Академия Нулевого Резонанса

Годжо проснулся от того, что было слишком тепло. Чужое тело рядом грело лучше любого обогревателя. Под кожей начинало плавиться. Он лежал на боку, прижимаясь грудью к спине Гето. Кожа к коже через тонкую ткань футболок. Их ноги переплелись под одеялом — колено Гето зажало бедро Годжо, не давая отодвинуться. Рука Годжо лежала на чужом животе, пальцы чуть касались края резинки трусов. Сугуру не шевелился — дышал ровно, глубоко, с лёгким свистом на выдохе. Спящий Гето был другим. Брови не хмурились, ресницы чуть дрожали, как крылья бабочки. Тёмные волосы разметались по подушке густыми прядями. Одна упала на щёку — и хотелось убрать её, провести пальцами по скуле, но нельзя. Годжо смотрел на его затылок несколько секунд. Без мыслей. Просто смотрел, считая удары пульса там, где шея переходит в плечо. Он выспался — впервые за последние дни. А потом почувствовал другое. Утреннюю тяжесть внизу живота. Горячую, пульсирующую, неумолимую. Прилив крови к паху — от которого дышать стало трудно. Член Годжо бессовестно упирался в поясницу Гето прямо через ткань штанов, и от этого становилось одновременно стыдно до тошноты и приятно — до остроты, до рези в зубах. Ствол лежал вдоль чужой спины, твёрдый, живой, пульсирующий в такт сердцу. Головка упиралась в мягкую ткань штанов Гето, чуть ниже поясницы — туда, где позвоночник уходит в копчик. Годжо чувствовал, как через слой одежды передаётся чужое тепло. Если бы Гето проснулся и пошевелился, трение стало бы невыносимым. "Чёрт" Он попытался осторожно откатиться. Руку убрал, пальцы скользнули по животу Гето — тот вздохнул во сне, и Годжо замер. Бёдра отодвинул назад, сантиметр за сантиметром, будто разминировал бомбу. Каждое движение отзывалось трением. Гето не проснулся. Только тёмная прядь упала на подушку, и ресницы чуть дрогнули — видимо, что-то снилось. Годжо сел на край кровати, согнувшись почти вдвое, чтобы скрыть очевидное. Сердце колотилось везде: в горле, в висках, в паху. Он почти выбежал в ванную, стараясь не наступать на скрипучую половицу.

***

Ванная в комнате Гето была маленькой. Узкая раковина, душевая кабинка в углу, зеркало над раковиной — в нём отражалось всё безжалостно. И абсолютная чистота. Ну да, это было похоже на Гето. Годжо закрыл дверь, прислонился спиной к холодной стене — плитка обожгла лопатки сквозь тонкую ткань футболки. Вдох-выдох. Не помогает. В зеркале отражался растрёпанный Сатору Годжо: белые волосы торчат во все стороны, как у сумасшедшего, под глазами тени, губы приоткрыты. Повязка всё ещё там, где была вчера, — чёрная ткань облепила нижнюю часть лица. Он поправил её, затем снял. Посмотрел вниз. Светлые штаны выдавали всё без стеснения , влажное пятно и твёрдый контур нескромного размера члена. Чётко, даже через ткань. "Серьёзно? Сейчас?" Он попытался подумать о чём-то другом. О том, как Гето вчера после ужина чистил зубы и сплюнул в раковину — и это должно было быть отвратительно. О том, какие у Гето длинные пальцы, когда он заваривает чай. О том, как он смеётся — редко, с хрипотцой, запрокидывая голову, и тогда видно кадык, и хочется его укусить. О том, как он спит в футболке на два размера больше, и ключицы выглядывают из выреза — такие острые, такие хрупкие, такие… Годжо закрыл глаза, прислонился лбом к холодному зеркалу. Стекло обожгло кожу, по виску потекла капля конденсата. "Ну почему именно он?" Он вспомнил, как ему исполнилось восемнадцать. Уже фактически год назад. Академия устроила небольшой праздник — торт, чай, саке в пластиковых стаканчиках. Старшие девчонки начали подходить. Одна — рыжая, с длинными ногами и грудью, которая хотела вывалиться из топа, — взяла его под руку, шепнула: «Поздравляю, Сатору. Может, отметим вдвоём?» Другая — темноволосая, серьёзная, с губами, которые она облизывала слишком часто, — приглашала в свою комнату. Третья просто раздевала его глазами, не стесняясь, медленно, как будто снимала с него кожу. Ему нравилось внимание. Кто бы отказался? Он флиртовал в ответ, улыбался всем своим арсеналом, говорил что-то двусмысленное, от чего девчонки краснели и кусали губы — и уходил. Всегда уходил. Потому что нужно быть сильным, холодным, не тратить время на интрижки. Потому что никто не стоил того, чтобы потерять контроль. А теперь он стоял в ванной комнаты Сугуру, сжимая край раковины так, что побелели костяшки, и его тело требовало разрядки просто от того, что этот человек мирно спал в соседней комнате. "Ты влюбился в мужчину, Сатору. В того, кто вечно недоволен. В того, кто заваривает странный чай. В того, кто никогда не смеётся над твоими шутками. В того, кто говорит тебе, что ты идиот, так искренне, что ты уже и сам в это веришь." Сатору всегда было всё равно. Мужчина, женщина, робот — да какая разница. Он никого никогда не любил. Но если любовь — это когда просыпаешься и первым делом ищешь кого-то взглядом, когда чувствуешь тепло от одной мысли о нём, когда хочешь его до дрожи, до сведения челюстей, до желания разорвать зубами его футболку… то он готов. Пусть горит. Пусть сгорает. Годжо стащил штаны вместе с бельём — ткань скользнула по бёдрам, член выскочил твёрдым, влажным, головка блеснула в тусклом свете. Он взял его в руку — горячий, пульсирующий. Провёл от основания до головки, сжимая. Смазка выступила сразу — прозрачная, вязкая, стекла по его белым длинным пальцам. И закрыл глаза. Перед внутренним взором всплыла картинка — чёткая, будто подключили к порно напрямую в мозг. Гето на коленях. Волосы распущены, падают на лицо тёмными влажными прядями. На нём — повязка Годжо. Чёрная ткань закрывает рот, натянута туго, и слышно только прерывистое дыхание через нос — хриплое, жадное. Глаза — тёмные, влажные, смотрят снизу вверх. В них стыд. Голод. Просьба. Годжо двигал рукой медленно, растягивая удовольствие, чувствуя, как головка пульсирует под большим пальцем. Представил, как Гето берёт в рот — сначала только головку, языком обводит уздечку, потом глубже, ещё глубже, пока горло не сжимается, принимая целиком. Представил, как Гето давится, но не отстраняется — только сжимает пальцами его бёдра, оставляя синяки. Ритм ускорился. Годжо сжал сильнее, почувствовал, как напряжение собирается внизу живота — тугой, горячий комок, который вот-вот лопнет. Он открыл глаза, посмотрел на своё отражение. Белые волосы, приоткрытый рот, расширенные зрачки. Резко выдохнул, убрал руку — член дёрнулся в воздухе, не получив разрядки. Зашёл в душевую кабинку и включил холодную воду на полную. Ледяные струи ударили в грудь, живот, бёдра — он зашипел сквозь зубы, но не отступил. Стоял пока вода не начала стекать по ногам, пока не застучали зубы, пока естество не начало нехотя опадать — медленно, с сопротивлением. Годжо выключил воду, насухо вытерся полотенцем и оделся. Повязку надел уже на выходе, бросив быстрый взгляд в зеркало. На лице — ни следа недавней паники. Только прикушенная до крови губа. "Контроль. Всё дело в контроле." Он вышел из ванной и прошёл на маленькую кухню. Электрическая плитка с одной конфоркой, раковина, маленький холодильник, пара кастрюль с отбитыми краями. Годжо открыл холодильник, выудил остатки вчерашнего ужина — кусок мяса, овощи, бульон в пластиковом контейнере. Решил сварить рамен. Получится или нет — неважно. Лишь бы занять руки и мозг. Он поставил кастрюлю на плитку, налил бульон, бросил мясо, помешал. Запах пошёл по комнате — уютный, домашний, с нотками чеснока и имбиря. Годжо добавил овощи, специи — наугад, как получится. Через минуту бульон закипел слишком быстро, мясо пристало ко дну, и запах сменился на горьковатый, тревожный — начинало подгорать. Годжо выругался сквозь зубы, снял кастрюлю и начал яростно мешать, обжигая пальцы о брызги. — Что за запах? — раздалось за спиной. Голос низкий, с утренней хрипотцой. Годжо обернулся. Гето стоял в дверях. Сонный — это мягко сказано. Волосы распущены, падают на плечи тёмными тяжёлыми прядями, кое-где слиплись после сна. На нём была старая белая растянутая футболка — слишком большая, почти до середины бедра, с оголённым плечом. Он машинально приподнимал футболку рукой, почёсывая бок и под тканью мелькнул пресс: чёткие линии, твёрдый живот. Годжо подавился воздухом — буквально, кислород застрял где-то в горле. Он схватил лопатку и уставился в кастрюлю так, будто в этом подгоревшем мясе скрывалось решение всех его проблем. — Ты как ребёнок, Сатору, — буркнул Гето, подходя ближе. Босиком по холодному полу — узкие ступни, острые щиколотки. — Только проснулся, а тут уже пожар. Отойди. Он плечом отодвинул Годжо от плиты — твёрдо, без церемоний, — убавил огонь и взял лопатку. Их плечи соприкоснулись на секунду, и Годжо почувствовал жар чужой кожи даже через ткань футболки. Годжо послушно отступил на шаг и уставился в окно. — Ладно, я сейчас сделаю завтрак, — сказал Гето, не оборачиваясь. Голос уже нормальный, спокойный, собранный. — Но сначала в душ. Ты тут ничего не спали, ладно? Он ушёл в ванную. Через минуту зашумела вода — сначала тихо, потом громче, послышался плеск. Годжо выдохнул так, будто задерживал дыхание целую минуту. Прислонился к стене, закрыл глаза. По позвоночнику пробежал холодок. "Всё нормально. Ты контролируешь ситуацию." Вода шумела — то тише, то громче. Годжо думал о том, как капли стекают по чужой спине — по лопаткам, по позвоночнику, по пояснице, вниз. Открыл глаза, посмотрел на дверь ванной. Латунная ручка блестела, на ней выступили капли влаги. В двери была скважина для ключа — круглая, тёмная, — но в этом общежитии ключей, видимо, ещё не придумали, а скважину сделали. "Даже не думай. Не смотреть." Он отошёл к окну, упёрся лбом в холодное стекло. Стекло задрожало от его дыхания, запотело. "Не смотреть. Не думать." Он простоял так, наверное, минут пять. Вода выключилась. Тишина стала оглушающей. Годжо слышал, как за дверью капает вода — кап-кап-кап, — как шуршит полотенце, скользя по мокрой коже, как Гето выдыхает, растирая спину и вытирая волосы. Годжо вернулся к плите, схватил кастрюлю и начал мешать как угорелый уже и без того горелые овощи. Дверь открылась. Гето вышел, вытирая волосы полотенцем — белым, махровым, которое он держал обеими руками, растирая тёмные пряди. На нём было только полотенце, низко на бёдрах — так низко, что Годжо видел выступающие тазовые кости и тёмные вены, ведущие от паха вниз, под ткань. Влажная кожа блестела в тусклом утреннем свете — вся, от шеи до колен. Грудь, плечи, руки — всё покрыто мелкими каплями воды, которые собирались в дорожки и стекали мучительно медленно. Полотенце держалось только на одном узле, белом на смуглом, таком ненадёжном, таком дразнящем. Годжо сжал ручку кастрюли так, что побелели костяшки. В паху снова стало тяжело — мгновенно, как будто ледяной душ ничего не решил. — Я в душ, — сказал он. Голос сорвался, вылетел тонким, чужим звуком. И он почти вбежал в ванную, не глядя на Гето. Потому что если бы посмотрел — не ушёл бы. Он бы толкнул Гето к стене, сорвал это дурацкое полотенце, встал на колени и…

***

Дверь захлопнулась за ним с глухим стуком. Сатору прижался спиной к двери, слыша, как за тонкой фанерой шуршит ткань по мокрой коже: Гето одевается. Медленно. Спокойно. Не зная, что в нескольких метров от него человек, у которого темнеет в глазах от того, как он его хочет. Годжо снова забирается в душевую кабинку, дергает кран на себя. Горячая вода бьет по кафелю — пар взрывается облаком. Он срывает штаны, футболку, белье— всё летит на раковину. Плевать. Закрывает глаза. Вода — почти кипяток — обжигает спину, затекает между лопаток, срывается с копчика и бьет по снова вставшему члену. Жжение смешивается с желанием, разъедая остатки контроля. Его ладонь скользит по мокрому животу — мышцы твердые, как сталь, под фарфоровой кожей перекатываются тросы. Годжо ведет пальцами от солнечного сплетения вниз, туда где головка члена налилась розовым а из уздечки сочится прозрачная, липкая капля. Он берет себя в кулак. Не ласково. Грубо. Сразу сжимает у основания так, что в глазах темнеет. Член пульсирует, бьется в ладони как отдельное живое существо. Годжо проводит вверх — к головке, сдавливает венчик, замирает на секунду, чувствуя, как под пальцами бьется собственная кровь. "Если не кончу сейчас — отсюда не выйду." И в голову снова лезут образы. Липкие. Грязные. Гето на четвереньках посреди комнаты. Волосы распущены, влажные пряди падают на лицо, закрывают глаза, но он их не убирает. На нем та самая старая футболка — белая, растянутая, задралась до лопаток. Позвоночник выгнут дугой, задница подставлена, бедра разведены. — Нравится быть моим Сугуру? — шепчет он в фантазии, и голос получается низким, тягучим, с ноткой смеха. Рука на члене летит — быстро, беспощадно, головка то появляется, то исчезает в сжатом кулаке. Предэякулят течет по пальцам, смешивается с водой, становится скользким, почти жидким. Звук — влажный, чавкающий — тонет в шуме воды, но Годжо его слышит. Каждый толчок отдается в позвоночнике, втягивает низ живота тугим узлом. В фантазии он уже входит в Гето. Не медленно. Сразу на всю длину — жестко, властно. Гето вскрикивает от заполненности, от того, что он полностью в нём. Годжо вколачивается в него, вдавливая в пол. Каждый удар — шлепок бедер о ягодицы, влажный, звонкий. Представляет как Сугуру кончает. Как судорога проходит по всему телу — от затылка до пяток, сперма бьет на паркет, на пальцы Годжо, на собственную футболку. Вот здесь, в этой точке — Годжо теряет себя. Он чувствует, как его собственный член пульсирует в кулаке, как напряжение в паху становится невыносимым. "Быстрее" "Быстрее" Годжо откидывает голову, прижимается затылком к кафелю, открывает рот, чтобы застонать — но не издает ни звука. Только хриплый, рваный выдох вырывается из груди, когда волна оргазма накрывает его. Член дергается в руке. Сперма выплескивается на плитку горячими, густыми толчками. Он кончает на стену и на собственную ладонь. Спазмы выбивают напряжение из каждой мышцы: живот сжимается в тугой узел и медленно отпускает, бедра дрожат, ягодицы расслабляются. Годжо стоит, прижимаясь лбом к холодной плитке, и чувствует, как тело выворачивает наизнанку. Вода смывает всё. Белые полосы на кафеле. Вязкие капли с пальцев. Запах — пряный, маскулинный , свой. Он тяжело дышит, глядя в одну точку — на запотевшее зеркало, где не видно ничего, кроме размытого силуэта. Стыд приходит не сразу. Сначала пустота — глубокая, тягучая. Потом — холод. И только потом — острое, кислотное чувство, от которого хочется свернуться в клубок на полу кабинки. Годжо медленно выключает воду. Тишина давит на уши. Он вытирается полотенцем и одеваеться. Бросает взгляд на запотевшее стекло — собственное отражение выглядит чужим. Уставшим, но спокойным. А глаза — бешеные. Слишком яркие. Слишком живые. Слишком голодные. Усмехнувшись своей же наглости он надевает повязку и выходит из ванной.

***

Гето уже был одет — в чистую серую футболку открывающую предплечья, и свободные штаны карго. Волосы собраны в мокрый низкий пучок. Он стоял у плиты, помешивая в кастрюле. Пахло вкусно — настоящим завтраком, овощным раменом с мясом, а не гарью. — Ты долго, — бросил Гето, не оборачиваясь. Голос ровный, спокойный. — Садись, сейчас будет готово. Годжо сел за стол. Руки положил на столешницу, сцепил пальцы — чтобы не дрожали. Когда Гето обернулся, чтобы поставить тарелки, его взгляд скользнул мимо Годжо — не задержался, не спросил ни о чём. Но уголки губ чуть приподнялись — едва заметно, на долю секунды. Или показалось. "Блять" — Пахнет хорошо, — сказал Годжо. Голос сел, пришлось откашляться, чтобы перебить неловкость. — Ещё бы, — ответил Гето и поставил перед Годжо тарелку. Чуть больше овощей на его стороне, мясо порезано мельче, чем себе. Мелочь. Забота, от которой Годжо захотелось разбить тарелку об стену или поцеловать эти руки — до хруста суставов. Они завтракали в тишине. Годжо смотрел на свои палочки, Гето — в окно. За стеклом серело утро. Начинался новый день. Сатору понимал, что рано или поздно эта петля затянется. И он сам — первый, кто засунул в неё голову.

***

Годжо шёл по коридору в хорошем настроении. Выходной — можно выдохнуть. Ни лекций, ни тренировок, только кофе и праздное ничегонеделание. А вечером они с Гето снова будут вместе: Годжо остаётся у него ещё на одну ночь. Инумаки и Юта, кажется, не против — за последние дни они как-то незаметно сдружились, и это было приятно. В руке Годжо нёс две бумажные чашки. Кофе из кафетерия возле столовой, свежесваренный, пахнущий корицей и шоколадом. Яга ненавидел кофе из автомата, называл его «помоями». Годжо усмехнулся, вспомнив, как однажды сенсей вылил целый стакан в раковину, скривился, будто от зубной боли, и потом плевался ещё минут десять. Он подошёл к кабинету, постучал для приличия и толкнул дверь. — Доброе утречко, сенсей! Я принёс вам настоящий кофе, а не ту бурду, которую вы… Он замолчал на полуслове. Кабинет выглядел так, будто здесь неделю не убирались. Стол завален бумагами, папками, распечатками — такого хаоса Годжо ещё тут не видел. Яга сидел, низко склонившись над какими-то документами, подперев голову рукой. Под глазами — тёмные круги. Не просто усталость, а какое-то глухое, застарелое недосыпание. Годжо заметил, как Яга специально не поднимает взгляд. Как замирает на секунду, делая вид, что дочитывает абзац. Как медленно, слишком медленно откладывает ручку и только потом поднимает голову. — Доброе утро, Сатору, — сказал Яга. — Ты чего так рано? — Кофе, — Годжо поставил чашки на край стола, единственное свободное место. — Выглядите вы, сенсей… как будто Нанами всё-таки уволился из этого дурдома, и теперь всё на вас. Яга криво усмехнулся, взял чашку, сделал глоток. — Нет. Просто ночь была длинная. Годжо сел напротив, откинулся на спинку стула, стараясь выглядеть расслабленным. Но он видел, как Яга прячет взгляд. Как пальцы сжимают чашку чуть сильнее, чем нужно. Как на столе в развороте лежат три уже знакомых артефакта. — Сегодня снова приедет проверка, — сказал Яга небрежно. — Снова? — Годжо приподнял бровь. — Но она же была летом, перед учебным годом. Зачем ещё одна? Яга помолчал. Сделал ещё глоток, поставил чашку, обхватил её обеими ладонями, будто грелся. — Внеплановая инспекция. Приедет Наоя Дзенин. Годжо невольно поморщился. Наоя учился здесь, когда Годжо был ещё ребёнком — тоже в классе Яги. Высокомерный, холодный, с вежливой улыбкой, которая не касалась глаз. Годжо никогда он не нравился. — И зачем ему снова к нам? Или ему не сидится в своём особняке? — Годжо попытался перевести всё в шутку, но голос прозвучал резче, чем хотелось. Яга не ответил. Вместо этого он медленно перевёл взгляд на стол. На бумаги. Вздохнул — глубоко, тяжело, как человек, который несёт на плечах то, о чём не может рассказать даже близким. — Помнишь, когда вы с Гето прибежали с леса докладывая о том проклятии? — спросил он. — Да, — Годжо нахмурился. — В таких случаях, которых ещё, по правде, не случалось, — Яга усмехнулся уголком рта, но глаза остались серьёзными, — директор должен был вызвать подмогу. Профессионалов из других городов, сильных курсаров. Но он не сделал ничего. Вообще ничего. Он просто… — Яга замолчал, подбирая слова, и закончил глухо: — Кинул туда вас. Первый, второй, третий курсы. А преподавателей, Нанами, других старших и дозорных — созвал я. Не он. И этого было недостаточно, Сатору. Это было очевидно с самого начала. А он испугался за свою шкуру. Годжо медленно поставил чашку на стол. Кофе плеснулся через край, оставляя тёмное пятно на какой-то бумаге. Яга молчал несколько секунд, глядя на Годжо так, будто взвешивал, стоит ли продолжать. Потом протянул руку, взял пластину, которая выпала из проклятия, перевернул обратной стороной и подал Годжо. — Когда вы пропали в лесу, я снова взялся за неё. Перевернул. Годжо взял пластину. Прочитал. И прочитал ещё раз. «Собственность Академии Нулевого Резонанса» — Это не просто проклятие, Сатору, — голос Яги стал тише, почти шёпотом. — Оно могло быть создано искусственно. Здесь. В стенах академии. Годжо смотрел на холодный металл, на чёткие выбитые буквы, и внутри что-то переворачивалось. Десять лет он жил здесь. Считал академию домом, местом, где его защитят. Где все — одна семья, где у всех общая цель. А теперь оказывается, что эти стены, возможно, опаснее любого поля боя. Перед глазами всплыло лицо Гето — спокойное, красивое, такое уязвимое, когда он не знает, что за ним наблюдают. Годжо вдруг отчётливо представил, как что-то идёт не так, как Гето попадает в беду, а он не успевает. Не может быть рядом. "Защитить" Он поднял глаза. Яга смотрел на него странно — в его взгляде читались и тревога, и какое-то сомнение, будто он сам не до конца верил в то, что говорил. — Сатору, — сказал Яга тихо. Он встал, обошёл стол, положил руку на затылок Годжо. Провёл пальцами по его волосам — мягко, почти по-отечески, как делал когда-то, когда Годжо был маленьким и впервые попал в академию. — Ты вырос. Ты уже не ребёнок. Я очень не хочу кидать тебя в опасность. Но попрошу об одном — защити своих. Если что пойдёт не так, если хоть на секунду появятся сомнения — бери их и беги. Я всегда подозревал, что с этим местом что-то не так. Но когда это были только догадки — было проще. Годжо не отстранился. Позволил этой тяжёлой, уставшей руке лежать на своей голове. Молчал, переваривая услышанное. — Если это правда, — сказал он наконец, — то Наоя приезжает не просто так? — Не просто так, — Яга убрал руку, вернулся на своё место. — Его семья тесно связана с директором. Думаю, он что-то ищет. Возможно, именно эти артефакты. И если я прав, и хоть что-то из этого он уже видел раньше, он сможет учуять их эмоциональный резонанс. Нам нужно их спрятать. Надёжно. Так, чтобы он не заметил. Яга снова посмотрел на Годжо — пристально, оценивающе. — У меня есть одна идея, как это устроить. Но для неё нам нужен Гето.

***

Годжо сидел в кабинете, крутил в руках остывшую чашку и сверлил глазами пол — ему явно всё это не нравилось. Сугуру уже был здесь. Там же стояли Нанами, Панда и Шоко, которые уже знали обо всём и о задумке Яги. Сам Яга замер у окна, глядя в серое небо. Гето смотрел на стол, переваривая услышанное, и с каждой секундой словно тускнел — будто свет внутри него угасал. — То есть вы хотите, чтобы я попробовал поглотить все три артефакта, не оставив на них ни одного эмоционального следа? — спросил Гето, не поднимая головы. Сатору уже явно нервничал. Нога тряслась, отбивая дробь — вверх-вниз, вверх-вниз. Перед глазами снова стояло лицо Гето на крыше: сжатые плечи, слезы, затуманенный взгляд. А что, если в этот раз будет не просто чужая истерика? — думал он. — Если это будет горе целого клана, отчаяние людей, боль, которая копилась годами? Яга молчал. Просто ждал. Он уже объяснил, как это важно, уже предупредил Шоко быть наготове. Понимал, чего может стоить этот шаг. Но что, если не попробовать? А что, если станет ещё хуже и пострадает больше людей? Дилемма. Один человек сейчас или, возможно, потом десятки? Гето понимал. Он всё прекрасно понимал. Но что, если? — А если я не выдержу? — спросил Гето, понимая, что верного ответа всё равно не получит. — Я же никогда не делал такого раньше. — Если что-то пойдёт не так, — сказал Яга, — мы остановим тебя, Сугуру. — Хорошо. Если это хоть как-то поможет — я попробую. — Тогда нужно начинать сейчас. Наоя со своими людьми приедет через час. Мы должны успеть. Гето кивнул и нервно сглотнул. Он взял в руки первый артефакт и поднёс ближе к лицу. Собственность Академии. Вещь отдавала не сильными эмоциями — пустотой. Возможно, поглотить её будет легче всего. Гето закрыл глаза. Пластина была холодной. Тяжёлой. Он чувствовал её вес не только руками — всем телом, будто держал не кусок металла, а мешок с камнями. Гето сделал глубокий вдох и представил, что открывает внутри себя ту дверь, которую нащупал в прошлый раз. Он ожидал удара, но почувствовал только тишину — такую, от которой хочется выть. Она не была громкой. Она была липкой, как паутина, в которую попал и не можешь пошевелиться. Гето вдруг отчётливо понял, что значит быть ненужным. Не просто забытым — а таким, от чего отвернулись ещё до того, как ты появился. Пустота просачивалась под кожу, заполняла лёгкие, и каждый вдох становился напоминанием о том, что ты ничего не значишь. Брошенность — это не когда тебя оставили. Это когда ты всегда был один, просто не замечал этого. А теперь заметил. Гето просидел так минут пять. Открыл глаза, когда понял, что брать уже нечего. Посмотрел на пластину — холодная, пустая. Все в кабинете сразу подвинулись к нему, засыпая вопросами: — Ты в порядке? — Гето? Он кивнул. Но внутри себя почувствовал резкое и очень мерзкое ощущение — как будто на него накатила тяжелая депрессия, от которой ничего не хотелось и ничего не чувствовалось. Если бы такое случилось с кем-то другим, захотелось бы оттащить этого человека к психологу за шкирку. Годжо подошёл, взял пластину, приподнял повязку на одном глазу, проверяя. Пусто. Будто никто и не трогал её никогда. Гето сидел молча, не моргая, глядя в пол. В голове крутились мысли: Как же всё достало. Как же мне всё равно. Может, пускай они катятся к чёрту. И академия эта, и моя жизнь, и будущее. Мы ведь всё равно все умрём. Зачем что-то защищать? Люди. Проклятия. Импульс. Годжо. Годжо… Нет, его оставлять нельзя. Скоро зима. А если он подскользнётся, упадёт и умрёт? Я же буду скучать. Гето рвануло назад рывком. К нему прикасалась Шоко, светя в глаза фонариком. — Гето? Ты как? Что-то болит? — спросила она, и видно было, что она встревожена. — Всё нормально, я в порядке. Что ты сделала? — А… ну я поставила маленький барьер. Теперь эмоции должны плыть к тебе не сразу, а с задержкой. Если после второго станет хуже, я усилю — насколько смогу, ладно? — Понял, — сказал Гето, уже и не помня свой внутренний монолог. Годжо всё ещё смотрел на него. Он взял вторую пластину, но задержался, не отдавая. — Эта будет посложнее. Я чувствую даже сквозь пальцы. Гето посмотрел на него и практически выдернул вещь из его рук. Снова закрыл глаза. Боль пришла не постепенно — она ударила. Сразу, со всего размаха. Гето не успел сжать зубы — они сжались сами, до скрежета. Пальцы впились в края пластины так, что побелели костяшки. Он дёрнулся. Всё тело свело судорогой, но он не разжал рук. Не мог. Пластина будто приросла к ладоням — горячая, пульсирующая, живая. Где-то сквозь шум в ушах пробивались голоса Шоко и Годжо, но Гето не слышал. Перед глазами — пелена животной боли. Он чувствовал, как его пырнули ножом раз, два, десять. Страшнее всего было не то, что это происходило будто наяву, а то, что это оказалось совсем не таким, как показывают в фильмах и пишут в книгах. Каждый толчок чего-то острого в тело сопровождался задержкой дыхания — организм экономил силы. После десятого удара стало не так больно. На месте, где должна была быть рана, чувствовалось только онемение — противное, ноющее, въедливое. Гето начало тошнить. Он сделал последний вдох — и забрал всё. Боль, страх, агонию, отчаяние. Последний вздох ребёнка. Крик матери. Бессильную ярость старика, который знал, что умрёт, и не мог ничего изменить. Пластина в его руках стала холодной. Серой. Пустой. Гето открыл глаза. — Готово, — сказал он и положил пластину на стол. Пальцы ещё дико дрожали, но он сжал их в кулак. Шоко снова коснулась его, ослабляя поток эмоций. Стало легче. Годжо шагнул к нему, но Гето поднял руку: — Не надо. Третья. — Ты можешь подождать немного, — сказал Яга. — Никто не гонит. — Нет. Я хочу уже покончить с этим. Шоко подвинула к нему брошь. Гето взял её в руку. Закрыл глаза. Мир взорвался. Гето не видел картинок — он оказался внутри них. Каждая эмоция, каждый страх, каждая надежда, которые этот маленький кусок металла впитал за десятилетия, обрушились на него одновременно. Ощущение было странным — как будто ты проживаешь жизнь самой броши. Размытые лица, эмоции — не только боль, но и радость. Ребёнок на груди, семья, мама и папа. Потом снова плач, истерика, снова плач. "Должно быть, эту брошь носила очень плаксивая женщина." — Сугуру! — Годжо тряс его за плечо. — Открой глаза. Сейчас же. Гето открыл. По щекам текли слёзы. И, как ни странно, он понял, что это слёзы радости. Он улыбался, сам не понимая почему — должно же было быть наоборот. — Я… — начал он и не смог закончить. Горло сжалось. — Всё, — сказал Годжо. — Хватит. Ты сделал. Яга подошёл и похлопал его по плечу. — Ты молодец Гето. А теперь … пора встречать гостей.

***

Ровно в десять утра у ворот академии остановились три чёрных автомобиля. Из первого, не спеша, вышел Наоя Дзенин. Он был высоким, с подтянутой, стройной фигурой, которая чувствовалась даже под безупречным тёмно-синим костюмом. Его лицо с острыми чертами, казалось, было вырезано из слоновой кости. Волосы были тщательно уложены: крашеные светлые пряди спадали контрастируя с тёмными, иссиня-чёрными кончиками. Три серьги поблёскивали в его левом ухе — одна в мочке и две в верхней части уха, добавляя его облику налёт аристократической небрежности. Но главное — это его глаза. Карие, пронзительные, с хищным прищуром и вздёрнутыми уголками, они смотрели на мир с высокомерным любопытством, которое мгновенно вызывало желание держаться от него подальше. На лице застыла надменная ухмылка, такая же неизменная, как и идеально сидящий костюм. В другой одежде он был бы просто красивым молодым человеком. Но сегодня Наоя Дзенин был облачён в официальный костюм, и каждый элемент его внешности — от идеально чистых туфель до серебряной броши на лацкане — кричал о его происхождении и статусе. Здесь и сейчас он был живым воплощением власти. Следом за ним из машины вылезли шестеро помощников — в строгой одежде, с планшетами, кейсами и какими-то приборами, назначение которых оставалось только угадывать. Яга встретил их в холле. Нанами стоял чуть поодаль, сложив руки на груди всем видом показывая, что ему здесь не рады. Панда застыл у стены, стараясь выглядеть частью интерьера — и, надо признать, у него это получалось довольно убедительно. — Господин Дзенин, — Яга поклонился. — Добро пожаловать. — О, рад вас видеть, Яга-сан, — ответил Наоя с той самой вежливой улыбкой, которая не касалась холодных карих глаз. Он быстро, коротко пожал руку Яге, будто само прикосновение было лишь нудной формальностью, которую хотелось поскорее завершить. — Моя задача — проверить условия обучения студентов и их готовность к будущим зачисткам. Процедура внеплановая, из-за инцидента, который случился позавчера. Ничего личного. — Понимаю. Студенты собраны в холле, вы можете начинать проверку. — Хорошо. Но сначала — к директору. Куросава-сан ждёт меня? — Да. Он, как всегда, в своём кабинете. Наоя кивнул и направился к лестнице, даже не взглянув на остальных. Его помощники, напротив, застыли на месте, ожидая распоряжений. — Приступайте, — бросил он на ходу, не оборачиваясь. — Осмотрите комнаты, всю территорию. Всё должно быть чисто.

***

Пока Наоя поднимался к директору, его люди начали обход. Они заходили в каждую комнату, открывали шкафы, заглядывали под кровати, проверяли личные вещи студентов. Делали всё молча, деловито, без извинений. В холле собрались все студенты. Годжо пристроился у стены, скрестив руки на груди. Гето стоял рядом, держался ровно, но внутри всё дрожало от усталости и ощущения, что ещё немного — и перед глазами всё поплывёт. Шоко находилась рядом на случай, если ему станет хуже. Всё в порядке, — убеждал он себя. Наоя спустился обратно через полчаса. С ним вышел директор. Директора Куросаву студенты видели очень редко — в последний раз перед началом учебного года. А поскольку Гето прибыл позже всех, он вообще впервые его увидел. Директор был высоким, худым, с тёмными волосами, аккуратно зачёсанными назад, и очками для зрения, которые он постоянно поправлял. Его лицо оставалось спокойным, но под глазами залегли глубокие тени. Ему было под шестьдесят. Одет он был в длинное тёмное пальто. Глаза — холодные, внимательные — скользили по каждому студенту по очереди, и под их взглядом становилось неуютно. Главное, что ощущалось в нём сильнее всего, — это контроль. Чёткий R1. Без колебаний. Это чувствовалось в воздухе. — Студенты, — заговорил директор. Голос низкий, без интонаций. — Рад вас всех видеть. Знаю, что редко покидаю кабинет — дела, бумаги. Но сегодня особый день. Господин Дзенин приехал проверить, как вы учитесь и готовы ли к защите людей. Отнеситесь к этому серьёзно. Он замолчал. Пауза затянулась. — Желаю успеха, — добавил он, кивнул Наое и ушёл обратно в кабинет. Все остальные вышли на улицу. Холодный воздух обжёг лица. Проверка длилась ещё около часа. Всё проверяли оперативно, быстро, но с особой тщательностью. Наоя всё ещё о чём-то беседовал с Ягой, но потом резко обернулся. — Маааки, — торжественно протянул он и открыл руки, будто для объятий. — Ну как ты здесь? Не скучно? Справляешься? Или передать тётушке, что ты всё так же бесполезна? Он явно ожидал, что все посмеются над его шуткой, но никто даже не двинулся. Маки сидела на сходах при входе в академию метрах в десяти от него и смотрела так, будто хотела разорвать его на куски одним взглядом. — Ага, передай ей, пусть катится к черту, как и ты собственно. Женоненавистник хренов, — сказала она исподлобья. Яга резко посмотрел на неё, всем видом давая понять, чтобы она замолчала. — Яга-сан, вы, как я вижу, плохо воспитываете не только студентов, но и уборщиц, — протянул Наоя с явным удовольствием. — Да я сейчас тебе… — Маки уже подскочила, чтобы хорошенько ему врезать, но её за руки оттащили Чосо и Нанами. — Маки Дзенин! — рявкнул Яга. — Пошла в академию и сядь там. Потом ко мне в кабинет. Маки выдернула руки и рывком пошла внутрь. — Дааа уж, как я вижу, всё очень запущенно, — протянул Наоя, состроив невинное лицо, будто не понимал, почему на него обрушилось столько злости. — Прошу прощения, — сказал Яга. — Я проведу с ней разговор. — Надеюсь на это, — ответил Наоя и сразу обернулся, увидев, как его люди возвращаются к машинам. Помощники загружали планшеты и инструменты в автомобили, докладывая, что ничего не нарушено и всё в порядке. Годжо стоял рядом с Гето, и они оба смотрели на весь этот цирк. Краем глаза Сатору заметил, как тот побледнел. Ещё минуту назад был просто уставшим, а теперь — белый как бумага. — Сугуру? — тихо спросил Годжо. — Нормально, — ответил Гето. Но голос сел, будто он проглотил наждак. Наоя поблагодарил всех за сотрудничество. Яга попрощался с ним — быстро, сухо — и ушёл внутрь, даже не оглянувшись на студентов хлопая входной дверью. Наоя повернулся к остальным, которые уже не могли дождаться, когда он уедет, чтобы нормально выспаться в свой единственный выходной. Он улыбнулся — всё той же вежливой, мёртвой улыбкой. — Рад был познакомиться со всеми первокурсниками, не считая тебя, Сатору, — сказал он, подмигивая Годжо. — Надеюсь, вы покажете себя на экзаменах. Новый год скоро — много работы впереди. Не расслабляйтесь. Он уже собирался садиться в машину, когда Гето сделал шаг вперёд и остановился, будто налетел на стену. Не упал, но замер как вкопанный. Годжо почувствовал это раньше всех — резкий скачок резонанса, будто внутри Гето что-то взорвалось. За последние секунды он стал источником нестабильной, дикой энергии, которая не могла выйти, потому что Гето сжимал челюсть и пытался держать лицо. — Извините, — выдавил Гето. — Голова… закружилась. Он не врал. Перед глазами плыло. Каждая эмоция, которую он забрал, начала давить изнутри. Кто-то плакал у него в груди. Кто-то кричал от боли. Кто-то умирал, кто-то болел. Гето зажмурился, открыл глаза — мир не стал чётче. Только в ушах зашумело ещё сильнее, и он понял, что сейчас упадёт. — Тебе нужно сесть, — сказала Шоко, подходя ближе. Наоя заметил. Он отступил от машины и сделал два шага в сторону Гето. Взгляд — холодный, сканирующий. — Что с ним, Иери-сан? — спросил он. — Устал. Последние дни были тяжёлыми, — игриво ответила Шоко, пытаясь перевести внимание на себя, хотя понимала, что Наою, скорее всего, заинтересует животное, чем женщина. — М-м. Наоя посмотрел на Гето. Тот стоял, расставив ноги, чтобы не упасть. Дышал через раз. Пот застыл на висках — и на морозе. — Какой у вас резонансный импульс, Гето-кун? — спросил Наоя. Слишком прямой вопрос. Гето открыл рот, чтобы ответить, но слова не вышли — горло сжалось от тошноты. Он сглотнул и почувствовал, как по пищеводу поднимается желчь. — Пока не выяснено, — вмешался Годжо. Голос ровный, лёгкий, снова улыбка во все зубы. — Импульса пока нет — развивает навыки. Пока что дерётся оружием, в которое вкладывает резонанс. Наоя перевёл взгляд на Годжо. Долго смотрел. Оценивал. Прикидывал. Потом подошёл к Гето вплотную. Гето чувствовал запах его одеколона — дорогого, резкого, ударившего в нос. Он поднял глаза и встретился с холодным, пренебрежительным взглядом. — Ещё один бесполезный, — тихо сказал Наоя. Он отошёл на шаг, оглядел всех — медленно, с таким видом, будто смотрел на мусор. — Ясненько. Желаю хорошо сдать сессию, — сказал он. — И счастливого Нового года. Наоя сел в машину, не взглянув больше на Гето. Дверь закрылась. Чёрный автомобиль развернулся и уехал, оставив за собой запах бензина и тишину. Гето пошатнулся. Годжо подхватил его под локоть, потому что тот уже не держался на ногах. — Я в порядке, — прохрипел Гето. — Ты белый как простыня, — сказала Шоко. — Нужно лечь. Сейчас же в лазарет. Он попытался отстраниться, но ноги подкосились, и Годжо пришлось взять его под вторую руку — почти нести. — Помолчи, — сказал Годжо. — Потом будешь геройствовать. Гето не ответил. Зубы стучали — то ли от холода, то ли от того, что внутри всё тряслось от чужой боли, которая никак не унималась. Остальные только посмотрели им вслед и сразу же снова заговорили о чём-то своём.

***

В лазарете пахло дезинфекцией и холодом. Таким холодом, который лезет под кожу, в лёгкие, в кости. Гето лежал на койке, укрытый тонким одеялом, и смотрел в потолок. Белый, бледный, с синими прожилками вен на висках. Годжо сидел на стуле рядом, вцепившись в подлокотники. Костяшки побелели — он их не чувствовал. Чувствовал только, как внутри закипает что-то тяжёлое, липкое, бесполезное. — Тридцать девять и восемь, — сказала Шоко. Голос ровный, профессиональный. — Пульс сто двадцать. Резонанс скачет до R-4. Яга выставил барьер. — Барьер? — Гето попытался приподнять голову. Не получилось. Мышцы отказали. — Чтобы твои эмоции не влияли на остальных. Гето кивнул. Это движение сломало что-то внутри — его затрясло. Мелко, часто, как в лихорадке, которая не отпускает, а только сжимает челюсти сильнее. — Сатору, ведро! — крикнула Шоко. Гето вырвало. Раз. Два. Три. Пять. Желчь, горечь, пустота. Он повернул голову на голоса — глаза мутные, зрачки расширены так, что радужка почти исчезла. Смотрел сквозь. Пару часов пройшло а его мутило снова и снова. Блевать уже было нечем, только сухие спазмы выкручивали тело, и он хрипел между ними, как загнанное животное. В какой-то момент он просто закрыл глаза. Не провалился в сон — рухнул. Сознание отключилось, потому что дальше держаться было нечем. Тело сдалось. Мозг сдался. Он дышал тяжело, грузно, со свистом — каждый вдох тянул из груди что-то чужое, чужую боль, чужую смерть, чужую агонию. Шоко проверила пульс. Пальцы на запястье . Она покачала головой, не глядя на Годжо. — Ему нужно время. Легче не становится. Она отошла к окну, достала сигарету. Зажигалка щёлкнула — резко, слишком громко в тишине. Годжо остался сидеть. Смотрел на Гето. Бледное лицо. Тёмные круги — не просто усталость, а провалы, как будто кто-то выел глаза изнутри. Губы потрескались до крови, и одна капля засохла на подбородке. Он видел, как тот сжал кулак во сне — сухожилия на руке вздулись, стали жёсткими, как стальные тросы. Как дёрнулся всем телом, будто кто-то ударил его током. Как замер и снова начал дышать — тяжело, надрывно, будто забывал выдыхать. — И зачем он согласился? — сказал Годжо. Голос сел. — Легче было бы уже сжечь эту академию к чертям. Он хотел взять Гето за руку. Просто взять. Но не решился. Пальцы замерли в сантиметре от чужой ладони. Так и остались висеть в воздухе — бесполезные, трусливые, свои собственные пальцы. — Не терзай себя, — сказала Шоко. Не обернулась. — Он сам согласился. — Я должен был отговорить. — Годжо проговорил это в пустоту, сам для себя. Или для Гето, который не слышал. Шоко подошла, села на соседний стул. Сделала затяжку. Глубокую, долгую, как перед прыжком в холодную воду. — Так ты уже решил, что между вами? — спросила она. Дым выходил медленно, вместе со словами. Годжо поднял голову. Посмотрел на неё. — Что ты имеешь в виду? — Сатору. — Она не отвела глаз. — Я не слепая. Говори. — Вечно ты сказки придумываешь, Шоко. — Годжо улыбнулся. Широко, ярко, привычно. Но в улыбке не было ни тепла, ни веселья — только мышцы лица, которые знали своё дело. — Он же мой лучший друг. Улыбка застыла. Стала маской, которую он носил так долго, что она приросла к коже. Шоко молчала. Курила. Ждала. Дым полз к потолку, и в какой-то момент Годжо перестал его замечать. Внутри что-то треснуло. — Иери, это ничего не меняет, — сказал он уже без улыбки. Голос стал ниже. Тяжелее. — Я не буду ничего делать. Не позволю себе. — Почему? — Потому что здесь не место для этого. — Он провёл ладонью по лицу, на секунду закрыл глаза. — А особенно сейчас. После всего этого дерьма вокруг. Я боюсь подставить его под удар. Если кто-то узнает, если Наоя или директор поймут, что я к нему неравнодушен… они могут использовать это против нас. Выгонят. Из-за нестабильности, подставят под комиссию, ещё чего похуже. Я не хочу портить ему будущее. Он говорил это с той же пустой улыбкой — автоматической, как рефлекс. Но голос срывался. На фразах, на паузах, на том, как трудно стало дышать. Шоко кивнула. Докурила, затушила сигарету. Помолчала. Потом сказала тихо, почти небрежно: — Знаешь, я тоже кое-кого люблю. Годжо уставился на неё. Взгляд — сначала пустой, потом — недоверчивый. Потом — ошарашенный. — Ты? Любишь? — Он даже рассмеялся — сухо, нервно. — Кого? Боже, бедный мужчина… Он театрально схватился за лицо, прикрывая рот. — Не угадал, малыш, — ответила Шоко. Выгнула бровь, смотрела прямо на него. Ждала, когда дойдёт. Годжо замер. Рот приоткрылся. Пазлы в голове начали складываться — медленно, с противным скрипом. Сложились. — Утахиме? — выдавил он. Голос прозвучал тонко, почти по-детски. — Ага. — Шоко усмехнулась уголком губ. — Всё верно. Два месяца уже. Только ты — могила. Годжо молчал. — Поэтому я понимаю тебя, — сказала Шоко. Уже без усмешки. — Каково это — прятаться. Жить в страхе, что кто-то узнает. Что твою слабость используют против тебя. Годжо посмотрел на Гето. Тот лежал неподвижно — только грудь поднималась и опускалась. Медленно, с длинными паузами, как будто каждое дыхание давалось через силу. — И? Что мне делать? — спросил Годжо. Вопрос прозвучал глухо. — Этого я не знаю, — ответила Шоко. — Но не отталкивай его. Если он тебе дорог — будь рядом. А остальное потом. Главное — будьте осторожны. Она встала. Подошла к окну. За стеклом уже темнело — быстро, уже по-зимнему. В дверь постучали. Коротко, вежливо. — Войдите, — сказала Шоко. Дверь открылась. Утахиме — тихая, мягкая, с обеспокоенными глазами. — Я пришла узнать, как он, — кивнула на Гето. — И тебя позвать ужинать, Шоко. Ты целый день здесь. Ты не ела с утра. — Она перевела взгляд на Годжо. — Посидишь с ним? — Да, — ответил Годжо. — Тогда мы ненадолго. Шоко вздохнула — не тяжело, а скорее устало. Поднялась, подошла к Утахиме. Уже на пороге обернулась, подмигнула Годжо через плечо. — Если что-то изменится, звони сразу. — Хорошо. Они вышли. Дверь закрылась. Годжо остался один. Он смотрел на Гето. Тот дышал тяжело, иногда вздрагивал, иногда сжимал кулаки — боролся с чем-то во сне. Брови сведены к переносице, зубы сжаты — даже в беспамятстве не отпускал контроль. Годжо подвинул стул. Ближе. Ещё ближе. Сел так, что их разделяли несколько сантиметров. — Не надо было соглашаться, — сказал он. Тихим, хриплым голосом, который никто не должен был услышать. Он вытянул руку. Взял ладонь Гето в свою — холодную, сухую, сбитую. Пальцы в мозолях, на костяшках старые шрамы. Сжал осторожно, чтобы не разбудить, не причинить боль. Потом протянул руку к его лицу. Коснулся лба — горячего, влажного. Убрал пряди, прилипшие к вискам. — Я рядом, Сугуру, — сказал он. — Всегда буду.

***

Жар обволакивает. "Где я?" Гето не понимает, где его тело, где лазарет, где реальность. Он просто плывёт в чём-то тягучем, и перед внутренним взглядом медленно разворачиваются картины — будто кто-то перелистывает старый, потрёпанный альбом, страницы шелестят, воздух становится плотным. Сначала — комната. Богатая. Тёмное дерево, тяжёлые свитки на стенах, запах ладана и старости. В центре — старик. "Важный наверное" Старик протягивает руку. На ладони — брошь. Та самая. Стоит женщина. Беременная, с большим животом. Темные волосы собраны в хвост на затылке. Она берёт брошь. Улыбается. "Подарок" Потом — крики. Рожает. Боль, пот, напряжение .Ей тяжело. Лицо искажено, пальцы впиваются в ткань простыни, под ногтями — кровь. Рождается ребёнок . Она берёт его — ещё скользкого, кричащего, сжавшего кулачки. Она целует его в лоб, в щёки, в каждый крошечный палец. "Такой маленький , такой беззащитный" Вспышка. Спешка. Паника. Она отдаёт ребёнка. Кому — не видно. Только руки, которые забирают малыша. И её лицо — перепуганное, мокрое от слёз, с размазанной тушью. "Зачем?" Темно. Лицо другого человека. Женщина. Сначала картинка плывёт, размытое, как отражение в мутной воде. "Я видел её раньше?" Потом черты становятся чёткими. Она.Та самая. Которую Гето видел подглядывая за работой Годжо и Юты. Она проходит около дома. Какого — не разобрать. Обычный дом, деревянный, с яблоней во дворе. Гето видит её со стороны. Она приходит раз. Потом другой. Потом третий. Много раз, за много лет. Стоит возле дома сбоку — не хочет, чтобы её заметили. "Следит? Ждёт?" Дом знакомый. Отчаянно знакомый. "Не помню. Почему я не помню?" Из дома выходит мальчик. Лет десять. Чёрные волосы стрижены в каре, ровно, как под линеечку. Он садится на ветку старой яблони, болтает ногами. Лениво, беззаботно. Дерево тоже знакомое. Кора в трещинах, одна большая ветка сломана. Из дома кто-то выбегает. Кричит. Опять недовольна — как всегда. "Как всегда?" Хватает мальчика за шкирку, тащит в дом. Он вырывается, но слабо. Мальчик оборачивается. А потом и она — та, которую он всю свою сознательную жизнь называл матерью. Стоит на пороге, руки в боки, и его лицо… «Это я». И «Мама». Темнота. Лицо Годжо. Возникает резко. Смотрит из-за спины. Улыбается. — Ну… скажем так, вечер у тебя выдался не из лучших. Бывает. Хотя, честно, я рассчитывал на что-то повеселее. Снова темно. Маленькая девочка. Лет двенадцати. Рыжая. Плачет, зажимает рот ладонью. Плечи дрожат, колени подгибаются. Прячет брошь в углу пустой комнаты — заваливает тряпьём, щепками. Отступает, смотрит, разворачивается и уходит. Перед глазами снова всё плывёт. Жар отступает. Гето чувствует холод. И чей-то до боли знакомый голос говорит с ним — далеко, как сквозь воду. Он пытается ответить, но язык не слушается. «Я здесь, Сатору»