Академия Нулевого Резонанса

Первым проснулся Сугуру — не от холода, не от света, а от звука. В каких-то сантиметрах от его уха раздавался храп, в котором смешалось всё сразу: медвежий рык, скрежет несмазанных петель и отчаянная попытка завести мотор в сорокаградусный мороз. Гето открыл глаза и увидел прямо перед собой Сатору Годжо, который спал, уткнувшись носом в его плечо. В повязке. С приоткрытым ртом. Белые волосы торчали во все стороны и напоминали воронье гнездо — не хватало только веточек и пары яиц. Одна рука Сатору была неловко подвернута под собственное тело, а вторая лежала на ладони Гето. Их пальцы оказались переплетены. Гето моргнул, перевёл взгляд с их рук на спящего Годжо, потом снова на руки, но так и не смог вспомнить, как это вышло. Ночью они сидели у костра, делили один шарф на двоих, говорили о какой-то ерунде — и в какой-то момент Сатору, засыпая, просто взял его за руку. Или он сам взял. Теперь уже не разобрать, да и не важно. — С тобой совершенно невозможно спать, — прошептал Гето одними губами, даже не надеясь, что его услышат. — Как человек вообще может издавать такие звуки? Годжо всхрапнул особенно громко, будто специально подтверждая его слова. Гето попытался осторожно высвободить пальцы, но Сатору во сне сжал ладонь крепче, и пришлось вытягивать руку по одному пальцу, замирая после каждого движения. Когда последний палец скользнул наружу, Годжо нахмурился, что-то невнятно пробормотал и потянулся обратно — инстинктивно, как ребёнок, который ищет тепло, — но не нашёл, перевернулся на другой бок и захрапел с новой силой. На ладони Гето остались слабые красноватые полоски от чужих пальцев. Он посмотрел на них, потом на спящего, потом снова на свою руку. Шарф, которым они укрывались вместе, сполз с плеча Сугуру на холодные камни. Гето поднял его, отряхнул от пыли и поймал себя на том, что рассматривает Годжо слишком долго: острые скулы, бледная кожа, дурацкая повязка которая закрывает глаза даже во сне. Гето вздохнул, накрыл его шарфом, аккуратно подоткнув край у плеча, а потом, помедлив секунду, поправил одну белобрысую прядь, которая лезла Сатору в нос и мешала дышать. — Спи, — сказал он тихо, ни к кому не обращаясь. — Я осмотрюсь. Он выбрался из их ночного убежища и замер на пороге, щурясь от дневного света, который показался ослепительным после темноты. При свете дня это место оказалось полуразрушенной каменной постройкой — то ли остатками древнего дома, то ли склепом, который время превратило в груду камней с намёком на былую форму. Серое небо висело низко, холодный воздух был неподвижен и пах сыростью, мокрым камнем и чем-то отдалённо горелым, будто здесь давным-давно жгли костры. Где-то за стенами шумел лес, но внутри руин было почти тихо — только собственное дыхание вырывалось изо рта белым паром да под ногами хрустел мелкий битый камень, который невозможно было не замечать. Гето поёжился, потёр плечи ладонями и понял, что пальцы слушаются плохо — слишком холодно, слишком рано, слишком долго спали на голых камнях. Он пошёл осматриваться. Теперь, когда темнота больше не прятала детали, руины читались иначе: несколько построек, соединённых полуразрушенными переходами, каменные плиты с родовыми символами Минамото на стенах и колоннах. Гето провёл пальцем по одному из знаков — под подушечками осталась мелкая каменная крошка, а сам символ оказался стёрт почти до гладкости, будто его целенаправленно затирали. Или время. Слова Яги всплыли в голове сами собой: «Клан Минамото умели хранить тайны. Они умели прятать знания». Если это и правда было их место, если эти руины хранят что-то, чего они не заметили ночью в темноте, — это что-то могло остаться здесь до сих пор. Гето свернул в узкий проход между двумя стенами. Крыша здесь частично уцелела, и свет падал только через тонкую щель, пересекая каменный пол наискось — полоса жёлтого на сером. Он прошёл до конца, вернулся обратно, потом снова прошёл, потому что что-то не давало покоя. Пол в этом проходе был вытоптан глубже, чем в других местах, словно кто-то ходил здесь в полной темноте сотни раз, не зажигая огня и не глядя под ноги. Гето остановился, закрыл глаза и прислушался к себе. Резонанс слабо зафонил где-то внизу — как старый приёмник, который поймал далёкую, едва различимую волну. Слабый отклик емоциональной энергии. И шёл он не от стен. От пола. Гето опустился на корточки и начал ощупывать плиты. Камень был холодным, шершавым, покрытым тонким слоем пыли, но одна плита, в самом углу, почти скрытая тенью, отличалась по текстуре. Слишком ровные края для старого, необработанного камня. Слишком плотная стыковка. Он провёл ладонью по поверхности и нашёл едва заметный зазор. Надавил на центр. Плита ушла вниз на пару миллиметров — без скрежета, без хруста, без всякой магии. Просто идеально подогнанный механизм, который пролежал здесь десятилетия и всё ещё работал. Он надавил сильнее, и плита мягко отошла в сторону, открывая узкую, совершенно тёмную нишу. Внутри лежала металлическая пластина. Не ржавая, не тронутая временем — сплав явно делали на века. Размером с ладонь, с оплавленными, неровными краями: её пытались уничтожить, бросить в огонь, но то ли времени не хватило, то ли металл оказался прочнее пламени. Она была тёплой на ощупь — или просто показалось, потому что пальцы совсем замёрзли. Гето поднёс пластину к свету. Гравировка. Чёткая, глубокая, сделанная рукой, которая не торопилась и не ошибалась. Он сжал пластину в кулаке — острые оплавленные края неприятно впились в ладонь, — выдохнул облачко пара в холодный воздух и начал читать.

***

Сатору проснулся от холода — такого липкого и противного, который забирается под одежду и высасывает тепло из костей. Он лежал один, скрючившись на голых камнях, и несколько секунд просто моргал, пытаясь понять, где находится и почему его плечо стало таким дурацки холодным. Потом нащупал повязку на глазах, убедился, что она на месте, и резко сел. — Сугуру? Никого. Он огляделся. Пусто. Костёр погас окончательно, только слабый запах дыма напоминал о том, что они здесь вообще ночевали. Никаких следов Гето, кроме смятого места на камнях — вмятины на мхе и пыли, где тот сидел, привалившись к стене. Сердце сжалось быстрее, чем мозг успел подумать хоть что-то осмысленное. — Сугуру! — позвал он громче, и голос эхом ударился о каменные стены. Тишина. Только где-то далеко за пределами руин шумел лес, равнодушный и огромный. Годжо вскочил, поскользнувшись на мелком камне, и замер, прикрыв глаза, чтобы лучше слышать — не ушами, а тем внутренним чутьём, которое никогда его не подводило. Резонанс Гето отозвался где-то рядом — слабый, спокойный, знакомый до дрожи, до боли в груди. Живой. Не ранен. Сатору выдохнул, и только сейчас заметил, что задерживал дыхание. Он быстро зашагал по руинам, сворачивая в узкие проходы, перепрыгивая через упавшие камни, и нашёл его в боковой галерее, куда с трудом пробивался утренний свет. Гето сидел на корточках перед открытой нишей в полу — крышка тайника была аккуратно сдвинута в сторону, — и держал в руках что-то металлическое, тёмное, размером с ладонь. — Доброе утро, — выдохнул Годжо, подходя ближе и стараясь, чтобы голос звучал ровно, а не так, как хотелось — срывающимся и слишком громким. — Ты в порядке? Гето даже не обернулся. Сидел, вглядываясь в пластину, и его плечи были напряжены так, будто он нёс на них что-то тяжёлое и невидимое. — Доброе, — ответил он рассеянно, не поднимая головы. — Выспался? — Я проснулся, а тебя нет. — Годжо услышал в собственном голосе нотку обиды, которую не успел спрятать, и мысленно выругался. — Думал, случилось что-то. Гето наконец повернул голову и посмотрел на него — спокойно, чуть устало, но без удивления. — Со мной всё в порядке. Я просто не мог больше сидеть на месте. Годжо хотел сказать что-то ещё — например, что можно было разбудить, или просто крикнуть перед уходом, — но слова застряли в горле, когда он посмотрел на Гето внимательнее. На то, как тот сидел — сосредоточенный, сжатый, как пружина. На пальцы, которые крепко сжимали металлическую пластину, так что побелели костяшки. На лицо, освещённое серым утренним светом, который не красил никого, но почему-то делал черты Гето острее, а тени под глазами — глубже. Морщинка между бровей стала глубже обычного. Губы чуть суше, чем вчера — холод и усталость давали о себе знать. — Что это? — спросил он, кивая на пластину. Гето наконец повернулся к нему всем телом. В его глазах было что-то новое — не тревога, нет, что-то более сложное. Смесь волнения и торжества исследователя, который нашёл то, что искал, и теперь не знает, радоваться или бояться. — Я нашёл тайник, — сказал он. — Здесь, в полу. Плита была так хорошо подогнана, что я чуть не прошёл мимо — если бы не резонанс, который едва уловимо фонил из-под камней, я бы никогда её не заметил. Он протянул пластину Годжо. — Читай. Годжо взял металлический обломок — тот оказался тяжелее, чем он ожидал, и тёплым от пальцев Гето, — и поднёс к глазам, щурясь через повязку. Строчки были выгравированы чётко, глубоко, но некоторые слова оплавились или стёрлись почти до гладкости, будто пластину пытались уничтожить огнём, но не до конца. Он читал вслух, медленно, проговаривая каждое слово, чтобы дать себе время подумать: «...Основатель не остановится. Проект не завершён. Им нужна наша...... Мы отказались. Они будут искать других. Ищите под...... Только не в одиночку...» Дальше текст обрывался. Оплавленный край, неровный и острый, резал палец, когда Годжо провёл по нему большим пальцем. Он опустил пластину и несколько секунд просто сидел молча, глядя на неё. Где-то далеко шумел лес — ровно, бесконечно, как дышит огромное живое существо. — «Основатель», — повторил Годжо, пробуя слово на вкус. — Кто это может быть? Глава их клана? — Не знаю, — ответил Гето, и в его голосе впервые за утро проскользнуло что-то похожее на неуверенность. — Но это звучит… — он запнулся, подбирая слово. — Опасно. Слишком масштабно. Годжо перечитал пластину про себя, водя пальцем по строчкам. «Проект не завершён». «Им нужна наша...» «Ищите под...» Слишком много пробелов. Слишком много вопросов. — Это может быть связано с той пластиной, которая выпала из вчерашнего проклятия? — спросил он, и его голос прозвучал жёстче, чем он хотел. — Не нравится мне это. Он посмотрел на Гето и увидел, как тот слегка кивнул, соглашаясь. Гето стоял, привалившись спиной к холодной стене, и выглядел так, будто внутри него шла сложная, невидимая работа: лоб напряжён, челюсть сжата — но не от злости, а от сосредоточенности, от попытки сложить кусочки мозаики, которые никак не хотели совпадать. Гето сопоставлял факты, искал логику в том, что логике не поддавалось, и это было одновременно восхитительно и немного страшно. — Мы расскажем Яге, — сказал Годжо после паузы и осторожно коснулся плеча Гето — легко, почти невесомо, чтобы не давить, просто чтобы напомнить: я здесь. — Всё, что нашли. Потому что лезть в такое в одиночку — идиотизм. Гето посмотрел на его руку, потом на лицо. — Да, — сказал он, убирая пластину во внутренний карман куртки, туда, поближе к телу. — Но сначала выберемся отсюда. Годжо чуть наклонился, заглядывая ему в лицо, и улыбнулся — той самой улыбкой, которую приберегал для моментов, когда нужно разрядить обстановку, но которая иногда получалась слишком искренней. — Ты молодец, — сказал он просто. — Нашёл то, что я бы точно пропустил. Я бы ещё час перебирал камни и ныл, что хочу есть. Гето фыркнул — коротко, почти беззвучно, но уголки его губ дрогнули. — У меня просто было время, пока ты издавал звуки, похожие на агонию умирающего дикого кабана. — Я не издавал таких звуков! Вы все сговорились! — возмутился Годжо, но в груди разливалось что-то тёплое и тягучее, похожее на жидкий мёд. От того, что Гето ворчит — значит, он в порядке, значит, ничего страшного не случилось, значит, можно выдохнуть. — Пошли, — сказал Гето, поднимаясь и отряхивая ладони от каменной пыли. — Нас наверняка уже ищут. Яга, наверное, отправила поисковый отряд. — Найдут. — Годжо встал следом и потянулся, хрустнув спиной. — Яга нас из-под земли достанет.

***

Они вышли из руин, когда солнце уже начинало подниматься над верхушками деревьев. Лес стоял всё тот же: тёмный, молчаливый, огромный. Но теперь у них хотя бы был дневной свет, а значит — можно было не бояться пропустить что-то важное. Гето остановился у входа, обвёл взглядом руины — внимательно, с каким-то собственническим выражением, будто пытался запечатлеть каждую трещину в камне, каждый сломанный угол. — Надо запомнить где находиться это место. На всякий случай. — Думаешь, мы сюда ещё вернёмся? — Годжо поправил повязку и скривился. — Я так не думаю. С меня хватит этого гостеприимства. — Если здесь есть другие тайники, нужно их найти, — ответил Гето спокойно. Годжо посмотрел на него, на это знакомое, родное упрямство, на тени под глазами и сжатые губы, и вздохнул — тяжело, театрально, так, чтобы Гето точно услышал, как ему всё это надоело. — Ладно, мистер детектив, — сказал он, ухмыляясь. — Тогда оставим метки. Но, боже, если ты меня сюда притащишь снова, я заставлю тебя нести меня на закорках. — Договорились, — ответил Гето, и в его голосе впервые за всё утро мелькнуло что-то похожее на улыбку.

***

Лес был чужим и древним — из тех мест, куда человек заходит только по ошибке или отчаянию. Ни троп, ни следов: только мох, папоротник и бесконечные голые стволы, уходящие в серое, низкое небо. Под ногами хрустел иней, который к полудню так и не растаял — холод стоял такой, что пар от дыхания повисал в воздухе плотными белыми облаками и не спешил рассеиваться. — Мы точно идём в правильном направлении? — спросил Годжо, оглядываясь на стволы, которые все выглядели одинаково. — Точно. — Гето указал на ближайшее дерево покрытое мхом. — Видишь? Мох почти всегда растёт с северной стороны. Значит, восток там. — Откуда ты это знаешь? — Выживание. Базовая подготовка. — Меня не учили. — Сатору, про это буквально недавно рассказывал Нанами. А ты сидел рядом и ковырял парту ручкой. Годжо фыркнул, но спорить не стал — потому что это была чистая правда. Гето покачал головой и пошёл первым, прокладывая путь сквозь папоротник, который местами достигал пояса. Годжо двинулся следом, стараясь не отставать и одновременно не наступать Гето на пятки. Первый час они шли молча — лес не располагал к разговорам. Он был слишком старым и слишком внимательным, будто слушал каждое их слово. Годжо иногда поглядывал на Гето — тот двигался впереди, раздвигая ветки длинными пальцами, и делал это с какой-то особой, экономной грацией, без единого лишнего движения. Не показной — просто привычной, въевшейся в мышцы. Сатору поймал себя на том, что смотрит, как тот перешагивает через корни: легко, почти бесшумно, будто лес был его родной стихией, а он — бродягой, который сотни раз ходил по таким же тропам. Гето делал зарубки на стволах — неглубокие, незаметные для случайного взгляда, но понятные тому, кто знает, что искать. Три короткие линии под углом, похожие на птицу в полёте. Они повторяли эти знаки каждые двести-триста метров, и Годжо заметил, что расстояние между метками было почти идеальным — Гето считал шаги, даже не показывая вида. — Как думаешь, сколько мы от Академии? — спросил он, вырезая очередную зарубку на коре. — Километров сорок. Может, тридцать пять. — Годжо прищурился, пытаясь прикинуть. — Мы вчера бежали как ошпаренные, я не считал. Прошёл ещё час. Лес не становился реже, небо — светлее. Годжо споткнулся о корень, спрятавшийся под слоем мокрой листвы, и едва не полетел носом в папоротник, но Гето поймал его за локоть — крепко, без лишней силы, просто раз — и рывок назад. — Ты какой-то тихий, — заметил он, не глядя на него. — Я всегда тихий. И вообще я идеальный парень. Гето покосился на него — коротко, внимательно, по-своему — и ничего не сказал. Сатору действительно молчал большую часть пути — не потому, что нечего было сказать, а потому, что в голове крутилось слишком много. Вчерашняя ночь. Сегодняшнее утро. Пустота на плече, когда он проснулся. Как поправить всё это? Как спросить? Да и что вообще с этим делать, если ответ окажется не тем, что он хочет услышать? Он смотрел, как Гето щурится на солнце, которое изредка пробивалось сквозь голые ветки — такое бледное, почти не греющее и думал о том, что ещё месяц назад он не замечал таких мелочей. Что ещё месяц назад он вообще не знал, кто такой Сугуру Гето. А теперь этот человек шёл рядом с ним через лес, в холоде, в неизвестности и не жаловался. Делил шарф. Делил усталость. Делил тишину. Прошло ещё около часа. Солнце перевалило за полдень, но теплее не стало — только свет изменился, стал более желтым, более плоским. Лес не заканчивался — он просто продолжался, ровный и бесконечный, как дни, которые тянутся слишком долго. Чтобы как-то скрасить путь, Годжо начал считать белок — и через полчаса сбился на седьмой, потому что одна «белка» оказалась шишкой, упавшей с ветки. — Мне показалось, — сказал он мрачно. — У неё был пушистый хвост. — У шишки? — У тени от шишки. Гето вздохнул с таким видом, будто нёс на плечах всю тяжесть мира и этого дурака в придачу. — Сатору, если мы хотим выбраться до темноты, нужно идти быстрее. — А если я хочу, чтобы мои ноги не отвалились? — Тогда мы переночуем ещё одну ночь в лесу. — Ты монстр. Они сохранили прежний темп — ни быстрее, ни медленнее, — и продолжили препираться просто для того, чтобы не молчать. Спорили о том, какой гриб можно есть, а какой нельзя, о том, кто громче храпит, и о том, почему у Гето в карманах нашлись три запасные заколки для волос, а у Годжо — только пустая пачка от печенья и один носок. Потом Годжо начал насвистывать мелодию из старой игры — ту самую, из восьмибитной эпохи, которую никто уже не помнит, — и Гето, к собственному удивлению, узнал её. — Это же уровень с призраками, — сказал он, даже не оборачиваясь. — Третий. Там была вода. — Ты серьёзно? — Годжо даже остановился на секунду. — Ты знаешь эту игру? — Я прошёл её два раза. На все секреты. — Врёшь. — На втором уровне есть скрытый проход за водопадом. Там лежит меч, который наносит двойной урон призракам. Годжо уставился на него с таким выражением, будто Гето только что признался в чём-то невероятно личном и сокровенном. — Ты никогда мне об этом не рассказывал. — А ты никогда и не спрашивал. Это вылилось в получасовой спор о том, какой уровень был самым сложным. Гето помнил всё: расположение врагов, секретные комнаты, баги, которые можно было использовать в своих целях. Годжо помнил только, что «там был большой босс с огнём». Гето уточнил, что боссов с огнём было три, и у каждого была своя механика. Годжо спорил, что это ничего не меняет, потому что огонь есть огонь. Они шли ещё час, потом ещё. Разговаривали мало — в основном перебрасывались короткими фразами, которые не требовали ответа, но создавали ощущение, что они не одни в этом огромном, холодном лесу. Годжо иногда ловил себя на том, что смотрит на Гето дольше, чем нужно: как тот ступает на носки, когда под ногами начинается особенно скользкая грязь; как отводит ветки, придерживая их, чтобы они не хлестнули по лицу идущего сзади; как иногда поправляет волосы тем самым жестом — от виска к затылку, одним движением всей ладони, — который Сатору уже выучил наизусть. И Годжо влюблялся всё сильнее — глубже, тише, постояннее, как будто это чувство становилось частью его самого, такой же неотъемлемой, как дыхание или сердцебиение. Не яркая вспышка, не драма, не что-то, что нужно прожить и забыть. А что-то, что будет с ним всегда, независимо от того, ответят ему или нет. — О чём ты думаешь? — спросил Гето, не оборачиваясь. Годжо вынырнул из раздумий так резко, что чуть не споткнулся во второй раз за час. — А? Да так. О чае. Твоём. С сушёными яблоками. Гето скептически выгнул бровь — и этот жест был настолько знакомым, настолько «Гетиным», что у Годжо что-то кольнуло в груди. — Ты же говорил, что он на вкус как бабушка. — Говорил. Но я хочу понять, почему ты его так любишь. Может, я просто не умею его готовить. — Ты не умеешь готовить вообще ничего. — Это клевета. Я умею разогревать лапшу. — Это не готовка. — Это кулинария в экстремальных условиях. Они обменялись быстрыми взглядами — Гето всё ещё полуобернувшись, Годжо идущим следом в двух шагах. — Ладно. С меня чай, с тебя еда. — Еда... — Годжо прикрыл глаза и чуть не споткнулся. — Ты зачем сказал про еду? У меня сейчас слюна потечёт. — А что такого? Я просто сказал «еда». — Прекрати. — С зелёным луком. И нори. И лапша, которая не из автомата, а настоящая. И бульон — густой, с имбирём... — Сугуру! Гето покачал головой, но уже не сдерживал улыбку. — Лапша удон, — продолжил он, глядя прямо перед собой. — С соевым соусом и кунжутным маслом. И тэмпура. Креветки в хрустящей панировке. И пиала горячего мисо-супа... — Ты садист! — Годжо схватился за живот. — У меня сейчас желудок сам себя переварит! — И онигири с лососем. Ещё тёплые. Водоросли хрустят. — Я тебя ненавижу. Годжо посмотрел на него. Гето улыбался — не сдержанно, не уголком губ, а по-настоящему, открыто, как ребёнок. Глаза закрыты, голова чуть наклонена, и в этой улыбке было столько редкого, незащищённого тепла, что у Сатору перехватило дыхание. — Ладно, — сказал он тихо. — Чай с тебя. А еду я добуду. Хоть из-под земли. — Договорились, — сказал Гето. Они пошли дальше — туда, где солнце, туда, где Академия, туда, где их ждали чай с сушёными яблоками и ужин.

***

К вечеру лес начал меняться — деревья поредели, сумрачные чащи остались позади, а между стволами всё чаще проглядывало серое, уставшее небо. Появились знакомые ориентиры: те самые овраги, через которые они вчера неслись сломя голову, преследуя проклятие. Гето заметил первую зарубку на стволе — точно оставленную кем-то из дозорных, — и молча указал на неё. — Нас ищут, — сказал он, и в его голосе не было удивления. — Значит, мы почти дома. — Годжо выдохнул так громко, будто только что закончил марафон. — Слава богам, я уже начал забывать, как выглядит нормальная крыша над головой. Их заметили, когда до барьера оставалось около двух километров. Лес стал совсем редким, и между голыми стволами уже угадывалось серебристое свечение — тонкая, дрожащая пелена, отделявшая территорию Академии от дикого, неуправляемого леса. Из-за деревьев вынырнула фигура в тёмной форме дозорного. Мужчина на секунду замер, будто не веря своим глазам, потом быстро коснулся гарнитуры и заговорил — быстро, взволнованно, с таким облегчением, которое невозможно было не заметить: — Нашёл! Два километра к западу от барьера. Оба живы, на вид целы. Да, оба. Годжо устало махнул ему рукой, и на его лице появилась та самая дурацкая, немного виноватая улыбка, которую он приберегал для моментов, когда его ловили на чём-то неловком: — Приветик. Мы тут, кажется, заблудились. Немножко. Дозорный не ответил на шутку — только окинул их быстрым, оценивающим взглядом, отмечая пятна грязи на одежде, растрёпанные волосы, мешки под глазами. И продолжал докладывать по рации, а в его голосе всё ещё звучало то самое облегчение, от которого Гето стало почти стыдно — за то, что они заставили всех волноваться, за то, что не вышли на связь, за то, что просто исчезли на сутки в лесу. — Яга-сан уже в курсе, — сказал дозорный, закончив доклад, и его голос стал спокойнее. — Давайте я провожу вас.

***

Оставшиеся два километра они прошли в молчании. Усталость наконец взяла своё, и каждое лишнее слово требовало слишком много сил. Дозорный иногда косился на них, но вопросов не задавал — только шёл впереди, ловко обходя корни и ямы, иногда оглядываясь, чтобы убедиться, что они не отстали. Гето шёл, чувствуя, как с каждым шагом усталость наваливается всё сильнее, давит на плечи, тянет веки вниз. Адреналин, державший его всю ночь и всё утро — тот самый острый, колючий страх, который не давал остановиться ни на секунду, — наконец начал отпускать. И вместе с ним пришла боль. Болели затёкшие плечи — там, где ночью на холодных камнях он лежал в неудобной позе, поджавшись, чтобы согреться. Саднили царапины на ладонях — мелкие, но противные, которые напоминали о себе при каждом движении. А холод, казалось, забрался под самую кожу и не собирался уходить, даже когда они вышли из тени на открытое пространство. — Ты как? — тихо спросил Годжо, когда проводник отошёл чуть вперёд, давая им иллюзию приватности. — Устал, — честно сказал Гето. — Очень. — Я тоже, — признался Годжо, и в его голосе впервые за день не было привычной бодрой нотки. Только усталость. И что-то ещё — тёплое, невысказанное. Они прошли ещё несколько метров в тишине — размеренной, почти сонной. Годжо поглядывал на проводника, оценивая расстояние, и, видимо, решив, что они достаточно далеко, чуть наклонился к Гето — так близко, что тот почувствовал запах дыма и пота на его одежде. — Слууушай, — сказал Годжо, понизив голос до шёпота, от которого у Гето по спине побежали мурашки, не имеющие никакого отношения к холоду. — Я тут подумал. Мы были в лесу, одни, ночь, холод, ты и я, шарф на двоих… — Он сделал театральную паузу. — По всем законам жанра, ты должен был меня спасать. Нести на руках через бурную реку. Укрывать своим плащом от дождя. А что в итоге? Где романтика? Где героический побег? Где момент, когда ты смотришь на меня, такого растрёпанного, но всё равно красивого, и понимаешь, что жизнь без меня не имеет смысла? — Этот момент был сегодня утром, — сказал Гето, даже не думая. Годжо поперхнулся воздухом. — Что?! — Я пошутил, — сказал Гето, но уголки его губ дрогнули — то ли в полуулыбке, то ли в насмешке. — Ты не умеешь шутить, — выдавил Годжо, всё ещё пытаясь восстановить дыхание. — Ты вообще не должен был такое говорить. Это запрещено. — Кем запрещено? — Мной. Как главным по романтике в этой паре. Гето остановился и посмотрел на него — прямо, без насмешки, но и без смущения. Просто спокойно и внимательно. — С каких пор мы пара? — спросил он. Годжо открыл рот, закрыл, снова открыл. Его лицо на секунду стало совершенно беспомощным — без привычной маски дурачка, без улыбки, без защиты. — Ну… — протянул он, и его голос вдруг стал тише. — С тех пор, как ты не отдал мой шарф обратно. Гето опустил взгляд на шарф, который всё ещё висел у него на плечах — серый, местами зацепленный, пахнущий дымом и лесом. — Ты сам меня им накрыл, — сказал он. — И что? — Годжо наклонил голову, и в его голосе снова появилась привычная игривость, но уже не такая надёванная — более мягкая, почти осторожная. — Это автоматически делает тебя моей собственностью. Дозорный обернулся на них, заметив, что они отстали, и Гето ускорил шаг, не говоря ни слова. Годжо улыбнулся себе под нос и пошёл следом. Барьер становился всё ближе. Серебристое свечение уже не угадывалось между стволами — оно висело прямо перед ними, мерцающее, живое, такое родное, что у Гето перехватило дыхание. — Дома, — сказал Годжо, и в этом слове было столько всего: и облегчение, и усталость, и тихая радость, и обещание горячего душа и нормальной постели.

***

Когда они вышли к барьеру, их уже ждали. Яга стоял прямо у светящейся пелены, скрестив руки на груди, — его поза казалась расслабленной только на первый взгляд. Гето успел научиться читать эту ложную безмятежность: напряжённые плечи, чуть сжатая челюсть, взгляд, который уже прошёлся по ним от макушки до пят, оценивая ущерб. Рядом с ним застыл Панда — большой, неестественно неподвижный, с цепким взглядом, который медленно сканировал лес за их спинами, будто проверял, не притащили ли они за собой что-то опасное. Чуть позади стояла Шоко. На земле рядом с ней лежала раскрытая медицинская сумка — приготовленная заранее. Бинты, антисептик, пластыри. А ещё дальше, полукругом, собрались все первокурсники. Юта — бледный, с красными от недосыпа глазами, которые смотрели на них с таким облегчением, будто они только что воскресли. Маки — с перевязанным предплечьем, прямая, как струна. Инумаки — с приспущенным шарфом, молчаливый, но Гето увидел, как он выдохнул, встретившись с ним взглядом. Все выглядели так, будто не спали всю ночь. Потому что они действительно не спали. Искали. Ждали. Боялись. Первым заговорил Яга — глухо, с той особой интонацией, в которой за напускной строгостью пряталось беспокойство, слишком большое, чтобы признаваться вслух: — Живы. — Он быстро оглядел их с ног до головы — и Гето увидел, как его взгляд задержался на синяке у него на скуле, на разбитой губе Годжо. — Царапины, обморожения, истощение. Шоко, осмотри их. Немедленно. Шоко затушила сигарету о камень — резко, без обычной ленивой грации, — и жестом указала на ближайший поваленный ствол, покрытый мхом и прошлогодней листвой. Годжо уже сделал шаг к стволу, когда Гето почувствовал на своей руке его пальцы — лёгкое, почти незаметное касание, которое заставило его замереть. — Сначала он, — сказал Годжо, мягко подталкивая Гето вперёд. — У него царапины глубже, и он всю ночь вёл нас по лесу, так что устал больше. Я подожду. Шоко подняла бровь — коротко, вопросительно, — но спорить не стала. Только перевела взгляд на Гето и кивнула: — Садись. И не смотри на меня так, будто я собираюсь тебя резать. Гето послушно опустился на ствол, и Шоко тут же взяла его за подбородок, поворачивая лицо к свету. Её пальцы были холодными — или это у него самого кожа остыла настолько, что любое прикосновение казалось ледяным. Годжо опустился на ствол рядом с Гето . Шоко быстро обработала их раны, разбитую губу Сатору, осмотрела ссадины на их ладонях, проверила пальцы — не обморожены, но кожа покраснела и потрескалась от холода. — Всё. Идти можете. Но — никаких тренировок сегодня. Еда, горячий душ и сон. Приказ врача. — Принято, — сказал Гето, поднимаясь. — И ты, — она ткнула пальцем в Годжо, который всё ещё сидел с видом человека, готового уснуть прямо на этом бревне. — Тоже. Я серьёзно. Если ты не поешь и не поспишь, я лично найду способ привязать вас с Гето к кровати. Годжо открыл один глаз и лениво улыбнулся — та самая улыбка, которая могла означать всё что угодно: — Оу, звучит заманчиво. — Сатору, — голос Яги звякнул сталью, и в этом одном слове было столько предупреждения, что Годжо на секунду притих. — Переодеться. Потом — ко мне в офис. Это касается обоих. После — отдыхать. Яга ещё секунду смотрел на них — долго, внимательно, будто пытался прочитать что-то на их лицах, что не было видно остальным, — потом развернулся и пошёл к воротам Академии. Первокурсники подошли ближе. Юта выглядел так, будто сам едва не плакал от облегчения — его глаза блестели, и он то и дело сжимал и разжимал пальцы, будто не знал, куда деть руки. — Мы думали, вы... — он осёкся, проглотил комок, который встал в горле. — Связь пропала, навигаторы сдохли, никто не знал, где вы. Мы всю ночь искали. Маки шагнула вперёд — резко, с тем самым боевым выпадом, который она использовала перед атакой, — и окинула обоих цепким взглядом. На секунду задержалась на синяке Гето, на разбитой губе Годжо, на грязи на их одежде. — Идиоты, — сказала она, и это слово прозвучало как приговор и как прощение одновременно.— Если бы вы не вернулись, я бы вас сама нашла и убила. — Мы тебя тоже любим, Маки, — отозвался Годжо, и это прозвучало настолько привычно-нагло, что даже Гето не сдержал короткой улыбки. Инумаки подошёл последним. Молча. Он положил руку на плечо Гето — тяжело, уверенно, и Гето вздрогнул от неожиданности, потому что Инумаки редко прикасался к кому-то первым. — Я в порядке, — тихо сказал Гето, чувствуя тепло чужой ладони сквозь промёрзшую куртку. Инумаки кивнул — коротко, по-своему — и убрал руку. Шоко собрала сумку — быстро, профессионально, — закинула её на плечо и окинула всех оценивающим взглядом. — Всё, хватит толпиться. Дайте им дойти до душа, они оба пахнут как лесные тролли. — Она повернулась к Юте. — Юта, помоги Маки дойти до общежития — ей нельзя нагружать руку и ногу. — Я могу сама! — возмутилась Маки, но в её голосе уже не было обычной стали — только усталость и раздражение оттого, что её жалеют. — Юта пойдёт с тобой, — повторила Шоко тоном, не терпящим возражений. Юта послушно встал рядом с Маки, которая всё ещё что-то бурчала себе под нос — что-то про «все сговорились» и «я не инвалид», — но уже не сопротивлялась. Просто позволила Юте взять себя под локоть и повести к воротам.

***

В кабинете Яги было тепло и сумрачно — тепло настолько, что после ледяного ветра оно казалось почти неприличным, как чужая постель, в которую залез без спроса. Окна уже потемнели: ноябрьский вечер наступал быстро, без сумерек, просто — было светло, и вдруг стало темно. Единственным источником света оказалась настольная лампа под зелёным абажуром, которая вырывала из темноты только столешницу, стопку бумаг и лицо Яги. Сам Яга сидел за столом, но выглядел не как человек, который работает. Он выглядел как человек, который провёл ночь, глядя в одну точку на стене, и так и не дождался ответа ни от стены, ни от собственных мыслей. Нанами стоял у стены, скрестив руки на груди — его обычная поза, но сегодня в ней было что-то более жёсткое, чем обычно. Панда лежал в углу на специально подложенном мате, большой, тёмный, почти сливающийся с тенями, но глаза его были открыты и внимательно следили за каждым движением. — Садитесь, — сказал Яга, и это прозвучало не как приглашение, а как приказ, от которого не отмахиваются. Гето и Годжо — уже переодетые в свежую, чистую одежду, которая пахла стиральным порошком и чем-то неестественно домашним после леса, — сели напротив. Гето держался прямо, собранно, хотя плечи всё ещё ныли от усталости. Годжо откинулся на спинку стула с видом человека, который только что вернулся с лёгкой прогулки. — Вы нарушили прямой приказ, — начал Яга без предисловий. Голос его звучал ровно — слишком ровно, чтобы быть спокойным. В этой ровности слышалась та самая сталь, которая появлялась, когда он был по-настоящему зол, но считал, что кричать — ниже его достоинства. — Я сказал: «глубже пяти километров не идти». Вы пошли дальше. Я сказал: «в бой без приказа не лезть». Вы полезли. Я сказал: «держать связь». Вы потеряли связь. Годжо открыл было рот — наверное, чтобы сказать что-то привычно-оправдательное, — но Яга остановил его коротким жестом. — Я не закончил. — Он помолчал, давая словам осесть. — Вы нарушили приказ, и по правилам Академии я должен назначить вам наказание. Изоляция на территории. Дополнительные тренировки. Отстранение от зачисток на месяц. Повисла пауза. Годжо и Гето переглянулись — быстрый, почти незаметный взгляд, в котором было: «мы влипли». — Но в этот раз я не буду этого делать, — продолжил Яга, и его голос чуть изменился — стал не мягче, нет, но в нём появилось что-то человеческое, уставшее. — Вы двое — одни из лучших курсаров. — Он сказал это глухо, будто каждое слово приходилось вытаскивать из себя силой. — Вы выжили там, где другие возможно не выжили бы. Я вас не хвалю — боже упаси, мне ещё предстоит решить, что с вами делать. Но как по мне... — он на секунду замялся, подбирая слова, — это причина дать вам второй шанс. Гето заметил, как Яга потёр переносицу — усталым, привычным жестом человека, который делает это сотни раз, когда думает, что никто не видит. При свете лампы его глаза выглядели красными, воспалёнными. Он явно не спал эту ночь. Может, даже не пытался. — Докладывайте, — сказал Яга. — Что произошло? По порядку. Гето выпрямился, собираясь с мыслями. — Мы преследовали проклятие, — начал он. — Оно ушло на запад, в лес. Очень быстро. Мы шли по следу, но потом наткнулись на обрыв. Проклятие либо спустилось вниз, либо рассредоточилось. — Он помолчал. — Связи не было. Навигаторы отказали. Пришлось ночевать в лесу. — Где именно? — спросил Нанами, не меняя позы. — Километрах в тридцати от Академии. Может, в тридцати пяти. Мы нашли там руины — старые, полуразрушенные. Остатки каменных построек, переходы, колонны. — Гето перевёл дыхание. — Там везде были символы Минамото. Те же самые, что на броши, которую вы нам показывали. Яга чуть подался вперёд, и тень от абажура скользнула по его лицу, делая черты острее, жёстче. — Вы уверены? — переспросил он. — Абсолютно, — ответил Гето. — Я проверил несколько раз, прежде чем сделать вывод. Символы совпадают. Резьба старая, но читаемая. Он полез во внутренний карман свежей куртки и вытащил металлическую пластину — та самая, которую нашёл в тайнике. Весом в ладонь, с оплавленными краями, всё ещё тёплая от его тела. Он протянул её через стол Яге. — Я нашёл там тайник. Внутри была только эта пластина. Яга взял её — осторожно, как что-то опасное, — и поднёс ближе к лампе. Свет выхватил гравировку — чёткие, глубокие линии, которые не стёрлись даже после десятилетий во тьме. Он читал долго. Очень долго. Нанами отлепился от стены — без суеты, просто сделал шаг, потом второй, — и заглянул Яге через плечо. Панда поднял голову, насторожив уши. — «Основатель», — повторил Яга, всё ещё глядя на пластину. — Основатель чего? Годжо, который до этого сидел молча, вдруг подал голос — тихо, без обычной бравады: — Может, основатель клана Минамото? Или кто-то, кто стоял у истоков того, чем они занимались. Яга перевернул пластину. Обратная сторона была пуста — гладкий металл, без единой царапины. Он положил её на стол, рядом с первой — той самой, с надписью «ПРОЕКТ "С". ОБРАЗЕЦ 03. УРОВЕНЬ 17. НЕСТАБИЛЕН. СПИСАТЬ». Две пластины, найденные в разных местах , в разное время — но, возможно, связанные одной нитью. Яга сидел молча почти минуту. Гето видел, как работает его голова — медленно, тяжело, как мельничный жёрнов, перетирающий факты, догадки, обрывки информации. Потом он поднял взгляд. — Вы двое, — сказал он. — Вы сегодня отдыхаете. Еда. Душ. Сон. Всё. Пошли. — Но мы... — начал Годжо, и его голос дрогнул в том месте, где обычно была шутка. Сейчас шутки не нашлось. — Это приказ, — отрезал Яга, и в его голосе снова появилась та самая сталь. — Вы сделали достаточно. Теперь я должен подумать. И я не могу думать, когда вы оба сидите передо мной с лицами, которые умоляют меня отправить вас обратно в лес. — Яга-сенсей, — попытался Гето, чувствуя, что это бесполезно, но не в силах просто промолчать. — Там могут быть другие тайники. Если мы вернёмся... — Потом, — перебил Яга, и это слово прозвучало как закрытая дверь. —Потом поговорим. А сейчас — идите. Оба. Я сказал всё, что хотел. Гето переглянулся с Годжо. Тот медленно, нехотя кивнул. Они поднялись — почти синхронно, как будто их связали одной верёвкой за эти сутки, — и вышли в коридор. Дверь за ними закрылась с глухим, окончательным щелчком. В кабинете остались трое. Яга снял очки и потёр глаза. Нанами отвернулся к окну, за которым было только чёрное стекло и собственное отражение. Панда снова опустил голову на лапы.

***

Сатору шёл к своей комнаты медленно, чувствуя, как усталость наливает ноги свинцом. Он потёр переносицу поверх повязки и уже хотел просто рухнуть в кровать, не раздеваясь, когда услышал за дверью смех. Громкий, девчачий смех Маки — она смеялась так, только когда выигрывала. И тихое, едва слышное фырканье Инумаки — он никогда не смеялся в голос, но Годжо уже научился различать эти короткие выдохи. И голос Юты — удивлённый, возмущённый, почти детский: — Эй, так нечестно! Ты не можешь просто взять и... Годжо открыл дверь. Картина, представшая перед ним, была настолько неожиданной, что он замер на пороге. На полу, прямо на одеялах и подушках, стащенных с обеих кроватей, сидели трое. Маки — с перевязанным предплечьем, но с абсолютно счастливым лицом — держала в здоровой руке карты. Инумаки, прислонившись спиной к кровати, прятал свои карты за шарфом. Юта, раскрасневшийся и взъерошенный, сидел напротив и явно проигрывал. — Это нечестно! — повторил Юта. — Ты считаешь карты. — Это называется «играть хорошо», Оккоцу, — улыбнулась Маки. — Лосось, — подтвердил Инумаки. — Вот! Даже Тоге согласен! — Юта всплеснул руками. В этот момент все трое заметили Годжо. Юта осёкся на полуслове. Маки опустила карты. Инумаки чуть наклонил голову, внимательно глядя на него из-под светлой чёлки. — О, — сказал Юта. — Ты вернулся. — Я вернулся, — подтвердил Годжо. — А вы, я смотрю, устроили подпольное казино. В моей комнате. Без меня. — Я учу Юту стратегическому мышлению .— сказала Маки. — У меня уже минус двенадцать очков за вечер. — буркнул Юта. — За вечер? — Годжо присвистнул. — Оккоцу, это не проигрыш, это разгром. Ты бы ещё им предложил на деньги играть. — Я предлагал, — признался Юта. — Они отказались. — Тунец, — с явным сожалением подтвердил Инумаки. Маки рассмеялась снова — на этот раз короче, но всё ещё искренне. Годжо стоял в дверях и смотрел на них, чувствуя, как внутри что-то медленно отпускает. Весь этот бесконечный день — погоня, гора, холод, руины, тайник, пластина, всё это было серьёзно. Но сейчас, глядя на Юту, который пытался незаметно подсмотреть карты Маки, на Инумаки, который молча показывал ему большим пальцем вниз, на Маки, которая сидела с гипсом на руке и всё равно улыбалась, — он понял, что это тоже важно. Может быть, даже важнее. Маки посмотрела на него и покачала головой. — Тебе нужно поспать. Всем нам нужно поспать. — Она начала собирать карты. — Мы, наверное, пойдём. — Да, — Юта вскочил, начал подбирать подушки. — Мы уже засиделись. Юта на секунду застыл и вдруг его лицо озарилось идеей. — Слушай, — сказал Юта. — У меня идея. — О нет, — пробормотала Маки. — Нет, правда! — Юта повернулся к Годжо. — Тебе нужно поспать, да? И Гето тоже нужно поспать. Он ведь еле на ногах стоит, я видел. А у вас обоих соседи, которые могут мешать. — Он кивнул на Инумаки. — Прости, Тоге. — Горбуша, — пожал плечами Инумаки, что, видимо, означало «я не храплю, но ладно». — Так вот, — продолжал Юта, всё больше воодушевляясь, — что если вы с Тоге поменяетесь? На одну ночь. Инумаки останется здесь, на твоей кровати, а ты пойдёшь в комнату Гето и займёшь место Инумаки. Тогда каждый из вас получит спокойную ночь без шума и без разговоров. — Он посмотрел на Годжо. — Ты не против? Годжо стоял, переваривая услышанное. Инумаки остаётся здесь. Он идёт к Гето. А это значит... — То есть, — медленно произнёс он, — в комнате Гето будем я и... Гето? — Да! — Юта просиял. — Вы оба устали, вы не будете друг другу мешать. А мы с Инумаки и Маки можем тут ещё немного поиграть. Или просто лечь спать. Я не храплю, честно. — Он не храпит, — подтвердила Маки. — Я проверяла. — Когда это ты проверяла? — удивился Юта. — В лазарете. Ты заснул, пока мне накладывали гипс. — Я не спал! — Ты сопел как ребёнок. Я видела, как у тебя слюна до пола свисала. Годжо уже не слушал. Он стоял, чувствуя, как в груди разливается тепло. Юта только что, сам того не зная, подарил ему лучшую идею за весь этот бесконечный день. Ночь. Одна ночь. В комнате Гето. Без соседей. Без помех. Просто быть рядом. — Ты гений, — сказал он Юте. — Правда? — Абсолютный. Я тебя обожаю. — Он уже метнулся к своей кровати, схватил подушку, схватил одеяло, схватил какую-то футболку, которая подвернулась под руку. — Всё, я ушёл. — Прямо сейчас? — удивилась Маки. — Прямо сейчас. Не ждите меня. Играйте. Шумите. Делайте что хотите. — А ты... — Я буду спать. В тишине. В покое. — Он уже был в дверях. — Юта, ты лучший сосед в мире. Маки, ты выиграла, сколько бы ни поставила. Инумаки, ты... тунец. В хорошем смысле. — Лосось, — кивнул Инумаки. Дверь захлопнулась.

***

Годжо пронёсся по коридору, едва не сбив Хайбару, который шёл с кружкой чая и что-то напевал. Подушка выпала у него из рук, он подхватил её, не сбавляя скорости. Остановился только перед дверью Гето — и тут его взгляд упал на часы в конце коридора. Столовая закрывалась через десять минут. — Чёрт. Он бросил подушку и одеяло прямо у двери и рванул в противоположную сторону. Лестница. Поворот. Ещё лестница. Он влетел в столовую за три минуты до закрытия, когда повар уже протирал стойку, и сгрёб всё, что оставалось. Повар молча упаковал всё в бумажные пакеты, глядя на взъерошенного Годжо с лёгким ужасом. Через семь минут Сатору уже стоял у двери Гето с горой пакетов в одной руке и подушкой с одеялом в другой. Постучал. Тишина. Постучал ещё раз, чуть громче. Шаги. Дверь открылась. На пороге стоял Гето — уже без формы, в простой серой футболке и свободных штанах. Волосы были распущены и падали на плечи — он явно только что собирался лечь. Выглядел устало, но не раздражённо. — Сатору? Что-то случилось? — Случилось, — выпалил Годжо, вваливаясь в комнату. — Я переезжаю. — Что? — На одну ночь. — Он бросил подушку на кровать Гето, сверху швырнул одеяло. — Юта предложил обмен. Инумаки спит в моей комнате. Я сплю здесь. С тобой. Гето моргнул. Посмотрел на подушку. На одеяло. На взъерошенного, раскрасневшегося Годжо, который стоял посреди комнаты с видом победителя и улыбкой до ушей. Потом его взгляд упал на пакеты в руках Сатору. — Это твоя косметичка? Зачем тебе столько вещей на одну ночь? — Браво, Гето Сугуру, очень смешно. — Годжо выглядел немного обиженным. — Вообще-то это еда. Я же обещал принести. Гето прикрыл глаза, принимая поражение. Он уже и забыл, что не ел почти два дня, но желудок предательски заныл при виде пакетов. — Ну вооот, видишь, — протянул Годжо, заметив это, — нужно хорошенько поесть перед сном. Гето медленно закрыл дверь. Потом уголок его губ дрогнул — не в привычной саркастичной усмешке, а иначе: тепло, почти нежно. — Ты идиот, Сатору. — Повторяешься, Сугуру. Придумай что-то новенькое. — Годжо фыркнул и поставил пакеты на стол. — Ладно, я не против. Оставайся. — Гето подошёл к чайнику. — Раз уж ты притащил целый пир. — Правда? — Правда. — Он помолчал. — Я всё равно не хотел бы сейчас спать один. И вот это — вот эти простые слова, сказанные тихим, усталым голосом, — ударили Годжо сильнее, чем любое признание. Он стоял и чувствовал, как всё внутри переворачивается. «Я не хотел спать один» Сугуру Гето, который всю жизнь полагался только на себя, который не доверял никому, который держал дистанцию даже с теми, кто был ближе всех, — он только что сказал, что не хотел быть один. Несколько секунд они просто смотрели друг на друга. Потом Гето достал кружки. — Раз так — чай будешь? Нормально поужинаем. — Разумеется. Я такой голооодный, — протянул Годжо и начал выкладывать на стол добычу. — Смотри, что я нам принёс: онигири с лососем, лапша с соусом, мисо-суп ещё тёплый, моти с клубникой — это мне, и рисовые булочки с анко — это тебе, не слишком сладкие. Гето замер на секунду, глядя на булочки с анко, которые он любил, но никогда никому не говорил. — Откуда ты знаешь про анко? — Ты однажды сказал, что не любишь приторное. Я запомнил. Гето ничего не ответил, но Годжо заметил, как он чуть ниже наклонил голову, заваривая чай, — прятал лицо. Сушёные яблоки, цедра апельсина, корица — тот самый запах, который Сатору впервые почувствовал в этой комнате много дней назад. Теперь он ассоциировался с теплом. С домом. Они сели за стол. Годжо, едва дождавшись, пока Гето разложит еду, схватил онигири и откусил сразу половину. — Фто ты фелаешь? — пробормотал он с набитым ртом, заметив, что Гето ест лапшу аккуратно, не торопясь, наматывая её на палочки с какой-то медитативной точностью. — Я ем, — спокойно ответил Гето. — Нормально... в отличие от тебя. — Фуууу, ты ешь как афистокфат. Медленно... Я так не уме-е-ю. — Это заметно. У тебя рис на щеке. Годжо потянулся вытереть, но промахнулся. Гето вздохнул, перегнулся через стол и стёр рисинку с его лица большим пальцем — быстро, почти машинально. — Фпафибо, — промычал Годжо с набитым ртом. — Ешь давай, — буркнул Гето, возвращаясь к лапше, но кончики его ушей предательски порозовели. Дальше они болтали о всякой ерунде. Поспорили о том, можно ли есть лапшу холодной, и Гето заявил, что горячая лапша объективно лучше, а Годжо сказал, что это субъективно, и они чуть не разругались. Потом Сатору попытался стащить одну булочку с анко, Гето шлёпнул его по руке палочками, и Годжо заявил, что это нападение, и потребовал компенсацию в виде половины моти. Гето, смеясь, отдал ему своё моти целиком — просто чтобы тот заткнулся. Когда последние крошки исчезли, а чай был допит до дна, усталость накрыла их с головой — тяжёлая, плотная, как одеяло, набитое песком. Годжо чувствовал, как веки наливаются свинцом, как плечи опускаются сами собой, как каждое движение требует усилий. Гето напротив него зевнул в кулак — впервые за вечер по-настоящему расслабленный. Тёплый свет лампы, запах чая, сытый желудок — всё это смешалось в одну густую, вязкую волну сонливости, от которой не было спасения. — Я сейчас усну прямо здесь, — пробормотал Годжо, роняя голову на грудь. — Не смей. Иди на кровать, — скомандовал Гето. Годжо постелил своё одеяло на кровать Инумаки — аккуратно, как умел, хотя аккуратность никогда не была его сильной стороной. Гето уже лежал на своей кровати, отвернувшись к стене, и Сатору на секунду замер, глядя на его силуэт в тусклом свете из окна. Плечи, расслабленные, но всё ещё хранящие напряжение долгого дня. Волосы, разметавшиеся по подушке. Мерное, спокойное дыхание. Годжо улёгся, натянул одеяло до подбородка и уставился в потолок. Потом перевернулся на бок. Потом на другой. Потом на спину. Вздох. Поправил подушку. Снова перевернулся. Снова вздох. Прошло пять минут. — Сатору. — Голос Гето был тихим, но в нём звенела та самая нота, которая появлялась, когда его терпение подходило к концу. — М? — Ты вертишься, как уж на сковородке. Я слышу каждое твоё движение. — Прости. — Годжо затих на полминуты. Потом снова перевернулся. Снова вздох. Гето резко сел на кровати и включил лампу. В жёлтом свете его лицо было усталым, но взгляд — цепким, внимательным. — Что с тобой? Глистов в лесу подхватил? — Все нормально. — Ты вертишься, вздыхаешь, и я буквально чувствую, как ты сверлишь потолок. Годжо помолчал. Потом сказал — тихо, без обычной бравады: — Мне тут грустно. — Грустно? — Гето приподнял бровь. — И холодно. — У тебя есть одеяло. И отопление работает. — Это не то. — Сатору повернулся к нему, и в его голосе появилась та самая интонация — осторожная, почти детская, — которая появлялась, когда он просил о чём-то важном, но не хотел показывать, насколько это важно. — Там, в лесу, мы спали рядом. А тут... ты там, я здесь. Гето смотрел на него долгим, изучающим взглядом. Потом вздохнул — тяжело, но не раздражённо. — Ты серьёзно? — Абсолютно. — Тебе грустно и холодно, поэтому ты не можешь уснуть. — Именно. — И что ты предлагаешь? — Можно я лягу с тобой? Просто... рядом. Я не буду мешать. Годжо сел, скрестив ноги, и посмотрел на Гето с выражением оскорблённого достоинства. Гето молчал. Потом потёр переносицу. — Я предлагаю компромисс. — Сугуру чуть наклонил голову, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на веселье. — Ты можешь лечь здесь. Но с одним условием. — Каким? — Ты наденешь повязку на рот. Годжо моргнул: — На рот? — На рот. Чтобы я не слышал твой храп. Тогда я смогу уснуть, и ты тоже. — Но я не смогу разговаривать. — В этом и вся прелесть, Сатору. Повисла пауза. Годжо переваривал предложение. Потом его губы медленно растянулись в улыбке. — Ты правда готов терпеть меня в своей кровати, если я заткнусь? — Я готов терпеть тебя в своей кровати, если ты не будешь храпеть. Заткнуться — это приятный бонус. — Договорились. — Годжо уже вскочил, схватил подушку. — Но если я задохнусь во сне, это будет на твоей совести. — Не задохнёшься. У тебя есть нос. — А если нос заложит? — Сатору. — Всё, всё. Молчу. Он перебрался на кровать Гето — осторожно, стараясь не нарушить границы, но втиснуться так, чтобы не упасть. Кровать была узкой, и им неизбежно пришлось лечь ближе, чем обычно. Плечо Годжо касалось плеча Гето. Он чувствовал тепло его тела через тонкую ткань футболки. Чувствовал запах чая и мыла. Гето сел и посмотрел на него, ожидая исполнения договора. Годжо сидел неподвижно. Сердце стучало быстрее обычного. Он не привык, чтобы кто-то смотрел на его глаза. Даже Юта, который был его соседом, никогда не видел их — только мельком, случайно, и сразу отводил взгляд. Его глаза были слишком открытыми. Без повязки он чувствовал себя голым. Годжо медленно поднял руки. Закрыл глаза. Стянул повязку — привычным, отработанным движением, но сейчас оно почему-то казалось труднее. Сложил ткань. Поднёс к лицу и начал завязывать на рот. — Ты... — начал Гето. — Я согласен на условие, — глухо сказал Сатору, затягивая узел. — Не храпеть. Молчать. Всё как договаривались. Он всё ещё сидел с закрытыми глазами. Ресницы — белые, длинные — чуть подрагивали. Гето смотрел на него, и в комнате было так тихо, что слышно было, как ветер шуршит за окном. — Открой, — тихо сказал Гето. Сатору медленно поднял голову. И открыл глаза. Гето замер. Он думал, что они могут быть голубыми. Сатору был альбиносом — логично было так предположить. Может быть, светло-серые, как зимнее небо. Может быть, темно-голубые, как вода где-то в море. Но он не был готов к такому. Глаза Годжо были не просто голубыми — они были пронзительно, невозможно, космически голубыми. Цвета чистого неба на рассвете, когда солнце ещё не взошло, но темнота уже отступила. Цвета ледника, который никогда не тает. Цвета бесконечности. В них не было радужки в обычном понимании — только этот свет, этот холодный, неземной огонь, который, казалось, смотрел сквозь всё. Сквозь повязку. Сквозь кожу. Сквозь душу. Гето сглотнул. Он не мог отвести взгляд — и не хотел. Сатору тоже смотрел прямо на него, и в его глазах читался вопрос. Страх? Надежда? Ожидание? Он пытался понять, что думает Гето, — и Гето чувствовал этот поиск, как прикосновение. — Какого они цвета? — глухо, сквозь повязку на рту, спросил Годжо. Гето помолчал. Потом сказал — тихо, медленно, будто пробуя слова на вкус: — Как небо, которое я видел однажды в горах. Очень высоко. Где нет ни облаков, ни дыма, ни людей. Только бесконечность. Годжо не ответил. Он просто смотрел, и его глаза блестели — то ли от света лампы, то ли от чего-то ещё. — Я рад, что ты их прячешь, — добавил Гето, и в его голосе появилась странная, почти собственническая нотка. — Никто не должен видеть их просто так. Сатору медленно моргнул. Потом — Гето видел это совершенно ясно — уголки его глаз чуть дрогнули. Улыбка, которую он не мог показать из-за повязки, пряталась там, в морщинках у висков. И эти глаза — эти невозможные, голубые — смотрели на Гето с такой теплотой, что у того перехватило дыхание. Сугуру осекся. Слишком близко. Слишком непривычно. — Спать, — сказал он, выключая лампу. В темноте он слышал, как Сатору дышит рядом. Чувствовал его тепло. И понимал, что назад дороги нет. Не потому, что случилось что-то громкое. А потому, что некоторые вещи достаточно увидеть один раз —что бы запомнить их навсегда.

***

Кабинет Яги. Два часа спустя. Было тихо. Не спокойно — тревожно. Когда всё внутри сжато в пружину и любое движение может стать последним. Они все ещё были там. Всем троим было не до смеха. Только смутная тревога и готовность напасть, защитить. Яга сидел за столом, чёрный на фоне тёмного окна, уперев локти в столешницу и сложив пальцы перед лицом. — Чёрт, — произнёс он глухо, в собственные руки. Он снова взял оплавленную пластину, ту самую, что выпала из проклятия. Текст на ней не изменился: «ПРОЕКТ "С". ОБРАЗЕЦ 03. УРОВЕНЬ 17. НЕСТАБИЛЕН. СПИСАТЬ». Он перевернул её. Как делал уже целую предыдущую ночь и весь сегодняшний день. На обратной стороне темнела тонкая гравировка. Почти стёртая. Но читаемая. «Собственность Академии Нулевого Резонанса»