоть голос не сорвал. Орал он вчера знатно.
— Цзецзе…
Он выдохнул это слово и осёкся. Не дёрнулся. Раньше от звука собственного голоса его передёргивало — тонкий, детский, чужой. А сейчас — ничего. Может, привык. Может, тело настолько ослабело, что просто не реагирует.
— Можно воды?
Яньли резко вскочила. Он даже не заметил, что она всё ещё сидела рядом — всё это время, пока он плавал в мутном полусне. Глаза у неё были красные, но она закивала с такой готовностью, словно он попросил не глоток воды, а спасение мира.
— Конечно! Сейчас! Я сейчас!
Она выбежала. Дверь захлопнулась.
И только тогда Цзян Чэн смог выдохнуть полной грудью.
Тишина. Наконец-то. Ни встревоженных взглядов, ни лекаря с его идиотскими теориями про дурной сон.
Цзян Чэн лежал и смотрел в потолок. Деревянные балки. Трещина в углу. Он помнил эту трещину. Когда-то в детстве он смотрел на неё и думал, что она похожа на дракона. Сейчас она была просто трещиной.
Он вспоминал, что вчера вытворил. То, что вцепился в мать как сопливый щенок.
Цзян Чэн закрыл глаза.
Он помнил это смутно — как она отдирала его от Яньли, как он перехватился за неё, как уткнулся лицом в её плечо. От неё пахло жасмином. Она что-то говорила — резко, громко, — но руки держали крепко. Не отталкивали. Он не помнил, чтобы она когда-нибудь его так держала. Может, в детстве? Но он забыл. А вчера вспомнил.
Позорище.
Он — Саньду Шэншоу. Глава ордена Юньмэн Цзян. Человек, который пережил войну, потерю, одиночество и собственную ненависть. Человек, который шагнул в пруд и не сделал ни одного вдоха, пока вода заполняла лёгкие. А теперь он валяется в детской кровати, не может встать и ждёт, пока десятилетняя сестра принесёт ему воды.
Сил не было. Совсем. Даже злиться на себя — и то не получалось.
Он просто провалился в сон, прежде чем Яньли вернулась.
Без снов. Без картинок. Без прошлого. Чёрная, глухая яма — и даже за это он был благодарен.
