Академия Нулевого Резонанса

Прошла неделя после возвращения из Ханно. Усиленный режим наконец сняли, и академия постепенно возвращалась к обычной жизни. Снова пошли пары, тренировки на полигонах и шумные вечера на общей кухне, где кто-то вечно спорил из-за еды или занимал плиту слишком надолго. Гето тоже почти полностью восстановился. Рана на боку затянулась, синяки сошли, на тренировках он двигался так же свободно, как раньше. Только иногда, переодеваясь после занятий, машинально касался пальцами того места, где был порез. Уже скорее по привычке, чем из-за боли. После очередной перевязки он направился к Яге. Дверь кабинета была приоткрыта. Изнутри тянуло крепким чаем и древесной стружкой. — Если это опять Годжо — я не собираюсь подписывать разрешение на второй холодильник для его сладостей!— донеслось изнутри. Гето всё-таки зашёл. — Это я. Яга поднял голову от бумаг и хмыкнул. — А. Тогда заходи. Он отодвинул несколько папок и кивнул на стул напротив. Гето сел и положил на стол брошь. Металл всё ещё блестел, будто её сделали совсем недавно. Герб на поверхности был вырезан глубоко и аккуратно. Яга взял находку в руки и поднёс ближе к лампе. — Где ты это откопал? Гето на секунду замялся. — Нашёл во время зачистки. Яга хмыкнул, но уточнять не стал. — Это герб клана Минамото. Слышал о них? Гето покачал головой. — Не боевой клан, — продолжил Яга. — Скорее исследователи. Наблюдатели, архивариусы. Они одними из первых начали собирать информацию о проклятиях: классификация, природа возникновения, связь с эмоциями и резонансом. Многие современные записи появились благодаря им. Он медленно повертел брошь между пальцами. — Они почти не создавали собственных техник, зато умели сохранять знания в артефактах. Причём так, что уничтожить их было почти невозможно. Были помешаны на сохранении знаний. — А что с ними стало? — спросил Гето. Яга положил брошь обратно на стол. — Их уничтожили. Сказал он это спокойно, будто речь шла о чём-то давно привычном. — Лет двадцать назад. Примерно тогда же, когда построили академию. Официально — внутренний конфликт и несчастный случай. Неофициально… — он пожал плечами. — Никто особо не любит вспоминать эту историю. Яга снял очки и устало протёр стекло рукавом. — Когда-то я пытался копнуть глубже, но там глухо. Гето нахмурился. — Я, кажется, уже видел этот символ раньше. Не могу вспомнить где. Яга кивнул и вернул брошь. Допрашивать дальше он не стал. — Если узнаешь что-нибудь ещё — скажи. Мне теперь тоже интересно. Гето убрал брошь в карман, но подниматься не спешил. — Ещё хотел спросить кое-что. Та женщина, которую Годжо с Ютой встретили за барьером месяц назад… Что с ней стало? Яга тяжело выдохнул. — Честно? Без понятия. Зачистка была почти у самого барьера, рядовая миссия. На такие обычно не делают подробных отчётов. Если проклятие уничтожено — дело закрыто. — То есть никто не проверял. — Не проверял, — спокойно признал Яга. Потом вдруг прищурился. — Но о той вашей ночной вылазке за барьер мне всё-таки тогда донесли. Гето напрягся. — Кто? — Панда. — …Панда? Яга усмехнулся себе в усы. — Мой ученик. И заодно одно из моих лучших творений. По лицу Гето было видно, что понятнее не стало, и Яга всё же пояснил: — Моя техника позволяет создавать автономные конструкции. Я вкладываю в них резонанс, задаю форму и запускаю импульсом «Оживи». Дальше они могут действовать сами — или выполнять команды. Он коротко кивнул в сторону угла, где под тканью стояла недоделанная кукла. — Панда патрулирует территорию и следит за барьером. Иногда доносит о нарушениях дисциплины. — Понятно. — Не особо, судя по вашему прошлому рейду. Яга бросил на него тяжёлый взгляд поверх очков. — Вам повезло, что всё закончилось нормально. Ещё раз полезете ночью за барьер без разрешения — уже Годжо будет объяснять директору, почему я отправил вас мыть туалеты до конца года. Гето отвёл взгляд, скрывая лёгкое раздражение. То, что их всё-таки заметили, ему не нравилось. Потом Яга снова посмотрел на него поверх очков. — Это всё? — Нет. Я хотел спросить про Ханно. После прорыва в академии точно всё нормально? Яга чуть нахмурился. — Повреждения устранили быстро. Меня и остальной персонал тоже эвакуировали на два дня. Внутри остались только люди директора. Сказали, что ситуация под контролем. — Понятно. — Гето, постарайся не забивать этим голову, — сказал Яга уже спокойнее. — Лучше готовься к зимним экзаменам. Яга уже снова потянулся к бумагам, но перед тем как выйти из кабинета, Гето всё же услышал: — И Гето. — Да? — Если опять соберётесь делать что-то идиотское ночью — хотя бы не мимо Панды. Уголок рта Гето дёрнулся. — Учту.

***

Гето сидел на кровати, привалившись спиной к стене. Брошь лежала на раскрытой ладони — потемневший металл, всё тот же герб. Он перевернул её в пальцах, провёл большим пальцем по гравировке. Ничего нового. Телефон лежал рядом. Гето снова вбил описание символа в поиск — и получил те же обрывки: старые форумы, нерабочие ссылки, одно сообщение трёхлетней давности без ответа. Ничего конкретного. Он раздражённо выдохнул, отбросил телефон на кровать и бросил брошь на тумбочку. В дверь постучали. И почти сразу открыли, не дожидаясь ответа. Годжо вошёл как обычно — легко, нагло, будто комната была наполовину его. Но почти сразу стало понятно: что-то не так. Он улыбался. Болтал. Двигался как всегда расслабленно. Только голову всё время держал чуть в сторону. Будто рассматривал стену, окно, стол — что угодно, лишь бы не смотреть прямо на Гето. Когда всё-таки поворачивался к нему, это длилось секунду, не больше, а потом взгляд снова уходил куда-то мимо. — Где ты пропадал после пар? — спросил Гето. — У Мей Мей, — Годжо плюхнулся на стул напротив. — Переписывал тест. — Завалил? Годжо драматично откинул голову назад. — Ага. Она сказала, что я недостаточно серьёзно отношусь к учёбе. — Возможно, она права. — Предатель. Годжо начал жаловаться — быстро, громко, почти без пауз. Как долго сидел в душном кабинете, как Мей Мей смотрела на него с выражением сытого удава, который раздумывает, проглотить жертву сразу или дать ещё немного подёргаться. — Она мне говорит: «Годжо, твоя техника — это единственное, что удерживает тебя от провала». А потом ещё добавила, что мозги я, видимо, потерял еще где-то в детстве. Годжо усмехнулся, но снова отвернулся к окну. Гето наблюдал за ним молча. Они почти не разговаривали последние дни. Годжо иногда заходил вечером, брал чай, сидел минут десять — и уходил, сославшись на дела. Гето решил, что это из-за Ханно. Из-за того, как Годжо тогда задел его. — Слушай, — Годжо резко замолчал. Улыбка исчезла. — Про то, что случилось неделю назад… Он нервно хохотнул — неловко, почти смущённо. — Короче, я переборщил. Ты не думай, что я специально. Это больше не повторится. Гето смотрел на него спокойно. — Мне не больно. И я не злюсь. После этого он молча оттянул пояс спортивных штанов вниз, оголяя правое бедро. Годжо повернул голову — рефлекторно, забывшись. И замер. — Ой, — выдохнул он. — Ну, я это… давай хоть ужин, вино, свечи, всё как полагается, хе-хе… Он нервно усмехнулся. Смешок вышел сдавленным и быстро затих. Потому что он увидел. Под повязкой, которая отсекала шум мира, он всё ещё различал сгустки энергии. И на бедре Гето, горели тонкие красные линии — не кровь, не воспаление, а остаточная агрессия. Следы чужой ярости, вбитые в человеческую кожу, но так и не погасшие до конца. Каждая линия пульсировала тусклым, грязно-красным — цветом злости, которую вкладывали в каждый порез. Годжо смотрел, и плечи у него закаменели. Гето спокойно натянул пояс обратно. Потянулся к тумбочке и снова взял брошь — просто повертел в пальцах, не глядя на неё. Привычный жест. Чтобы занять руки. — Боль меня никогда не пугала, — сказал он ровно. — Меня пугало только то, что я не понимал, за что. Годжо ничего не ответил. — Когда мне было четырнадцать, моими родителями завладели проклятия, — продолжил Гето, всё так же глядя на брошь. — Я сразу понял, что это уже не они. Чувствовал. Видел. Но остальные ничего не замечали. Он ненадолго замолчал. — Я убил их до того, как они убили бы меня. Годжо сидел неподвижно. — А когда приехала полиция, они не увидели никаких проклятий. Только двух мёртвых людей и меня рядом. Брошь замерла в пальцах. Он положил её на колено. — Так что для всех я просто псих, убивший собственных родителей. За это меня и отправили в колонию. Пакет в руках Годжо тихо хрустнул. — Первый год били часто. Резали, когда провинялся. — Гето коснулся пальцами края броши, провёл по гербу. — Потом всем надоело. Я знал боевые искусства, но против толпы это помогало недолго. Он замолчал на секунду, прижал брошь ладонью к колену. — Там я впервые понял, насколько люди бывают мерзкими, когда уверены, что им ничего за это не будет. Годжо отвёл голову в сторону. — После родителей я начал видеть проклятия всё чаще, — продолжил Гето. — Сначала думал, что схожу с ума. Пытался показать их другим — надо мной смеялись. Потом снова били. Он медленно перевернул брошь в пальцах. — Тогда я начал наблюдать за ними сам. Маленькие проклятия всегда сидели рядом с людьми, которые сильнее всего эмоционировали. Страх, злость, отчаяние… Они будто цеплялись к этому. Высасывали из них. Он помолчал. — А потом я поймал себя на мысли, что хочу эту силу себе. Чтобы защищаться. Чтобы выжить. Он отложил брошь на тумбочку — аккуратно, гербом вверх. — Академия раскопала моё дело через несколько лет. Поняли, что я владею техникой курсара. Когда исполнилось восемнадцать — забрали сюда. И вот я здесь уже месяц. Он помолчал и чуть повёл плечом — почти лениво. — И только тут понял, что, возможно, не был сумасшедшим. Или хотя бы не один такой. Повисла тишина. Не напряжённая — просто без потребности что-то говорить. Годжо сидел, опустив голову, пальцы всё ещё сжимали смятый пакет. Гето смотрел в окно. Годжо медленно поднял руку — он смотрел на неё, не на Гето, — и так же медленно опустил ладонь поверх чужой кисти, лежавшей на столе. Не сжимал, не гладил — просто положил сверху. Ладонь была тёплой и совершенно неподвижной. Гето не отдёрнул руку. Перевёл взгляд на их руки, задержал на секунду. Потом чуть повернул кисть — не чтобы убрать, а чтобы пальцы легли удобнее под чужой ладонью. — Я не знаю, что тут вообще можно сказать, — голос Годжо прозвучал глухо. — Ничего и не надо. —Сугуру, ты не просто псих. Ты, блядь, самый нормальный из всех, кого я знаю. И я не говорю это потому, что пытаюсь тебя поддержать. Просто это правда. Он убрал руку — медленнее, чем обычно, будто нехотя. Гето почувствовал, как у Годжо под ладонью сильно забилось сердце — частые, гулкие удары, которые тот не мог контролировать. — Сугуру… — Годжо встал, отодвинув стул. — Мне надо идти. Он уже шагнул к двери, но обернулся. — Приходи вечером на крышу. Я хочу тебе кое-что показать. Годжо всё-таки повернул голову через плечо. Улыбка появилась снова, но теперь выглядела совсем иначе — тише, без привычной лёгкости. — Что именно? — Увидишь. Он помолчал. А потом добавил уже совсем тихо: — Пожалуйста, приходи. Дверь закрылась. Гето остался сидеть, глядя на место, где только что лежала чужая ладонь. Потом снова взял брошь, покрутил её между пальцами и положил обратно — гербом вверх. После чего откинулся на стену и закрыл глаза.

***

На улице стемнело, когда Гето вышел из комнаты. Коридор был прохладным, лампы горели вполнакала, где-то внизу гудела вентиляция. Он свернул к боковой лестнице — той, которой почти никто не пользовался. Там всегда было темнее и тише. И там, на пролёте между третьим и четвёртым этажами, он услышал плач. Гето остановился. Сначала он даже не понял, откуда звук. Темнота смазывала расстояния. Потом разглядел силуэт — кто-то сидел на холодных ступенях, прижавшись спиной к стене, сгорбившись. Девушка. Она обхватила колени руками, лицо спрятано. Плакала тихо — сцепив зубы, зажимая звук ладонью, чтобы никто не услышал. Но это была не та тишина, которую можно не заметить. Это была истерика, которую она вдавливала внутрь, а та рвалась наружу сквозь пальцы. Гето не знал её. Лица было не разобрать, и он не пытался подойти ближе. Плач затихал на секунду — и снова накатывал, надрывно, тяжело. А потом Гето почувствовал. Не прикосновение. Не звук. Просто внутри вдруг стало тесно. Будто чужое горе просочилось в грудь и устроилось там. Он ощущал её боль не как свою — он ощущал её вместе с ней. Как давит в горле, как режет в глазах, как не хватает воздуха. Он стоял и смотрел на сгорбленную фигуру. В голове сложилась мысль — простая и ясная, как удар. Забрать. Не потому, что плач раздражал. Потому что он чувствовал, как ей больно, и это было невыносимо. Гето не произнёс ни слова. Не двинулся с места. Он просто позволил себе эту мысль — и всё случилось само. Чужой потёк в него. Не сила — боль. Тёплая, влажная, тяжёлая. Она ударила в грудь, поднялась к горлу, обожгла щёки изнутри. Гето почувствовал, как по лицу скользнула слеза. Потом вторая. Он не вздрогнул. Просто стоял в темноте и позволял этому течь сквозь себя. Девушка закашлялась, выдохнула — и затихла. Сидела неподвижно несколько секунд, потом медленно подняла голову. Вытерла лицо рукавом. — Простите, — сказала она тихо, даже не посмотрев в его сторону — просто в темноту перед собой. Поднялась и пошла вниз. Шаги застучали по ступеням, быстро удаляясь. Гето остался стоять. Поднёс пальцы к щеке — влажно. Провёл ладонью по лицу, стирая чужую боль, которая всё ещё жглась изнутри.

***

Гето не помнил, как оказался на крыше. Он просто шёл. Лестница, коридор, ещё лестница — ноги несли сами, туда, где воздух был холоднее и не так давило в груди. Слёзы не останавливались. Он вытирал лицо рукавом, но новые катились сразу — чужие, не его, он не мог их остановить. Дверь на крышу была открыта. Годжо стоял у перил, спиной к входу. На звук шагов не обернулся — просто бросил: — А я уже думал, ты не придёшь. Гето не ответил. Годжо обернулся. Замер на секунду. Подошёл ближе — не быстро, но без колебаний. — Эй. Ты чего? Гето провёл ладонью по лицу, но слёзы всё равно текли. — Там, на лестнице… девушка плакала. Я просто стоял. И почувствовал. — Что? — Её боль. Она пришла ко мне. Я захотел забрать — и оно пошло. В меня. Он наконец поднял взгляд на Годжо. — А теперь не останавливается. Годжо молчал. Просто смотрел на него — и впервые за вечер не пытался шутить, не отводил лица. Потом медленно поднёс ладони к лицу Гето и большими пальцами вытер слёзы — сначала с одной щеки, потом с другой. Движения вышли осторожными, почти невесомыми. Опустил руки и посмотрел на свои пальцы — мокрые. Замер на секунду, будто не знал, что с этим делать. Потом просто вытер их о штанину и снова поднял взгляд на Гето. — Знаешь, что это было? — Понятия не имею. — Твой резонанс, — сказал Годжо. Без улыбки, но и без лекторского тона. — Ты впитал её эмоции. Не специально, но сработало. — Я не просил это уметь. — Ага. Я тоже не просил родиться с этой хернёй на глазах. — Он постучал пальцем по повязке. — Но ты почему-то не убегаешь от меня с криками «монстр». Гето не ответил. Годжо убрал руку от лица и засунул ладони в карманы — привычный жест, чуть ленивый. Он отступил на шаг. — Ладно, хватит стоять тут с таким лицом, будто ты сейчас спрыгнешь с крыши. У меня тут кое-что есть. Годжо достал из кармана телефон и старые проводные наушники. Протянул один Гето. — Помнишь, я обещал тебе плейлист? Гето взял наушник, повертел в пальцах. — Ты по этому меня позвал? — Угу. — Я не уверен, что мне сейчас до музыки. — Сугуру, это не просто музыка. Это терапевтический плейлист от величайшего человека современности. Доверься профессионалу. — Звучит сомнительно. — Очень грубо с твоей стороны. Он включил музыку. Первой заиграла «YKWIM?» — Yot Club. Песня была медленной —тягучая и мечтатильная .Гето стоял молча, глядя на город внизу. Провод между ними слегка натянулся. Ветер путал волосы, холодил мокрые щёки. Когда песня закончилась, Годжо почти сразу включил следующую. На этот раз — «Change Your Mind» — CASTLEBEAT. Она звучала теплее. Песня в которой есть чтото теплое и одинокое одновременно. Гето прикрыл глаза. Слушал. И постепенно начал замечать, что внутри становится легче. Не хорошо. Но тише. Третьей включилась «In My Head» — Bedroom. Песня звучала так, будто была собрана из бессонных ночей, усталых мыслей и вещей, которые так и не получилось сказать вслух. Когда музыка закончилась, Годжо снял наушник. — Ну как? Гето открыл глаза. — Ты наконец-то начал слушать нормальную музыку. Годжо возмущённо выпрямился. — Да ты… — И ещё я перестал плакать, — спокойно добавил Гето. Годжо замолчал. А потом довольно ухмыльнулся. — Значит, сработало. Отлично. Буду брать с тебя деньги за сеансы терапии. Он смотал провод наушников и сунул телефон обратно в карман. Несколько секунд просто смотрел на Гето. Потом чуть отвёл взгляд и уже не так громко добавил: — Я вообще-то планирую и дальше пополнять этот плейлист. Он пожал плечами, будто пытался сделать фразу менее значимой. — Потом подарю тебе, когда закончу. Гето посмотрел на него долгим взглядом. Спокойным. Тёплым. — Хорошо, — сказал он тихо. — Спасибо, Сатору. Годжо застыл. — Чего?.. Гето нахмурился. — Что? — Ты сейчас… Годжо уставился на него так, будто Гето только что сообщил о конце света. — Ты назвал меня по имени. Несколько секунд оба молчали. Потом Гето чуть дёрнул уголком рта. — И? — И?! — Годжо ткнул в него пальцем. — Ты вообще понимаешь, что это впервые? — Не преувеличивай. — Сугуру, я сейчас буквально запомню дату. — А вот это уже звучит странно. — Нет, это звучит исторически важно. Гето тихо фыркнул, качнув головой. После этого он наконец расслабился окончательно.

***

Они спустились вниз почти молча. У двери в коридор Годжо вдруг остановился. — Сугуру. — М? Он обернулся через плечо. — Может, мы поэтому и сработались. Гето вопросительно приподнял бровь. Годжо усмехнулся. — Два бракованных сильнейших. И ушёл дальше по коридору, не дожидаясь ответа. Гето остался стоять у двери. Медленно поднял руку к лицу. Сухо. Потом посмотрел на свои ладони. Где-то внутри всё ещё оставалось что-то чужое — тяжёлое, тёмное. Но теперь оно уже не разрывало его изнутри.