Академия Нулевого Резонанса

Центральный вход наполнялся студентами. Ноябрьский ветер гнал по плитам сухие листья, забивал их в щели между ступенями. Свет уходящего солнца лежал косыми полосами. Над лесом, за барьером, уже сгущалась серая муть. Из учебного корпуса выходили первый и второй курс. Тодо шагал первым — огромный, с вечной ухмылкой, разминая плечи. Чосо держался за ним — бледный, отстранённый, взгляд скользил по лицам. Утахиме на ходу закалывала волосы и что-то негромко бубнила себе под нос. Следом вышли Юта, Маки и Инумаки — прямо с тренировки. У Маки побелели костяшки на рукояти меча. Инумаки поправлял сбившийся шарф. Юта плёлся последним, вытирая пот со лба, в его глазах уже поселилась тревога. У подножия лестницы стояли дозорные, выпускники и сенсеи. Мей Мей опиралась на секиру с видом человека, которого сирена не столько встревожила, сколько отвлекла от скуки. Рядом переминались несколько выпускников — лица жёстче студенческих, движения экономнее. Эти уже работали по всей Японии и прибыли по тревоге из ближайших штаб-квартир. Хайбара вбежал последним, запыхавшийся, с сумкой наперевес. Нашёл глазами Нанами — и широкая улыбка мгновенно разогнала усталость с его лица. — Кенто! Я только с поезда. Что у вас? Нанами едва заметно расслабил плечи: — Проклятие у барьера. Высокий уровень. — Серьёзно? — Хайбара бросил сумку у стены. — А я думал, в Осаке была тяжёлая неделя. Ну ничего, вдвоём справимся. Нанами ничего не ответил, но тень улыбки мелькнула в уголках его губ. Яга вышел на ступени. Панда замер позади, сканируя толпу. Шоко стояла у стены административного корпуса, покручивая незажжённую сигарету. Цепкий взгляд скользил по студентам — она уже прикидывала, сколько мест готовить в лазарете. Она подошла к Годжо и протянула влажную салфетку, чтобы тот вытер кровь на губе и вернулась на ступени. Яга поднял руку. Гул стих. Он развернул карту — большой лист, закреплённый на переносной раме. Но эта карта отличалась от тех, которыми пользовались обычные люди. Здесь лес не был просто пустым пятном. Для постороннего взгляда местность выглядела бы сплошной зелёной массой без дорог и признаков жизни, однако глазами курсанта карта читалась иначе: круглое поле с барьером и академией внутри. К востоку лес обрывался деревнями и пригородами Токио. К западу тянулся непроходимый массив на десятки километров, постепенно переходящий в горы. — Проклятие высокого уровня, — Яга ткнул пальцем у западной границы барьера. — Обнаружено сорок минут назад Гето и Годжо. Движется вдоль барьера по кругу, внутрь не заходит. Это подозрительно. Он обвёл студентов взглядом и коротко распределил задачи. Первая группа — дозорные: рассредоточиться, держать визуальный контакт, в бой не лезть. Вторая — Мей Мей и второй курс: мобильный резерв. Если проклятие попрёт — сдерживать до подхода ударной группы. — Ожидаемая оплата? — уточнила Мей Мей. — Двойная. — Принято. Третья группа — третий курс и Хайбара: западный фланг, дальше всех от барьера. Не дать твари выйти к людям. Четвёртая — первый курс под командованием Нанами: восточный фланг. — Принято. — Панда — патрулировать внутренний периметр. Шоко — лазарет. Яга перевёл взгляд на Годжо и Гето. — Вы — связные. Отслеживаете цель. Годжо видит след, Гето докладывает по рации. Если побежит — преследуете. В бой без приказа не лезть. Он помолчал. — Лес на западе не картографирован. Связь теряется после пяти километров. Глубже — не идти. Это приказ. Вопросов не было. Мей Мей первой двинулась к барьеру, за ней — второкурсники. Остальные потянулись следом. Тодо хлопнул Юту по плечу так, что тот покачнулся: — Не ссы, мелкий Оккоцу. Я сегодня в отличной форме. — И нас заодно не угробь, — бросила Маки. Годжо и Гето задержались. Гето проверил крепление вакидзаси, поправил шарф. Солнце скользнуло по лицу Гето, на мгновение высветив в тёмных глазах тепло и решимость. — Не отставай, — бросил он через плечо. Годжо сунул руки в карманы и двинулся следом, напевая что-то себе под нос.

***

Барьер пропустил их с холодным треском. Лес встал перед ними стеной — тёмный, молчаливый, огромный. Группы расходились быстро: слева мелькнула Мей Мей с второкурсниками, справа — Хайбара, на ходу махнувший Нанами. Тот двигался на восток с первым курсом, и через минуту вокруг не осталось никого. Только стволы, хвоя и дыхание леса. Гето коснулся гарнитуры: — Мы на позиции. Дозор? — Держим визуально. Движется на юго-запад. — Принято. Начинаем обход. Годжо уже смещал восприятие, уходя глубже в резонанс. Сквозь серую пелену леса проступил след — белый, холодный, пустой. Обычно белый означал лёгкость, иногда — уязвимость. Здесь он значил другое: полную изоляцию. Проклятие не ненавидело, не желало, не боялось. — Цель на юго-западе, — доложил Гето. — Медленно, по дуге вдоль барьера. Мей Мей-сан, вы ближе всех. — Идём наперехват. Они двинулись вдоль кромки. След петлял, словно тварь чувствовала облаву. Через несколько минут Гето снова нажал гарнитуру: — Уходит севернее. На вас. — Вижу, — голос Мей Мей стал резче. — Но эта тварь слишком быстрая. — Хайбара-сан, попробуйте зайти с юга. Нанами-сан — восточнее. — Пытаемся, — выдохнул Хайбара. На фоне слышался треск веток и тяжёлое дыхание. — Тут овраги. Мы срезать не успеваем. Лес не давал видеть дальше двадцати шагов. Группы перекрикивались по рации, перестраивались — но тварь каждый раз ускользала. Замирала, меняла направление, растворялась за складками местности. Полчаса спустя солнце заметно осело. Тени вытянулись. Наконец Нанами доложил: — Кольцо сомкнуто. — Видим цель, — подтвердил Гето. Проклятие стояло в низине, заросшей папоротником. Огромное, сгорбленное, руки почти касались земли, чёрные провалы вместо лица. — Сужаемся, — скомандовал Нанами. — Медленно. Годжо боковым зрением ловил фигуры между стволами: Тодо слева, Чосо глубже, Утахиме наготове; справа Маки, Инумаки с приспущенным шарфом, Юта с мерцанием резонанса вокруг пальцев. Впереди — Нанами и Хайбара. Проклятие не двигалось. Круг начал сужаться. И тогда проклятие резко рвануло вперед. Без замаха, без предупреждения. Длинная рука хлестнула вбок — туда, где держала позицию Маки. Меч она подставила, но треск кости перекрыл все звуки. Её отшвырнуло в ствол сосны. — Маки! — голос Юты сорвался. Тварь проломилась сквозь брешь и ушла на запад. — Группа четыре, вывести пострадавшую! — рявкнул Яга в рацию. — Остальным не терять цель! Годжо уже бежал. Гето рядом. — Твою ж.... Всем нам не угнаться за ним, — бросил Годжо. Ветки хлестали по лицу, земля уходила из-под ног, лес смазывался в сплошную тёмную полосу. Гето нажал гарнитуру: — Мы идём по следу и ведём. Остальные — большой дугой с севера и юга. Если окажетесь впереди — ставьте ловушки. — Принято, — спокойно ответила Мей Мей. — Заходим с юга! — отозвался Хайбара. Следующие полчаса слились в один бесконечный бег. Стволы, кусты, овраги, ручьи. Годжо держал след. Гето каждые несколько минут выходил на связь: — Цель северо-запад. Мей Мей-сан? — Теряем время на подъёме. — Хайбара-сан? — Почти— Помехи. Ещё десять минут. Проклятие не сбавляло скорости. — Сатору. — М? — Мы слишком долго бежим. Годжо промолчал. — Чуешь кого из наших? — выдавил Гето, хватая ртом воздух. Годжо попытался уловить чужой резонанс. Ничего. Только лес. Гето снова коснулся гарнитуры: — Мей Мей-сан, обстановка. Тишина. — Хайбара-сан? Белый шум. — Нанами-сан? Ничего. Гето выругался сквозь зубы и достал телефон. Экран мигал. Компас крутился без остановки. — Черт. Мы убежали слишком далеко. Годжо стиснул зубы. Вены вздулись на шее и на лбу, адреналин кипел — бой не закончен, тварь уходит, а он не может её добить. Он не имел права проиграть. Только не сейчас. Только не после того, как оно ударило Маки а перед этим и Сугуру. — Отпустить — не вариант. — Сатору. — Что? — Остановись. Ты сам не свой. Годжо выдохнул. Резко, сухо, как выстрел холостым. В голове пульсировало только одно: Догнать. Добить. Уничтожить. Гето смотрел на него несколько секунд. — Я тоже хочу его завалить. — Голос Гето стал тише и твёрже. — Но мы не знаем, где мы. Дальше — чёрт-те-что .Впереди может быть что угодно… Гето замолчал. Годжо увидел, как его лицо изменилось — на нём появилось то самое выражение, которое Годжо уже научился распознавать. Раздумье. Оценка. Моральная дилемма. — Если впереди есть поселения… — медленно произнёс Гето, — то эта тварь идёт прямо туда. Годжо, не сбавляя темпа, ухмыляется: — Значит, продолжаем? — Это прямое нарушение приказа. — Плевать. Ты со мной или как? Несколько секунд они смотрели друг на друга. Потом Гето коротко кивнул.

***

Лес становился диким. Деревья теснились, ветви сплетались, гася последний свет. Под ногами захрустел щебень — начинался подъём. Склон крутел. След горел ярче — проклятие было все ближе. Еще немного... — Сатору, стой! Но он уже не мог остановиться. Вылетел из-за деревьев на полной скорости — и земля ушла из-под ног. Обрыв. На долю секунды он увидел всё: серое небо, тёмный лес внизу, серебряную ленту реки, острые скалы над водой. Гето вцепился в его форму и дёрнул изо всех сил. Они рухнули на землю в метре от края. Камни с тихим треском посыпались вниз. Годжо лежал на спине, хватая холодный воздух. Гето сидел рядом, сжимая в кулаке край его формы. — Идиот, — выдохнул Гето. Годжо медленно сел. Лес закончился. Они стояли на узком уступе у подножия горы. Внизу шумела река, а небо окончательно затянуло серым. — Где проклятие?.. Годжо напряг восприятие. Белый след, за которым они гнались весь последний час, исчез. Полностью. Ни остатка резонанса. Ни отпечатка. Ничего. — Потеряли, — тихо сказал он. Они сидели на краю обрыва, пытаясь перевести дыхание после почти часового бега. Воздух с хрипом вырывался из лёгких, в груди жгло от холодного ветра. Форма промокла от пота и сырого лесного тумана, липла к спине и рукам. Волосы растрепались и тоже были влажными — пряди прилипали ко лбу и шее. На ладонях и запястьях алели свежие царапины от веток и камней. Такие же тонкие порезы тянулись по шее и скулам; некоторые ещё саднило от пота и ледяного воздуха. У Гето на рукаве темнела грязь после падения у обрыва, а на пальцах всё ещё была зажата ткань формы Годжо. Ветер гулял над рекой, трепал волосы, забирался под расстёгнутые воротники. Где-то далеко за бесконечным лесом осталась академия. Связь молчала. Навигатор не работал. Проклятие исчезло. Начиналась холодная осенняя ночь.

***

Спуск с обрыва вымотал сильнее, чем предполагалось. Камни крошились под подошвами, трава была скользкой, и Годжо дважды едва не полетел кубарем. Гето шёл первым — либо глаза у него лучше, либо ему было просто плевать на риск. У реки Годжо сразу упал на колени и принялся пить, не обращая внимания на холод. Гето присел рядом, зачерпнул ладонями. Воды было много, и это, пожалуй, единственное, что радовало. — Мы срезали через овраги, — сказал Годжо, вытирая рот тыльной стороной ладони. — Следов не осталось. А темно — как в заднице у дьявола. — Восток, — Гето махнул в сторону, которая казалась ему правильной. — Идём на восток. Упрёмся в барьер. — Или в скалу. Или в реку. Или в того, кто нас трахнет. — Ну ты и нытик, Сатору. — Зато живой. — парировал Годжо. — Но выбора особо нет. Почапали. Телефон с компасом сдох окончательно ещё час назад. Они двинулись туда, где, по их общему молчаливому согласию, должен быть восток. Небо над головой темнело, затягивая последние ориентиры. Лес переменился. Деревья стояли так плотно, что плечи задевали кору с обеих сторон. Ветви хлестали по лицу, корни выскакивали из темноты под ноги. Годжо настроил зрение до предела — ноль. Ни эмоций, ни следов, ни даже дохлой птицы. Пустота. Через час Гето остановился. — Это не восток. — С чего ты взял? Гето молча указал на дерево. Старый дуб с раздвоённым стволом, весь в мшистом наросте, который отдалённо напоминал медвежью морду. — Мы проходили мимо него. Полчаса назад. С другой стороны. Годжо прищурился. Мох. Грёбаный мох. Как он не заметил? — Отлично. Пиздец, — он потёр переносицу поверх повязки. — Просто замечательно. — Сядь на попу ровно. —Я спокоен... Нет, я просто в ахуе,— отрезал Годжо. Голос стал жёстче, быстрее. —Я пытаюсь понять, как мы умудрились заблудиться в этом гребаном лесу? — Ты злишься. — А ты нет? Гето не ответил. Просто стоял и смотрел на него. В полумраке его лицо казалось слишком спокойным. Это раздражало ещё больше. — Ладно, — Годжо выдохнул, заставляя себя замедлиться. — Ладно. Кое-что я заметил. Там, на западе. Где мы потеряли то проклятие. Деревья расступаются. Он кивнул в сторону. Гето проследил за его взглядом. В сумерках угадывался пологий склон, переходящий в каменистую крутизну. — Гора, — сказал Годжо. — Поднимемся. Сверху, возможно, увидим огни академии. Или деревни. Или хоть какой-то хренов ориентир. — Это час ходьбы. Может, больше. А солнце почти село. —Я в курсе, Сугуру. Я не идиот. Тишина. Годжо не добавил ни слова, просто стоял, отвернувшись к склону. Он чувствовал взгляд Гето на своей спине — тяжёлый, изучающий. Обычно он бы обернулся, скорчил рожу, сказал что-нибудь дурацкое. Сейчас не хотелось. Гето подождал ещё несколько секунд и шагнул вперёд, обходя Годжо. — Ты бы мог сказать «молодец, Сатору, хорошая идея», — бросил он в спину. — Мог бы, — ответил Гето, не оборачиваясь. — Но не скажу. — Почему? — Потому что идея всё равно дурацкая. — Как и твой характер, — буркнул Годжо, но ускорил шаг.

***

Подъём оказался хуже, чем они думали. Склон не просто крутой — предательский. Земля осыпается под ногами, перемешанная с мелкими камнями и прелой листвой. Ступни скользят — приходится хвататься за стволы, корни, выступы, за всё, что не разваливается под пальцами. Годжо идёт первым, продавливает путь. Гето за ним — дыхание тяжёлое, рваное. Через полчаса у Годжо начинают трястись ноги. Ещё час. Склон выполаживается, деревья расступаются, открывая каменистую вершину. К тому времени, как они выбираются наверх, уже темно. Годжо выпрямляется, упирает руки в бока, оглядывается. Небольшая площадка, несколько чахлых сосен, валун — как сломанный зуб. Ветер здесь злее, холод пробирает до костей. А внизу… Внизу только лес. Бесконечный, тёмный, во все стороны. Ни огней, ни просветов. Ни единого признака жизни. Море крон уходит в темноту, сливаясь с горизонтом, и тот уже почти невозможно отличить от неба. Гето подходит ближе. Голос ровный, но в нём слышится напряжение — та самая усталость, которую Годжо слишком хорошо узнаёт. Предел. — Отличный выбор, Сатору. Подняться сюда. Правда, гениальный. — Блять, я думал, отсюда хоть что-то будет видно. — Что именно? Темноту? Мы её и так прекрасно видим. — Не начинай. — Я и не начинаю, — Гето смахивает с лица прилипшую ветку. — Полтора часа подъёма. Холод. Мы не понимаем, где находимся. Проклятие потеряли. И всё, что открывается с этой “смотровой площадки”, — это как мир становится ещё темнее. — Я пытался найти выход. — Восток? Барьер? Хоть какое-то ориентирование? Ты вообще представляешь, где мы? Годжо резко разворачивается к нему. Слишком резко. — А ты хочешь тут сдохнуть? — Я хочу, чтобы мы включили мозги. А не лезли на каждую высотку. — Я пытаюсь нас спасти! — Мы не тонем. Мы просто потерялись, Сатору. На секунду между ними повисает тишина. Ветер рвёт волосы, вытягивает остатки тепла из одежды. Они стоят напротив друг друга — слишком близко и одновременно слишком далеко. Дышат тяжело уже не от подъёма, а от злости и усталости, которые копились слишком долго и наконец прорвались наружу. А потом Годжо замечает. Гето дрожит. Не сильно. Едва заметно — мелкая дрожь, которую он пытается подавить. Пальцы, сжимающие край шарфа, побелели. Губы бледнее обычного. И Годжо вдруг вспоминает: ноябрь, температура падает, они на вершине без нормальной одежды. Злость схлынывает. Сразу. Как будто выключили. — Ты замёрз. — Спасибо, не заметил. — Ты дрожишь. — Это от восторга. От твоей гениальной идеи. Гето отворачивается, смотрит на лес внизу. Молчит. Годжо подходит ближе — не вплотную, но достаточно, чтобы чувствовать холод, исходящий от его плеча. — Прости. Гето моргает: — Что? — Прости. Я не знаю, как нам выбраться. Не знаю, где мы. Сильнейший, блядь. Ни хрена не знаю. Боюсь, что ты замёрзнешь из-за меня. Гето смотрит на него. Долго. В полумраке глаза блестят — то ли отсвет неба, то ли что-то ещё. А потом издаёт звук — не смех, но близко. — Не замёрзну. Шарф твой спасает. — Он не спасает. — Спасает. — Сугуру. — Спускаемся. — Сейчас? В темноте? — Да. Пока я не передумал. — А потом? — Потом яму найдём. Переждём. Годжо кивает. Ветер снова бьёт в лицо — холод лезет под форму, под рубашку, к самой коже. — Сугуру. — М? — Больше никаких гор. Гето смотрит на него. Тень от валуна ложится на половину лица. Голос становится чуть тише, когда он отвечает: — Обещаешь? — Обещаю. — Тогда пошли.

***

Спуск оказался хуже подъёма. Темнота жрёт опоры — каждый шаг вслепую. Годжо скользнул раз — Гето поймал за рукав. Второй — сам вцепился в корень, удержался. Ноги гудят, холод лезет под кожу, заставляет мышцы каменеть. — Как же холодно. — Годжо выдыхает в темноту, пар смешивается с воздухом. — Интересно, сколько сейчас градусов? — Понятия не имею. — Гето трёт пальцы, давит, пытается вернуть хоть какое-то тепло. — Но по тому, как я их чувствую — ближе к нулю, если повезло. Годжо выругивается сквозь зубы. Ноябрьская ночь в лесу. Без костра, без палатки, без спальников. Даже для курсара это пиздец. — Нам нужно найти укрытие, — сказал Гето. — Срочно. Они двинулись вдоль подножия горы, вглядываясь в темноту. Глаза Годжо, даже сквозь повязку, различали контуры деревьев и камней — но ничего похожего на пещеру или яму не было. Гето остановился. — Смотри. Впереди, среди деревьев, темнели какие-то очертания. Слишком прямые для природных. Слишком геометричные. — Что это? — Не знаю. Они подошли ближе — и оказались среди руин. Это были остатки каменных зданий. Несколько стен, сложенных из грубого камня. Фундаменты, заросшие мхом и кустарником. Обвалившаяся крыша, лежащая на земле тяжёлыми балками. И много, очень много плит — расколотых, заросших, но явно рукотворных. — Похоже на то что здесь был посёлок, — тихо сказал Гето. — Небольшой. Домов десять. — Давно? — Ага. Смотри — камень крошится. Мох в трещинах — ему лет десять, не меньше. Может, больше. Годжо прошёл между руин. Ветер здесь был тише — стены защищали. И было сухо — старые камни удерживали остатки дневного тепла. — Здесь можно переночевать, — сказал он. — Да. Но нужен огонь. — Сухие ветви? — Искать. — Гето уже двигался между руин, вглядываясь в темноту. — Под крышей. Там, куда не попадал дождь. Годжо шарит с другой стороны. Света нет — руки скользят по земле, натыкаются на мокрый мох, на гнилые щепки. Потом — сухое. Под обвалившейся балкой лежат ветки. Старые, ломкие. Не мокрые. Через несколько минут они собрали небольшую кучу веток в центре одного из наименее разрушенных зданий. Три стены и часть крыши давали достаточно укрытия. Гето высек огонь — крошечная зажигалка, которую он носил с собой неизвестно зачем, но которая теперь казалась чудом. Пламя занялось не сразу — ветви были сухими, но холодными, — но в конце концов разгорелось, и маленький костёр осветил стены, тени, лица. Они сидели у костра. Вокруг шумел лес — теперь, когда они остановились, Годжо слышал его яснее: ветер в кронах, далёкий крик ночной птицы, шорох осыпающейся листвы. — Надо осмотреть руины, — сказал Гето, поднимаясь. — Вдруг найдём что-то полезное. Ткань, старые доски — что угодно, чем можно укрыться. — Я здесь, — Годжо махнул рукой. — Ты туда. Гето кивает, уходит в темноту. Годжо остаётся один. Смотрит на огонь. Думает. Утро начиналось нормально: завтрак в академии, Гето заваривал свой дурацкий чай с сушёными яблоками. А теперь они сидят в руинах, и где-то в темноте бродит проклятие, которое они не смогли убить. Шаги Гето он слышит через несколько минут. Быстрые — быстрее обычного. — Сатору. Годжо встаёт. — Что? Гето выходит на свет. Лицо напряжённое, не испуганное — другое. — Смотри. Протягивает ветку. Обычную, сухую. Гето переворачивает её — и Годжо видит плиту, которую ветка закрывала. Плоскую, расколотую. На ней — линии. Узор. Символ. Сплетённые ветви. В центре — знак. — Такой же, как на броши, герб клана Минамото, — Гето почти шепчет. — И он тут не один. Десятки. Почти на каждом здании. — Думаешь, это здесь их уничтожили? Гето садится. Годжо опускается на корточки рядом. — Не знаю. Но надо рассказать Яге. Он просил сказать, если найду что-то о них. Они сидели у костра. Огонь трещал. Символ Минамото на плите смотрел на них из темноты. А где-то далеко, в глубине леса, выл ветер — долгий, низкий, почти человеческий. — Завтра, — сказал Годжо. — Завтра мы осмотрим всё. Гето кивает. Подбрасывает ветку в костёр, поправляет шарф. — Ты как? — Замёрз. Но живой. — Иди ближе к огню. — Я и так близко. — Ближе ко мне. Гето замирает на секунду. Смотрит на огонь. Потом медленно поворачивается к Годжо. В свете костра лицо усталое, но глаза блестят — не только от пламени. Чем-то другим. Тем, что Годжо видит впервые. Не настороженность, не недоверие. Тихая, почти благодарность. Сейчас, в этих руинах, в этом холоде, рядом с этим человеком, он не сильнейший курсар. Он просто Сатору. Страшно, правильно и непонятно. Он подбросил ещё ветку в костёр. — Спи, — сказал он. — Я подежурю. — Мы дежурим по очереди. — Хорошо. Тогда ты первый спишь. — Сатору... — Все нормально,  я не настолько устал. — Годжо улыбнулся. Гето вздохнул, но спорить не стал.

***

Костёр догорал. Годжо смотрел на угли, подёрнутые серым пеплом, и думал о том, что надо бы подбросить ещё веток. Но веток больше не было — они собрали всё, что нашли в радиусе двадцати шагов. А вставать не хотелось. Не потому, что он устал — хотя устал зверски, мышцы ныли после горы, спина замёрзла даже через куртку. Потому что на его плече спал Гето. Это произошло само собой. Сидели у огня, плечо к плечу, делили шарф который теперь был обмотан вокруг них обоих, соединяя в одно неуклюжее целое. Гето говорил что-то о руинах, о гербе Минамото, о том, что завтра надо осмотреть всё при свете. Потом голос стал тише, слова — медленнее, и в какой-то момент он просто замолчал. Годжо не сразу понял, что Гето уснул. Понял только когда почувствовал, как его голова опускается на плечо — тяжело, доверчиво, будто это было самым естественным движением в мире. Он замер. Не от неожиданности — от странного, острого чувства, которое пронзило его насквозь. Будто всё, что было до этого — бой, погоня, гора, холод, злость — отступило на второй план, а в фокусе осталось только это: тепло чужого дыхания на своей шее и тяжесть головы на своём плече. Он не двигался. Боялся разбудить. А потом медленно, очень медленно поднёс руку к лицу. Пальцы нащупали край повязки — ткань, влажную от пота и ночной сырости. Он носил её так долго, что забыл, каково это — видеть мир без неё. Не через фильтр, не сквозь ткань. Просто видеть. Годжо снял повязку. В лицо ударил слабый свет догорающего костра — и мир стал другим. Не ярче — острее. Каждая тень обрела глубину, каждый уголёк — живое малиновое нутро. Он моргнул, привыкая. Он фактически никогда не снимает повязку при посторонних. Даже в академии, даже в душевой он делал это быстро, не глядя в глаза никому. Не потому, что стеснялся. Потому что его глаза — они были слишком… чужими. Слишком чуствительными. Теперь он сидел здесь, в руинах, посреди леса, с Гето на плече, и смотрел на угли. Его собственные глаза — влажные после долгого времени под тканью, но уже привыкшие. Цвета неба, голубые — холодные, почти белые у зрачка, с тёмной каймой, делающей взгляд более выразительным. В них отражался огонь — и казалось, что внутри Годжо тоже что-то горит. Ресницы белые, длинные — на их фоне глаза казались ещё ярче. Лицо без повязки выглядело… неожиданно уязвимым. Острые скулы, губы, чуть припухшие от холода , — и этот взгляд, который всегда пугал других. Слишком пристальный, слишком глубокий. Будто он видел не просто лицо, а всё, что спрятано под ним. Гето спал, не зная, что сейчас происходит. Не зная, что Годжо впервые смотрит на него без преграды. Сатору повернул голову — медленно, чтобы не потревожить. Гето спал, прислонившись к нему, и в свете угасающего костра его лицо было открытым и беззащитным. Годжо смотрел — и не мог отвести взгляд. Теперь он видел всё иначе. Не как сильнейший. Как Сатору. Волосы, обычно собранные в пучок, растрепались за день. Тёмные пряди падали на лоб, на висок, одна — на щёку. Годжо заметил, что у корней они чуть светлее — не седина, а естественный оттенок, будто солнце когда-то выжгло их, а потом они отросли заново. Заметил, как одна прядь зацепилась за край шарфа и слегка подрагивает в такт дыханию. Брови — тёмные, чёткие, но сейчас не сведённые в привычной сосредоточенности, а расслабленные. Во сне Гето выглядел ещё моложе. Спокойнее. Исчезла та постоянная настороженность, которая была в нём всегда — в каждом движении, в каждом взгляде. Сейчас он был просто человеком. Просто Сугуру. Ресницы у него были длинными. Годжо никогда раньше этого не замечал. Они отбрасывали крошечные тени на скулы, и эти тени дрожали, когда Гето видел сны. Скулы — острые, чётко очерченные, с той особой жёсткостью, которая делала его лицо таким выразительным в бою и таким замкнутым в покое. Годжо проследил взглядом линию скулы до подбородка — твёрдого, но не тяжёлого, с едва заметной ямкой, которую он раньше не видел. Губы. Чуть приоткрытые, бледнее обычного — холод давал о себе знать. Нижняя губа чуть полнее верхней, и на ней, сбоку, темнела микроскопическая трещинка — след ветра, который обжигал лицо на вершине. Годжо смотрел на эти губы и чувствовал, как внутри что-то сжимается. Не живот. Выше. В груди. Там, где по учебникам должно быть сердце. Сердце сильнейшего. И вдруг он понял, что наклоняется. Не осознанно. Тело двигалось само — медленно, почти невесомо, будто он боялся спугнуть не Гето, а себя. Лицо Гето становилось ближе. Ближе. Ближе. Годжо чувствовал его дыхание — слабое, тёплое, пахнущее чаем, который они пили утром. Тепло его кожи. Видел каждую пору, каждую неровность, каждый шрам. У левого виска — тонкая белая полоска от удара. У правого уголка губ — крошечная родинка, которую он никогда раньше не замечал, потому что никогда не был так близко. Их губы почти соприкоснулись. Годжо замер. "Что я делаю?" Холодная волна осознания ударила в грудь. Он застыл в сантиметре от губ Гето, чувствуя его дыхание на своей коже, чувствуя, как собственное сердце колотится так, что его слышно на весь лес. "Что я делаю? Он спит. Он доверился мне. А я…" Не мог закончить мысль. Не мог найти слов. Это не было влечением — или не только им. То, что он чувствовал в душевой в Ханно, было простым и понятным: срыв, желание, физическое, грубое, которое можно подавить или избыть. Сейчас — иначе. Сейчас он хотел не просто коснуться. Он хотел… "Я хочу, чтобы он был рядом." "Я хочу слышать его голос. Даже когда он меня ругает. Даже когда называет идиотом." "Я хочу, чтобы он носил мой шарф. Всегда." "Я хочу…" Отстранился — резко. Гето не проснулся. Дыхание осталось ровным, ресницы дрогнули, но не поднялись. Он продолжал спать — тёплый, живой, настоящий. В свете догорающего костра. В руинах мёртвого посёлка. Посреди леса, который они не могли покинуть. Годжо смотрел на него. Смотрел и не мог отвести взгляд. "Неужели…" Прикрыл глаза. Выдохнул. Медленно. Как будто от этого выдоха зависело всё. "Неужели я влюбился." "В Сугуру Гето." Слова не прозвучали даже в мыслях. Они просто встали на место — как деталь пазла, которую ты держал в руках уже час и наконец понял, куда её вставить. Картинка сложилась. Годжо открыл глаза. Огонь почти погас. Только один уголёк ещё мерцал малиновым, роняя искры. В темноте черты Гето стали мягче, размытее, и Годжо всё ещё смотрел на него. Он не знал, что с этим делать. Не знал, что будет завтра — когда Гето проснётся, посмотрит на него своими спокойными тёмными глазами, спросит что-то будничное, а он не сможет ответить, потому что будет помнить этот момент. Не знал, как скрывать это — то, что теперь пульсировало внутри, как второй резонанс, и было так же неконтролируемо. Не знал, что будет, когда они вернутся в академию — если вернутся, — и всё станет прежним, кроме него самого. Но одно он знал точно. Впервые в жизни — впервые с тех пор, как родители оставили его в академии и исчезли, впервые с тех пор, как он понял, что сильнейший всегда один, — впервые ему было всё равно, что будет завтра. Потому что сейчас, в эту минуту, Сугуру Гето спал у него на плече. Доверяя ему. Согревая его. Годжо поправил шарф — осторожно, чтобы не разбудить, укрывая Гето потеплее. Потом нащупал повязку снова надев её. Он откинулся спиной к холодной каменной стене, чувствуя тяжесть чужой головы на своём плече, и закрыл глаза. Не для того, чтобы уснуть. Для того, чтобы запомнить этот момент навсегда.