Академия Нулевого Резонанса

За окнами лазарета брезжил серый рассвет. Один из тех осенних, что не приносят ничего, кроме размытого света и липкой сырости. Дождь бил в стекло неровно — то порывисто, то затихая, и вместе с ветром комната то наполнялась шумом, то проваливалась в тишину. В палате пахло спиртом, сушёной травой и ещё чем-то неуловимым — старой бумагой или выстиранным до дыр бельём. Сугуру проснулся не от звука. От тишины внутри. Чужие эмоции исчезли, и в этой пустоте собственные мысли ударили оглушительно. Он лежал на спине, глядя в потолок, не шевелясь. Тело было слабым, но голова оставалась ясной — до рези в висках. Воспоминания возвращались отрывками, как фильм, прокрученный назад. Три артефакта. Чужая боль, захлестнувшая с головой. Лихорадка, рвота, сухие спазмы. И видение — чужое, но такое яркое, будто ему вложили чужую память. Сугуру глубоко вздохнул, пошевелился. Мышцы заныли — как после долгой изнурительной тренировки. И только тогда он заметил: правая рука лежит не на одеяле. Она лежит в чужой ладони. Гето медленно повернул голову. На стуле, неловко согнувшись и уронив голову на свободную руку, спал Сатору Годжо. Белые волосы рассыпались, закрывая пол-лица. Повязки не было — без неё он выглядел уязвимее, проще. Дышал глубоко и ровно, как человек, вырубившийся от истощения. Но пальцы — длинные, с острыми костяшками — держали руку Гето крепко. Будто боялись отпустить даже во сне. Сугуру смотрел на него и не мог отвести взгляд. Сатору просидел здесь всю ночь. Спал на неудобном стуле, держа его за руку. И тогда внутри что-то шевельнулось. Не благодарность. Не нежность. Что-то твёрже. Словно стальной стержень прошёл по позвоночнику, расправил плечи и заставил сердце биться чаще. «Красивый». Мысль была настолько простой, что Гето замер. Не «сильный». Не «опасный». Красивый. Спит на неудобном стуле, с тенями под глазами, с влажными ресницами — и красивый. До чего же глупо. И до чего же не вовремя. Он медленно поднял свободную руку. Кончиками пальцев коснулся волос Сатору. Они оказались намного мягче, чем он ожидал, — со стороны белые пряди выглядели жёсткими, почти искусственными, а когда Годжо был взлохмачен, то и вовсе напоминали дешёвый парик. Но на ощупь они были как шёлк — или как перья. Он провёл по ним легко, едва ощутимо, убирая прядь, упавшую на лицо. Кожа Сатору была тёплой. Белоснежные ресницы дрогнули, но он не проснулся. Пальцы скользнули ниже — по виску, по скуле. Осторожно. Почти благоговейно. Не так касаются любовников. Так касаются святынь. Сатору пошевелился. Дыхание сбилось — и Гето почувствовал, как чужая ладонь сильнее сжала его пальцы. Ещё до того, как Годжо открыл глаза. Они открылись медленно. Небесно-голубые, затуманенные сном, смотрели на Гето снизу вверх. В этом взгляде не было ни вечной насмешки, ни сарказма. Только усталость. И осторожная, ещё не до конца проснувшаяся радость — от того, что Гето здесь. Живой. Рядом. — Ты как? — спросил Годжо тихо. Без обычной игривости. Гето убрал руку — не отдёрнул, просто опустил на одеяло. Но пальцы из ладони Сатору не высвободил. — Живой, — голос сел, горло саднило. — Кажется. — Это хорошая новость. — Годжо сел ровнее, не отпуская его руку. Выглядел он так, будто не спал несколько суток: тени под глазами, помятая одежда, волосы дыбом. Но взгляд был ясным. Цепким. — Ты всю ночь здесь сидел? — Ты бредил всю ночь. — Сатору запнулся на секунду. — И я не хотел, чтобы ты проснулся один. Гето отвёл взгляд. В груди сжалось — не от слабости. От того, как буднично это прозвучало. — Спасибо. — О, Сугуру Гето сказал мне «спасибо». — Годжо изобразил изумление, но улыбка вышла смазанной, без обычного ехидства. — Запишу в дневник и обведу красным. — Ты невыносим. Гето улыбнулся — уголками губ. Кивнул. — Вот, так-то лучше. Они замолчали. В комнату вползал серый свет утра. Дождь стихал — уже не бил, а шелестел. Где-то хлопнула дверь: Академия просыпалась. — Сатору. — Голос Гето стал тяжелее, глубже. — Мне нужно к Яге. Кое-что рассказать. И кое-что проверить. Годжо посмотрел на него внимательно, но не стал спрашивать, о чём речь. Просто кивнул. — Я организую, — сказал он.

***

Через пару часов после завтрака они собрались в кабинете заместителя директора. Яга сидел за столом — массивный, мрачный, как крепость перед осадой. Напротив, на стуле с прямой спинкой, расположился Гето. Выглядел он лучше, чем накануне — Шоко разрешила ему встать, взяв слово, что не будет перегружаться, — но бледность ещё не сошла с лица, а движения оставались медленными, чуть неверными. Нанами стоял у стены, скрестив руки на груди. Он только вернулся с утренней пробежки: на висках ещё блестели капли пота, дыхание было глубже обычного, но он выглядел собранным, напряжённым — как перед боем. Шоко устроилась на подоконнике, поджав ноги и обхватив ладонями чашку с чаем; пар поднимался тонкой струйкой и таял в холодном воздухе. Панда сидел на полу по-турецки — стульев на всех не хватило, а он, казалось, вовсе не замечал неудобств. Годжо занял место рядом с Гето. Яга отложил ручку, которую до этого вертел в пальцах, и поднял взгляд. — Как ты Гето? Ты хотел что-то рассказать, — произнёс он. Гето медленно обвёл присутствующих взглядом. — Вчера, когда я лежал в лазарете, — начал он, — это была не просто лихорадка. Я видел целые сцены. Будто мне показали фильм о прошлом. Обрывки воспоминаний. Он сделал паузу. — Я видел женщину. Она была беременна. И я думаю, что брошь подарили ей. От кого — не знаю. Она родила ребёнка и отдала его кому-то. Слова давались тяжелее, чем он ожидал, — будто каждое приходилось вытаскивать из груды камней. — А потом ещё одну женщину. Ту, которую я видел краем глаза в первую ночь после прибытия в Академию. Во время зачистки Сатору и Юты. Я… наблюдал тогда. Со стороны. Гулял. Яга медленно перевёл взгляд на Панду и приподнял бровь. — Нууу… я, наверное, уснул на посту, — Панда виновато уставился в пол, теребя лапы. — Бывает. Я большой, мне нужно больше сна, чем обычным людям… Простите. Не доглядел. Яга ничего не сказал. Просто перевёл взгляд обратно на Гето и кивнул. — Ещё я видел девочку лет двенадцати. Она прятала брошь в пустой комнате — завалила тряпьём, щепками, каким-то мусором. Это было в той самой квартире, где мы нашли брошь во время ночной вылазки, за которую вы нас наказали на две недели. — Точно, — сказал Годжо. — Я слышал, та женщина упоминала о дочери перед тем, как мы стёрли ей память. Возможно, это была она. Гето посмотрел на брошь, лежащую перед ним на столе, — холодную, мёртвую, выжатую вчерашним ритуалом до последней капли чужой боли. И вдруг почувствовал: что-то не так. Не в броши — в нём самом. В памяти, которая вчера была размытой, как отражение в мутной воде. Что-то важное ускользнуло. — Я хочу попробовать ещё раз, — сказал он. Все замерли. — Вчера я поглотил не только брошь, — продолжил Гето, глядя на свои пальцы, которые всё ещё помнили холод металла. — Три отдельные волны чужих эмоций. Наверное, поэтому видения были такими размытыми. Слишком много шума. Сегодня мне легче. И я думаю, там осталось ещё кое-что. — Ты с ума сошёл? — Шоко подалась вперёд, голос прозвучал резче обычного. — Ты вчера чуть не выгорел дотла. Если снова сорвёшься, я тебя из лазарета уже не вытащу. — Шоко права, — поддержал Яга. — Твой резонанс ещё не стабилизировался. И риск заболеть слишком велик. — Я справлюсь, — ответил Гето. — В этот раз я попробую не отвлекаться на боль. Яга вздохнул, потёр переносицу. — Как знаешь. Но если скакнёшь до R-4, мы немедленно останавливаемся. Шоко молча достала из кармана маленький шприц-тюбик — какое-то успокоительное или стабилизатор. Гето взял брошь в ладонь и закрыл глаза. Металл был холодным. Таким же, как вчера. Но теперь Гето не пытался вытянуть из него эмоции — он просто держал брошь и слушал. Не ушами. Чем-то другим — тем самым, что вчера открыло ему чужие воспоминания. Сначала была тишина. Долгая, глубокая, звенящая. А потом — снова тот голос. Женский. Задыхающийся, срывающийся на крик от боли и от усилия. От напряжения, которое выкручивает всё тело. — Давайте, госпожа Минамото, ещё немного! Я вижу головку! Ещё раз! Роды. Гето видел это вчера — но теперь он не видел, он слышал. Стон. Вскрик. Тяжёлое, надрывное дыхание. Крик. Детский. Первый вдох. — Мальчик! — голос повитухи дрожит от радости. — Госпожа, у вас сын! Слышите? Сын! И снова тот женский голос — пробивающийся сквозь пелену боли, но сказанный с такой любовью: — Моё сокровище… мой Сугуру… Тишина. Другой голос. Мужской. Жёсткий, как лезвие. Отрывистый, как команда на поле боя: — Защитить наследника — это всё, что сейчас имеет значение. Он не должен умереть. Поняла? Не должен. Обрывок. Тишина. И снова женский голос — теперь тихий, почти потухший, но полный той же упрямой любви: — Беги, сестра, забери его и спрячь. Я прошу тебя, присмотри за ним, хотя бы издалека. Пауза. Гето услышал тихий звук поцелуя. — Я так тебя люблю… Живи, сынок… Просто живи… А потом — третий голос. Из другого слоя памяти. Холодный, вкрадчивый, с той особой интонацией, какая бывает у людей, привыкших отдавать приказы и не ждать отказа. Голос, от которого у Гето кровь застыла в жилах. Низкий, спокойный, почти равнодушный: — Найдите его. Мне нужен этот ребёнок. Выполняйте. Снова тихо. Гето открыл глаза. В кабинете было тихо — так тихо, что он слышал, как бьётся собственное сердце. Брошь в пальцах стала тёплой — живой. И по его щекам текли слёзы. — Гето? — голос Яги прозвучал глухо, встревоженно. Гето сглотнул. Посмотрел на свои руки, сжимающие брошь. Потом поднял взгляд — на Годжо, который сидел рядом, не двигаясь, и смотрел на него с тем самым выражением, которое Гето уже так хорошо знал: страх, забота, готовность действовать. Он начал рассказывать всё, что услышал, и пазлы складывались воедино — один за другим, заставляя картину становиться яснее и страшнее. — Яга-сенсей… — Гето перевёл дыхание. — Думаю, я являюсь наследником уничтоженного клана Минамото. Слова повисли в воздухе. Он замолчал, опустил взгляд на свои руки, лежащие на коленях — они дрожали. В голове всё ещё звучал мамин голос. Нежный, полный любви, настоящий. И такой далёкий. Яга медленно выдохнул, откинулся на спинку стула. Прикрыл лицо руками — широкими, с грубыми костяшками. — Господи… — наконец произнёс он, и голос звучал тяжело, как камень, опущенный на землю. — Я должен был догадаться. Гето если в тебе течёт их кровь… то ты тоже представляешь интерес для тех, кто уничтожил твою семью. — О чём вы? — спросил Гето. Голос прозвучал почти безжизненно. Он устал. Потратил все силы на эти слова, и теперь внутри снова была только пустота. — Я читал в документах, что техника, которой владел их последний глава, называлась «Эмпатическая цепь». Способность передавать воспоминания и эмоции через предметы. Через что угодно: артефакты, эмоциональные следы, — Яга мрачнел с каждой секундой. — И только тот, в ком течёт их кровь, может прочитать скрытое. Гето сжал кулак. Ногти впились в ладонь — боль слабая, отрезвляющая. Годжо, сидящий рядом, чуть подвинул ногу, и его колено коснулось колена Гето. — Моя мать… возможно, жива, — тихо сказал Гето. Голос дрогнул. — Так же, как тётя. И маленькая кузина. Чёрт… все, кого я видел вчера, были моими родственниками. Голос сорвался, но Гето продолжал смотреть в пол. — Фамилия Гето могла достаться тебе от отца, если она, конечно, не полностью выдуманная, — негромко заметил Нанами. Его голос звучал ровно, без эмоций, как всегда, но в нём проскользнуло что-то похожее на сочувствие. — Это ещё одна зацепка. — Я должен найти её, — повторил Гето. — Возможно, она в опасности. — Гето, прошло восемнадцать лет, — сказала Шоко тихо, но в голосе сквозило потрясение. Яга потёр переносицу. Вид у него был такой, будто он хотел возразить — но не мог. Не студенту. Они же его дети. — Я постараюсь ещё раз поднять старые архивы, — сказал он наконец. — Всё, что связано с уничтожением Минамото. Если твоя мать жива и её где-то держат, должна быть запись. Если та девочка — твоя кузина и, возможно, носитель резонанса, где-то училась или лечилась — должен остаться след. Её нужно привести в Академию. Но это займёт время. — Я тоже проверю городские записи, — добавил Нанами. — Если ей около двенадцати, это немного сужает поиск. Гето обвёл их взглядом. Они говорили о его семье так, будто это было их личным делом. Яга, который рисковал должностью, но понимал: здесь может быть что-то связанное с тайной Академии. Нанами, который брался за неофициальное расследование — тоже потому, что чувствовал: всё это не случайно.

***

Они просидели в кабинете ещё час. Гето сидел чуть в стороне и молчал. Он слушал, как они обсуждают его жизнь, его семью, его кровь, и не мог заставить себя включиться в разговор. Слишком много информации. Слишком мало ответов. Он ждал, что придёт злость. Или горечь. Или хотя бы глухая тоска — от того, что женщина, растившая его всю жизнь, оказалась подделкой. Но вместо этого внутри была только пустота. Ровная, спокойная, как замёрзшее озеро. Он прожил восемнадцать лет во лжи — и не чувствовал ничего. Может быть, эмоции просто кончились. Может быть, вчерашняя лихорадка выжгла их дотла. А может, правда оказалась слишком большой, чтобы уместиться в одной человеческой реакции. — Нанами, — прервал дискуссию Яга, — что удалось выяснить о той квартире? Нанами шагнул к столу. Его движения были точными, экономными — он никогда не делал ничего лишнего. Но сейчас в его походке чувствовалась особая тяжесть. Человек, который носит плохие новости. — Практически ничего, — сказал он ровно. — Квартиру арендовали полгода назад через подставное лицо. Арендодатель утверждает, что сдавал её пожилой седой женщине. Без детей. Соседи тоже никого не видели — жилец вёл тихий образ жизни, почти не выходила. В кабинете стало тихо. Даже ветер за окном, казалось, затих. — Я не хотел говорить это при всех, — продолжил Яга, и его голос стал ниже, тяжелее, — но ситуация того требует. То, что я скажу сейчас, не должно покинуть этот кабинет. Он обвёл присутствующих взглядом. Шоко перестала крутить чашку и подняла голову. Панда замер. Годжо напрягся — Гето почувствовал это по тому, как изменилось его дыхание. — Я работаю в Академии пятнадцать лет, — сказал Яга. — И последние десять из них замечаю странности. Десять лет назад на зачистке погиб мой ученик. — Его голос дрогнул — впервые за всё время. — Его отправили на миссию, к которой он не был готов. Я пытался оспорить решение. Мне сказали: «Так нужно. Это приказ директора». Мой ученик просто оказался не в то время не в том месте. Он поднял глаза на Гето. — Я не знаю всей правды Гето. Но я знаю, что Академия скрывает нечто гораздо более серьёзное. Если твоя тётя была связана с Минамото, если она знала что-то, что Академия хотела скрыть, — её исчезновение в тот день может быть не просто совпадением. Её могли убрать. Или спрятать. Или использовать. Гето опустил голову. Каждое новое слово ложилось на плечи свинцовой плитой. Тётя исчезла. Женщина, которую он считал матерью — подставная. Академия, которая должна была защищать людей, возможно, причастна к уничтожению его семьи. И единственная зацепка — двенадцатилетняя девочка, лица которой он даже не видел. Только рыжие волосы. Только тонкие руки, засовывающие брошь в груду тряпья. — Тогда будем искать девочку, — сказал он. Голос прозвучал глухо, но твёрдо. — Возможно, она даже не в курсе, кто она такая. Но если есть хоть малейший шанс… — Это рискованно, — перебил Нанами. — Если директор и совет кланов узнают, что мы ищем ребёнка с кровью Минамото, они могут перехватить её раньше нас. И тогда мы не просто потеряем след — мы подставим девочку и сами попадём под удар. — Именно поэтому мы должны найти её первыми, — ответил Гето. Яга потёр переносицу. Он выглядел уставшим — не физически, а той глубинной, застарелой усталостью, какая появляется у людей, слишком долго несущих неподъёмный груз. Но в его глазах горело что-то ещё. Что-то похожее на искупление. — Я подумаю над этим, а сейчас вы все свободны. Лекции начнуться через час. Гето, ты ещё слаб — никаких серьёзных нагрузок минимум сутки. И не делай глупостей.

***

День неожиданно принёс передышку. После окончания занятий по Академии разнеслась новость: директор Куросава разрешил первому курсу выезд в город. Второй и третий курсы с утра ушли на зачистки в соседний район — сезонный всплеск проклятий, — а первый курс остался на парах. Яга, видимо, замолвил слово: студентам нужна была разрядка. Особенно после последних дней. Около шести вечера они уже тряслись в стареньком автобусе, который вёз их в центр Токио. За окнами проплывали голые деревья, редкие дома с тёмными окнами. Мир за стеклом был приглушённым, но внутри царил тот особый, почти забытый шум, который бывает только у студентов, вырвавшихся из-под надзора. Юта и Маки обсуждали что-то, перебивая друг друга; их голоса то взлетали, то падали до шёпота. Инумаки молча сидел у окна, прислонившись виском к холодному стеклу, и следил за пейзажами с тем же невозмутимым видом, с каким слушал лекции. Нанами сам вёл автобус — его широкая спина и сосредоточенный профиль в зеркале заднего вида добавляли происходящему ощущение странной, почти семейной надёжности. Годжо сидел рядом с Гето и делал всё, чтобы тот хоть немного оттаял. — Сугуру, смотри, корова! — Он ткнул пальцем в окно, хотя за стеклом была только пасмурная пустота, темнота и покосившийся столб. — Это столб, Сатору. — Пф, какая разница? Главное — эмоции. Ты слишком серьёзен. Это вредно для кожи. Смотри, у тебя уже морщины. Вот здесь. — Годжо бесцеремонно ткнул пальцем в уголок глаза Гето. Тот перехватил его руку и опустил — не резко, но твёрдо. — Прекрати. — Ладно-ладно. — Годжо поднял руки в жесте капитуляции, но через секунду снова наклонился к самому уху Гето и шёпотом, который был слышен всему автобусу, сказал: — А ты знаешь, что в центре Токио сейчас фестиваль? Промоушен нового фильма. Говорят, там аттракционы и гигантский надувной огр. И мы туда едем. — Огр? — Гето невольно переспросил. — «Шрек»! Пятая часть! — с гордостью сообщил Годжо, будто сам был продюсером. — Там будут моти в форме ушей Шрека, я загуглил. Ты же говорил, что знание — это тоже оружие. Моти! Уши! Шрека! Гето вздохнул. Уголок его губ дрогнул — едва заметно, на долю секунды. — Ну вот видишь! — Годжо торжествующе ткнул пальцем в воздух. — Почти улыбка! Инумаки, ты свидетель! Инумаки, сидевший спереди, не оборачиваясь, показал большой палец. Автобус затормозил на окраине центра Токио. Дальше — пешком. Город встретил их осенней прохладой, ранней темнотой, шумом, запахом уличной еды, мельканием неоновых вывесок и гулом толпы. Первый курс растянулся цепочкой: впереди Нанами с Google Картами в телефоне — он явно не понимал, как работают эти ваши гаджеты, — за ним Маки, Инумаки и Юта. Чуть позади — Годжо и Гето, которые невольно замедлили шаг, разглядывая витрины. Центральная улица была перекрыта для машин и превращена в пешеходную зону. По обеим сторонам выстроились ларьки: жареные каштаны, сладкая вата, сувениры с символикой фестиваля. В воздухе смешивались запахи карамели, жареного мяса, хвои и чего-то пряного — то ли глинтвейна, то ли горячего сидра. Над головами покачивались гирлянды из зелёных флажков с изображением ухмыляющейся морды Шрека. В центре площади, заслоняя половину неба, возвышался гигантский надувной огр. Зелёный, с добродушной улыбкой и огромными трубчатыми ушами, которые покачивались на ветру. Вокруг него вращались аттракционы: тир с луком, где вместо мишеней красовались злодеи из мультфильма; батут в форме луковицы, на котором с визгом прыгали дети; американские горки — не самые высокие, но достаточно крутые; и колесо обозрения, медленно поднимающее кабинки над городом. Их маленькая процессия влилась в толпу. Нанами, который всё ещё держал телефон с картой, остановился у раменной — крошечного ларька с открытой кухней, где бульон варили прямо на улице, в огромных котлах, источающих облака пара. Вокруг стояли круглые столы — такие маленькие, что за каждым могли уместиться максимум двое. Стульев не было, только высокие барные табуреты. Студенты расселись: Маки и Юта заняли один стол, Инумаки пристроился рядом, Нанами остался стоять, держа тарелку в руке, а Годжо и Гето оказались вдвоём. Вокруг было дымно и шумно. Пахло бульоном, жареным мясом, чесноком и горячим вином. Где-то играла музыка — что-то весёлое, джазовое, — и ей вторил смех детей, бегающих между столами с воздушными шарами. Годжо схватил меню и немедленно начал его комментировать с таким энтузиазмом, будто это был древний манускрипт. — Смотри: «Рамен смерти» с экстра-острым соусом. Хочешь? — Нет. — А «Тройной тонкоцу»? Там три вида мяса. Три! Ты понимаешь? — Бери что хочешь. — Тогда я беру всё. В итоге он заказал две порции — одну себе, одну «для Сугуру, потому что он стесняется». Когда принесли еду — горячие пиалы с бульоном и лапшой, в которых плавали ломтики свинины, яйцо, разрезанное пополам, и зелёный лук, — Годжо немедленно начал перекладывать кусочки мяса из своей тарелки в тарелку Гето. — Ты что делаешь? — Тебе нужны силы. Ты вчера чуть не умер. — Не выдумывай. Я не голоден. — Ты сегодня только завтракал. Не спорь, открывай рот. Давай, одну за ма… Сатору-у-у! — Годжо неловко засмеялся, поняв ошибку, и замер с палочками и мясом возле рта Гето. Гето посмотрел на свою тарелку, потом на Годжо, который уже уплетал лапшу с таким довольным видом, будто это была лучшая еда в его жизни. Внутри что-то сжалось. Горечь, смешанная с теплом. Он знал, что Сатору пытается его растормошить, вернуть к жизни. И он был благодарен. Но благодарность не отменяла того, что сидело под рёбрами — тяжёлое и холодное. Он старался не показывать, как ему тяжело. Вся его жизнь — ложь. Женщина, которую он считал матерью, была подделкой. Настоящая мать, возможно, мертва. Тётя исчезла. Кузина неизвестно где. А он ест рамен в шумной токийской забегаловке и делает вид, что всё в порядке. Пока внутри него творился хаос, вокруг было шумно. Годжо спорил с Инумаки о чём-то нелепом — кажется, о том, можно ли считать моти полноценным блюдом и есть его всю жизнь, не умерев от диабета. Гето видел, как Маки молча отодвигает от Юты острое блюдо и подкладывает ему овощи. Смотрел, как Нанами аккуратно, методично вытирает палочки салфеткой перед едой, а потом пытается поймать ими скользкое яйцо. После рамена они двинулись к центру ярмарки. Годжо немедленно потащил Гето к тиру, где за сбитые мишени выдавали призы: плюшевых огров, ослов, драконов и прочих мультяшных зверей. — Смотри! — Годжо схватил игрушечный лук и прицелился. — Это судьба. Я должен выиграть тебе большой брелок с Ослом. — То есть я Осёл? — Гето выгнул бровь. — Спасибо, не нужно. Не утруждайся. Но Годжо уже натянул тетиву. Первый выстрел — мишень с физиономией лорда Фаркуада отлетела в сторону. Второй — ещё одна. Третий — третья. Он схватил с прилавка брелок — маленького плюшевого Осла с выпученными глазами — и, не спрашивая разрешения, прицепил его к рюкзаку Гето. — Ты не Осёл, — сказал он, и его улыбка на секунду стала другой — не дурашливой, а мягкой, почти грустной. — Это просто игрушка, Сугуру. Не ищи во всём скрытый смысл. Гето покачал головой, но спорить не стал. Ему было всё равно, какой брелок висит на рюкзаке. Важнее было то, что Годжо смотрел на него не с триумфом, а с тихой тревогой. Как будто ждал, что Гето сейчас улыбнётся — по-настоящему. Гето не улыбнулся. Они купили моти — рисовые пирожные в форме ушей Шрека, зелёные, с тонкими прожилками из глазури. Годжо съел три штуки подряд, запил сладким чаем и заявил, что это лучший день в его жизни. Маки выиграла в тире плюшевую Фиону — зелёную, с рыжими волосами и решительным выражением лица, — и что-то говорила о том, что обожает её и читала с ней фанфики. Юта купил всем по леденцу на палочке — ярко-зелёному, в форме огрских ушей, — и вручал их с таким серьёзным видом, будто раздавал медали. Нанами заставили сфотографироваться с огром. Он сопротивлялся, но Маки и Юта вдвоём подтащили его к надувной фигуре, и теперь он стоял, скрестив руки на груди, с выражением лица человека, который подписался на это добровольно, но уже жалеет. Сделали три снимка. Нанами пообещал, что если это будет обнародовано, он лично обольёт всех холодной водой, пока они будут спать. Гето стоял чуть в стороне, у ларька с горячим чаем, и смотрел на эту суету. Толпа текла мимо: дети с воздушными шарами, пары, держащиеся за руки, стайки подростков, фотографирующихся на фоне аттракционов. Всё это было шумным, ярким, живым — и совершенно чужим. Будто он смотрел на праздник через запотевшее стекло. К нему подошёл Нанами. Он всё ещё держал в руке леденец, который всучил Юта, и выглядел так, будто не знал, куда его деть. — Ты сегодня тихий, — заметил он, останавливаясь рядом. Гето промолчал. Смотрел, как Годжо пытается залезть на батут и яростно спорит с охранником, который объясняет, что аттракцион только для детей до двенадцати. Сатору размахивал руками, что-то доказывал, его белые волосы развевались на ветру — сначала как флаг перемирия, потом переговоров, а потом капитуляции, когда охранник начал пинать его какой-то игрушкой, чтобы он ушёл. — Я многое узнал о себе, — сказал Гето наконец. — И чем больше узнаю, тем меньше понимаю. — Это нормально, — ответил Нанами. — Правда редко приносит облегчение. Чаще — новые вопросы.

***

Вечером, около восьми, Нанами объявил, что пора возвращаться. Студенты, уставшие и довольные, погрузились в автобус. Маки вертела в руках плюшевую Фиону с каким-то странным, почти нежным выражением лица. Юта смотрел на огни за окном и улыбался. Инумаки, как всегда, молчал. На обратном пути Годжо уснул, привалившись головой к плечу Гето. Его дыхание было ровным и тёплым. Сейчас он был просто уставшим парнем, который провёл весь день, пытаясь кого-то развеселить. Гето не стал отодвигаться. Сидел, чувствуя тяжесть уже родной головы на своём плече, и смотрел на пролетающие за окном огни. Они сливались в длинные полосы — жёлтые, красные, белые — и исчезали где-то позади, в темноте. Он знал, что сделает. И никому не сказал — даже Сатору. Особенно Сатору. Он не мог рисковать им. Не сейчас. Он закрыл глаза и позволил себе несколько минут покоя. Последних перед тем, как начать действовать.

***

В Академию они вернулись затемно. Автобус затормозил у ворот, выпуская студентов в холодную осеннюю ночь. Воздух пах прелой листвой и близким снегом. Где-то за деревьями ухал филин — одиноко, размеренно, как метроном. Студенты высыпали наружу, разминая затёкшие ноги, и нестройной гурьбой направились в академию. Годжо проводил Гето до двери его комнаты. Они остановились в узком коридоре, освещённом только тусклой лампой под потолком. Тени на стенах лежали длинными неровными полосами. — Дай мне десять минут, — сказал Годжо. — Только к себе заскочу, переоденусь. Мы вчера должны были устроить ночёвку, но не получилось. Так что сегодня я ночую у тебя. Официально. С печеньем. И картами. — Да, — сказал Гето. Голос прозвучал ровно, спокойно. — Договорились. Годжо улыбнулся — широко, довольно, — и побежал к себе, перепрыгивая через ступеньку.

Сатору ворвался в свою комнату, напугав Юту и Инумаки до чёртиков. Скинул куртку, стянул пропотевшую футболку, бросил её в угол — туда, где уже росла гора из таких же. Быстро ополоснул лицо ледяной водой, почистил зубы, пригладил волосы — те всё равно торчали, как всегда. Схватил с тумбочки колоду карт и пакет с остатками моти — два зелёных пирожных, слегка помявшихся в дороге. На пороге задержался, подумал и сунул в карман ещё и маленький фонарик — на всякий случай. Вдруг Сугуру захочет пойти на крышу? А на крыше темно. А фонарик — это романтично. Или нет. Он не знал. Он никогда не думал о таких вещах до того, как встретил Гето. Может, пора? Может, пора сказать ему? Признаться? Он вылетел в коридор, раздумывая на ходу, как построить разговор. Лампы под потолком гудели едва слышно. Внутри играла какая-то дурацкая мелодия — кажется, из мультика. Нужно будет добавить её в плейлист «Для Сугуру», а то там только грустные песни. Он мурлыкал её себе под нос, сбиваясь с ритма, и думал: сегодня они наконец-то просто побудут вдвоём. Просто чай. Просто карты. Просто тишина. Он почти не волновался. Почти. У двери Гето остановился. Постучал — коротко, костяшками. Тишина. — Сугуру? — позвал он. — Я пришёл. Тишина. Постучал ещё раз. Громче. — Эй, не игнорируй меня. Я знаю, что ты там. Ты же не мог уснуть за десять минут, ты вообще спишь как старик — долго ворочаешься. Никто не ответил. Годжо нахмурился и толкнул дверь. Она была не заперта. В комнате темно. Свет из коридора упал на аккуратно застеленную кровать, пустой стол, тумбочку, где ещё вчера лежал его шарф. Сейчас там было пусто. Он снял обувь и прошёл дальше. — Сугуру? Тишина стояла в комнате плотная, как вода. Заполняла углы, обволакивала мебель, гасила звуки. Годжо чувствовал, как внутри, где только что играла дурацкая мелодия, что-то медленно, неумолимо сжимается в холодный ком. — Ты устроил ролевые игры? — спросил он в пустоту. Голос дрогнул, сорвался в смешок — слишком громкий, слишком нервный. — Я охотник, а ты жертва? Я не против, но мог бы предупредить. Я бы переоделся. Взял бы ремень. Или наручники. Он шагнул внутрь. Заглянул за дверь — пусто. Открыл шкаф — одежда висела ровно, нетронуто. Заглянул в ванную — дверь распахнута, внутри темно и тихо. Опустился на колени, посмотрел под кровать — только пыль и забытая книга. Гето нигде не было. Исчез. Годжо медленно выпрямился. В голове шумело — не мысли, белый шум. А потом он развернулся и выбежал в коридор, набирая номер Гето. Автоответчик. Холодный, безжизненный голос: «Оставьте сообщение после сигнала». Он бежал по коридору, холодный пол обжигал босые ступни, лампы под потолком мелькали, как стробоскоп. Распахнул дверь на лестницу, перепрыгнул через три ступеньки, вылетел на первый этаж. Кухня пуста. Холл пуст. Крыша — тоже. Никто его не видел. Везде пустота. Он выскочил на улицу через аварийный выход — тот самый, которым они вопользовались вместе однажды. Ночь ударила в лицо холодом. Ветер взвыл в кронах деревьев, швырнул в глаза горсть ледяных капель. — Сугуру! — крикнул Годжо в темноту. Голос разбился о барьер и утонул в шуме ветра. Никто не ответил. Сатору стоял босиком на замёрзшей земле и чувствовал, как внутри разворачивается то, чего он боялся больше всего. Не гнев. Не обида. Страх. Чистый, первобытный, детский страх — потерять единственного человека, который сделал его жизнь чем-то большим, чем бесконечная череда зачисток и пустых улыбок. Он стоял в этой ночи, в этой темноте, в этой чёртовой Академии, которая, видимо, отнимала у него всё, что он любил. Лес молчал. И ночь молчала. И Годжо стоял один на границе света и тьмы, не зная, куда бежать.