Академия Нулевого Резонанса

Шок Годжо стоял, привалившись плечом к дверному косяку, и не чувствовал холода, потому что тело онемело вместе с мыслями, а в голове гудел только пульс — медленный, тяжёлый, — который бил в виски, в горло и под рёбра. Он заставлял себя дышать ровно, делал вдох и выдох, но воздух выходил из лёгких толчками. Он искал Сугуру полчаса — кухня, холл, крыша, чужие комнаты, — но нигде не было ни следа, ни звука. Он знал. Сугуру ушёл. Покинул Академию, и вместе с ним исчез тот постоянный тёмно-бордовый след. Сугуру стёр себя полностью, впитав собственный эмоциональный след, словно губка чернила, — чтобы Годжо не смог его найти. Он не оставил ничего: ни цвета, ни запаха. Годжо смотрел вперёд пустыми глазами, впервые за долгое время не контролируя выражение лица, и на нём не было ничего, кроме серой мглы, отражавшейся изнутри. Он закрыл глаза, снова сделал вдох и выдох, и тогда его губы дрогнули не от холода, а от чего-то другого, что он не мог назвать, и он издал короткий, почти беззвучный смешок, а потом тут же прижал ладонь ко рту, словно этот звук был чем-то неприличным, потому что в голове сама собой сложилась мысль, острая и горькая: «Ты научился. Ты, чёрт возьми, научился скрывать себя даже от меня». Ветер швырнул в лицо горсть ледяной крошки, и Годжо вздрогнул, открыл глаза, и только тогда заметил, что ступни уже ничего не чувствуют, а это осознание привело его в себя быстрее любой мысли, потому что стоять здесь босиком, пока Сугуру уходит всё дальше в ночь, было глупо. Он развернулся и побежал обратно в здание. Сборы заняли минуты три. Он действовал на автомате, но в этом была своя странная логика: к себе он не пошёл, потому что там были Юта и Тоге, а ему не хотелось отвечать на лишние вопросы, и он сразу направился в комнату Гето. Открыл его шкаф, сгрёб с полки тёплую кофту, штаны и куртку, сунул в рюкзак бутылку воды, фонарик и протеиновый батончик — не для себя. Для Сугуру, потому что тот наверняка ушёл без еды и без тёплых вещей, на чистых эмоциях даже не подумав об этом. Он натянул ботинки — свои он не успел найти, а потому схватил те, что стояли у двери Сугуру, и они чуть жали в пальцах, но это было даже кстати, потому что тупая боль в ступнях возвращала ощущение реальности. Он знал, куда идти. Руины Минамото. Мысль вспыхнула не в результате долгих размышлений, а как удар тока — мгновенный и неоспоримый. Сугуру пошёл туда. Один. В лес, в темноту. Годжо выскочил в коридор и побежал к аварийному выходу. Где-то вдалеке мелькнул свет фонарика — Панда совершал ночной обход, его тяжёлые лапы хрустели гравием. Годжо скользнул в тень, даже не задумываясь. Он мог бы позвать его. Мог бы крикнуть: «Сугуру сбежал, помоги найти». Но эта мысль даже не оформилась. Годжо всегда действовал один — не из гордости, а из привычки, въевшейся глубже любых рассуждений. Звать кого-то означало признать, что он не справляется. А он ещё даже не начал. Он вышел за барьер. Ночной лес. Чёрные стволы, туман, запах прелой листвы. Годжо на ходу сорвал повязку, подставил лицо ледяному ветру и открыл глаза полностью. Никакого резонанса. Никакого следа. Но рн уловил другое — бордовые порезы на коре деревьев. Зарубки. Сугуру оставлял их ножом пару дней назад. Он пошёл по ним — шаг за шагом, наступая на корни и камни, скользя по мокрой траве.

***

Отрицание Туман стелился по земле густым молоком, скрывая ямы и поваленные стволы. Повязку Годжо держал в руке, не надевая. Без неё глаза ловили каждую эмоцию, каждый след, оставленный живыми существами. Страх лисицы, заметившей человека. Остаточная боль на коре дерева, о которое кто-то поранился сегодня. Слабое эхо чужой радости — от чего-то незначительного. Но того, что он искал, не было. Гето стёр себя полностью. Если бы он оставил хоть маленькую зацепку — хоть дрожь сомнения, хоть тень тревоги, — Годжо мог бы за неё зацепиться. Но перед ним была только пустота. А он всё равно шёл. «Ты знал, что я пойду за тобой.» «Не может быть, чтобы ты ушёл насовсем.» «Ты просто решил проверить что-то один, да?» «Или ты обиделся на что-то, а я не заметил?» «Скажи мне, что это просто прогулка.» «Просто один из твоих странных ритуалов, когда тебе нужно побыть одному.» «Ты просто хочешь, чтобы я тебя нашёл.» «А я найду.» Часы тянулись бесконечно. Ночь сгущалась, темнота становилась густой.Годжо включил фонарик, и слабый луч выхватил из мрака стволы деревьев, мокрый мох, блестящие от росы камни. Он шёл, восстанавливая маршрут, который они прошли вдвоём несколько дней назад, — когда ещё можно было спорить о глупостях, смеяться над случайностями и не знать, что обычный лес способен превратиться в лабиринт, где каждый знакомый поворот напоминает о том, кого рядом нет. Вот здесь они спорили о чём-то глупом. Здесь Годжо тогда пошутил, что природа его любит, — и тут же споткнулся о корень. «Ты же не мог уйти от меня». Эта мысль билась в висках с каждым шагом, и он ускорился, почти побежал. Ветки хлестали по лицу, оставляя царапины, которых он не чувствовал. Ноги скользили по мокрой земле. Он не останавливался. Каждая секунда промедления была секундой, за которую Сугуру мог уйти дальше. Или свернуть не туда. Или исчезнуть навсегда. Прошло четыре часа. Или пять. Ноги гудели низкой усталой болью, которая поднималась от пяток до поясницы. Лёгкие горели от холодного ночного воздуха. Футболка промокла от пота, несмотря на ночной холод. Ещё через два часа ноги стали просто чужими механизмами, которые двигались сами по себе. И тогда руины проступили из тумана. Те же каменные стены. Провал входа. Замшелые плиты. Тот же запах сырости и ни души. Ни звука.

***

Гнев Годжо влетел в руины, как поезд, у которого отказали тормоза. Внутри всё ещё воняло сыростью, мхом, чем-то древним и мёртвым — ему было насрать. Он пробежал первый провал, где когда-то была дверь, потом второй, выскочил в центральный зал, если это можно было назвать залом — просто площадка под открытым небом, окружённая стенами с выбитыми окнами, и камни, всюду камни, битый кирпич, плиты, которые сползли друг на друга. — Сугуру! — гаркнул он, и голос ударился о стены, разлетелся в стороны хриплым эхом. Никто не ответил. Годжо оббежал все углы. Заглянул за каждую стену. Поднял какую-то ржавую арматуру, швырнул в темноту — она звякнула о камень и затихла. Пнул остатки деревянной двери, висевшей на одной петле, — она с треском оторвалась и полетела вниз. Никого. Пусто. Ни тени, ни запаха, ни звука дыхания. Только сырость и тишина, которая давила на уши. Он остановился посреди зала, и внутри него что-то лопнуло. Просто разорвалось в клочья, и вместо пустоты хлынула такая густая, кипящая злоба, что он зарычал и с разворота врезал кулаком по стене. Камень ободрал костяшки до мяса в первую же секунду, но он не остановился. Он вколотил кулак ещё раз, и ещё, и ещё, пока стена не пошла трещинами, а его пальцы не стали мокрыми от крови. Кость, наверное, треснула? Пофиг. Он не чувствовал боли — только глухую, злую радость от того, что хоть что-то, наконец, поддаётся. — Ты! — заорал он, вмазывая ногой по груде камней, и камни разлетелись в стороны, как кегли. — Ты, поддонок! Он схватил обломок стены — тяжёлый, килограмм на двадцать — и швырнул его в соседнюю стену. Бахнуло так, что посыпалась труха. Годжо развернулся и пнул колонну — старую, шаткую, она дрогнула, но устояла. Он пнул её ещё раз, со всей дури, с диким матом, и она накренилась, а сверху посыпались мелкие камни. — Ты, блять, не мог остаться?! — кричал он, разбивая ногами всё, что попадалось под ноги. — Мы бы со всем справились! Что тебе не хватало?! Чего, блять?! Он перевернул какую-то старую каменную плиту — та упала с грохотом, подняв облако пыли. Годжо кашлянул, но не остановился. Он ломал всё, до чего мог дотянуться: выдирал камни из стен, ногой выбивал куски кладки, руками срывал плющ, который обвивал руины. Плевать на царапины. Плевать на кровь. — Ты ушёл молча! — орал он, и в голосе уже была не только злоба, но и какая-то дикая, детская обида. — Ты не сказал ни слова! Ты просто взял и свалил, как последний трус! Он схватил ржавый лист железа — огромный, тяжёлый — и с размаху всадил его в стену. Железо вошло в камень, как нож в масло, и застряло. Годжо рванул его на себя — стена посыпалась, и кусок кладки рухнул на пол, разбившись на три части. Но этого было мало. Стены стояли. Руины не рушились. Гето не появился. И тогда Годжо сорвался окончательно. Он отступил на шаг, закрыл глаза на секунду, а когда открыл — в груди у него что-то завибрировало. Не сердце. Нечто другое. Та самая волна силы от которой болела голова и хотелось вырвать внутренности. Но сейчас ему было плевать. — Та пошел ты нахуй, Сугуру!— заорал он, и из него выплеснулось что-то невидимое, но плотное, как удар кувалдой по воздуху. Первая стена — та, в которую он уже вколачивал кулаки — треснула от пола до потолка, и верхняя половина сложилась внутрь, обрушившись градом камней. Годжо стоял под этим градом, и осколки били его по плечам, по голове, но он даже не моргнул. Он выдохнул — шумно, с хрипом — и ударил резонансом снова. Вторая стена разлетелась, как карточный домик. Камни разлетелись в стороны, куски кирпича застучали по полу, подняв такую пыль, что ничего не стало видно. Годжо пробил её насквозь, и сквозь дыру хлынул серый утренний свет. Он не остановился. Он развернулся и вмазал в третью стену — ту, что была толще, массивнее, с остатками какого-то камина. Она не рухнула сразу — только задрожала, и по ней побежали трещины, как паутина. — Давай, — прорычал Годжо. — Давай, тварь, рушься! Он ударил ещё раз, и стена сложилась. Не упала — именно сложилась. Грохот стоял такой, что заложило уши. Пыль заполнила всё. Годжо стоял в центре разрушенного зала, дышал тяжело, и кровь с его рук капала на разбитые камни. Гето в этих руинах не было. И не будет. Годжо вытер окровавленную ладонь о штаны, сплюнул пыль и пошёл к выходу, переступая через обломки, которые сам же разнёс. В голове гудело от перенапряжения, в руках ныла каждая косточка, но злоба не ушла — она просто устала. Немного. Он вышел на улицу. Туман. Утро. Насрать. Он двинулся дальше, потому что останавливаться было нельзя. А крушить больше было нечего. Вот вам, блять, и сильнейший. Прибежал первым — и всё равно опоздал.

***

Торг Утро было серым и влажным. Туман не ушёл — он спрятался в низинах, в оврагах, в складках между холмами. Лес сквозь него казался размытым, почти призрачным. Годжо было плевать на лес. На туман. На красоту или отсутствие красоты. Собственное дыхание звучало как будто со стороны — глухо, хрипло. Ноги давно превратились в два куска чужого мяса. Голод подступал к горлу тошнотворным комком. Он не думал о еде. Не думал о воде. Не думал о том, сколько прошёл и сколько ещё идти. Он думал только об одном. Эта мысль билась в висках с каждым шагом, с каждым хрустом ветки под ногами: Гето сейчас где-то там, впереди. И с каждой минутой расстояние между ними либо сокращается, либо увеличивается. А он не знает. Потому что не видит, не чувствует, не может определить направление. И это сводило с ума больше, чем усталость. «Ты не должен быть один». Мысли были рваные, как старая тряпка, которую тянут в разные стороны. «Ты можешь уйти.» «Можешь делать что хочешь. » «Но дай мне шанс. » «Дай мне просто увидеть тебя один раз. » «Один, блять, раз. » «Чтобы я убедился, что ты живой. » «Что ты не в дерьме по уши. » «Что ты не сделал чего-то, что нельзя отмотать назад. » «И тогда — тогда я, может быть, отпущу. Может быть. » «Если ты скажешь мне в глаза, что я тебе не нужен, что ты хочешь идти один, без меня, — я, наверное, поверю. » «Только дай мне этот шанс. » «Только не исчезай совсем.» «Ты вообще понимаешь, кем ты стал для меня?» Сатору просто шёл дальше. И сейчас он обратился к тому, в кого не верил. Потому что больше не к кому. «Я отдам всё, что у меня есть— всё, что хочешь. » «Только верни его. » «Только сделай так, чтобы он был там, в конце этого леса, живой и целый, и чтобы я успел. » «Я не буду требовать, чтобы он вернулся. » «Я не буду заставлять его оставаться. » «Я просто хочу увидеть его. » «Убедиться, что он дышит. » «А дальше — пусть решает сам. » «Только дай мне эту встречу. Только не дай ему пропасть. » «Я больше никогда не попрошу ни о чём. Никогда. Клянусь» Лес становился гуще, потом снова редел. Годжо уже не понимал, где он идёт и сколько времени прошло. Ноги несли его вперёд. Монолог в голове затихал, сменяясь тупой, выматывающей мольбой. «Пожалуйста. Пожалуйста. Пожалуйста» Он повторял это слово в такт шагам. Оно превратилось в бессмысленный ритм, который помогал не упасть и не закричать. А потом лес расступился, и Годжо вышел к кладбищу.

***

Депрессия Это было старое кладбище. Покосившиеся каменные плиты, заросшие мхом. Ржавая ограда, местами рухнувшая. Криптомерии вокруг — чёрные, толстые, ветви сплетаются вверху так плотно, что свет почти не проходит. Сыро. Воняет землёй и чем-то сладковатым — может, гнилью, может, цветами, которые кто-то давно положил на могилы. «Кладбище, — подумал Годжо, и мысль пришла медленно, как будто пробивалась через вату. — Конечно. Куда же ещё меня могло занести. Только сюда.». Посреди всего этого, на коленях перед безымянной плитой, стояла женщина. Она не шевелилась. Спина прямая, плечи опущены, голова наклонена. А над ней, в воздухе, растекалось проклятие среднего уровня. Огромное. Раздутое, как тухлая туша, в которую накачали слишком много чужой боли. Эта боль пульсировала, сочилась наружу фиолетовыми прожилками. Проклятие было плотным, жирным, оно давило на плечи, на лёгкие, на глаза. — Эй! — крикнул он, и голос прозвучал глухо, как из-под земли. — Отойди оттуда! Слышишь? Отойди! Она не ответила. Никакой реакции. Проклятие заметило его. Его форма дрогнула, перекрутилась, и множество глаз — или того, что походило на глаза, — уставились на него. «У меня минута, — подумал Годжо. — Может, меньше. Сделать — и дальше. Просто сделать. Как чихнуть. Как выдохнуть. Всё равно». Он рванул вперёд. Горячая волна прошла от груди к пальцам которые сжались в кулак. Собралась в тугой комок где-то между рёбрами. Это тепло было единственным, что он ещё чувствовал, кроме пустоты. Проклятие начало атаку — чёрные щупальца метнулись к нему. Годжо ударил первым. «Исчезни. Хотя бы ты сдохни.Мне нужна хоть одна победа за сегодня. Хоть одна». Пространство вокруг твари исказилось. Края проклятия начали стираться — будто кто-то проходился ластиком по грязному рисунку. Оно взвыло — противно, высоко, на грани слышимого — и рванулось вперёд. Годжо ушёл в сторону, даже не думая прерывать атаку. Щупальца хлестнули по земле, вырвали кусок дёрна, разметали пару могильных плит. Он выбросил вторую руку, ударил сбоку, отсекая твари путь к отступлению. Тридцать секунд. Проклятие сжималось, теряло форму, но ядро — фиолетовое, пульсирующее, как больной зуб, — было ещё цело. «Может, когда я убью тебя, я почувствую хоть что-то. Сейчас узнаем». Он стиснул зубы и вогнал в проклятие третий удар. Самый сильный. Воздух закричал на высокой ноте, — и тварь схлопнулась. Чёрные клочья разлетелись в стороны и растаяли, даже не долетев до земли. Тишина. Годжо выдохнул и опустил руки. Пятьдесят секунд. Женщина всё ещё стояла на коленях. Она не пошевелилась за всё время боя. Ни разу. — Эй, — позвал он, шагнув к ней, и голос его дрогнул. — Всё кончено. Я сейчас быстренько сотру тебе память, и ... Он остановился перед ней и заглянул в её лицо. И замер. Лицо было бледным, застывшим. Ни страха, ни облегчения, ни боли. Пустые глаза смотрели на могильный камень, но не видели его. Она не дышала. Она была мертва. Проклятие сожрало её изнутри, выпило всё, оставив только оболочку, которая умела стоять на коленях. Годжо сражался за труп. О таком ему рассказывали старшие: когда проклятие настолько въедается в человека, что отделить одно от другого уже нельзя. Он слышал об этом, но никогда не сталкивался сам. Он опоздал. Снова. Он сел на корточки рядом с ней, прямо в мокрую землю, и уставился на её глаза. Пустые. Мёртвые. В них ничего не было — ни укора, ни благодарности, ни боли. Он просидел так минуту, две, три. Смотрел на её лицо и не видел ничего, кроме собственной усталости, отражённой в стеклянных зрачках. — Прости, — сказал он шёпотом. — Я не успел.

***

Тестирование Он шёл уже несколько часов. Солнце перевалило за полдень. Лес сменился редколесьем, редколесье — полями, заросшими сухой травой и чертополохом. Ворона каркнула где-то далеко. Мышь шуршала в кустах. Годжо остановился посреди поля, тяжело дыша, и только тогда понял, что не знает, сколько ещё идти, не знает, туда ли идёт, не знает, жив ли Гето вообще. «Если я не найду его — что тогда?» Он опустился на корточки прямо в сухую траву, обхватил голову руками и закрыл глаза. «Я могу вернуться. Развернуться и пойти обратно. В Академию. Поднять тревогу. Яга организует поиски. Нанами подключит каналы. Шоко...» Шоко. Её слова: «Если он тебе дорог — будь рядом». Годжо открыл глаза, поднялся. Ноги заныли, колени дрогнули, но он выпрямился. Поправил повязку. И пошёл дальше. Просто вперёд. Шаг. Ещё шаг. Ещё. Ведь если он остановится сейчас — все предыдущие шаги станут бессмысленными. А он не хотел, чтобы они были бессмысленными. Это не надежда. Это тупое, злое упрямство.

***

Принятие Поле кончилось. Начался новый лес — темнее, холоднее. Он шёл дальше но потом остановился. Прислушался. Никого. Тишина. «Мне нужно поесть и поспать. Я не могу идти вечно». Он знал, что наверное не остановится. Не сейчас. Но он знал и другое: Гето не раненый и не замёрзший. Гето — взрослый парень, который принял решение. И Годжо больше не пытался его спасать. Он просто хотел его увидеть. Увидеть — и понять, что теперь делать дальше. Может, развернуться и уйти. Может, остаться. Он сделал шаг. Потом другой. В лесу было холодно, сыро, и он, кажется, начинал простужаться — заложило нос, в горле першило. Но это было не важно. Важно было то, что внутри, там, где раньше выла пустота и кипела злоба, стало тихо. Не тепло. Не спокойно даже. Просто тихо. Он шёл. Без надежды. Без отчаяния. Просто шёл.

***

Прошло ещё несколько часов. Солнце садилось, и лес наконец кончился. Годжо вышел к дороге, к настоящей асфальтированной трассе, по которой летели машины. Шум двигателей и шин ударил по ушам после почти сутки тишины. Он стоял на обочине. Машины проносились мимо, обдавая ветром и грязью. Никто не остановился, никто не заметил парня в грязной куртке , окровавлеными руками и с повязкой на глазах. На другой стороне Годжо увидел указатель: «Хамура — 3 км». Тихий пригород на западе Токио. Ничего особенного. В кармане завибрировал телефон — связь вернулась, и сообщения посыпались одно за другим. Яга: пятнадцать пропущенных и двадцать восемь сообщений. Последнее: «Если не ответишь до утра — начну официальные поиски». Шоко: «Будь осторожен. Приведи его обратно». Юта: от панических «Ты где?!» до тихих «Пожалуйста, вернись». Маки: «Если нужна помощь — координаты». Инумаки: «Возвращайтесь». Годжо смотрел на экран. В Академии его ждали, волновались. Он не ответил ни на одно сообщение. Выключил звук, убрал телефон в карман и пошёл дальше.

***

Хамура. Годжо шёл по узким улочкам, застроенным частными домами — аккуратные дворики, стриженые газоны, машины у ворот. Где-то лаяла собака, где-то в окне горел тёплый свет, и за занавеской двигались силуэты — семья садилась ужинать. Из другого дома пахло жареной рыбой, слышался детский смех и голос матери, зовущей домой. Обычная жизнь, которую он никогда не имел. Годжо прошёл мимо, чувствуя себя призраком. Он не принадлежал этому миру тёплых окон и семейных ужинов. Он принадлежал Академии, проклятиям, той вечной гонке, из которой нет выхода. Проходя очередной дом он почувствовал его. Тот самый оттенок — тёмный, красный. Годжо побежал. След становился ярче с каждым шагом — Гето явно сдался, то ли окончательно выдохся, то ли решил, что здесь, в этом забытом богом месте, скрываться уже не важно. Его след пульсировал где-то впереди, маня за собой, и Годжо летел на него, как мотылёк на лампу. Дом за домом, улица за улицей. Он миновал жилые кварталы и вышел к окраине посёлка — туда, где дома стояли реже, а дворы были больше и темнее. И здесь, в конце тупиковой улочки, скрытый за старыми, разросшимися деревьями, стоял дом. Старый, деревянный, заброшенный — с покосившейся калиткой и заросшим двором, где из всего живого осталась только одна старая яблоня. Годжо остановился. Сердце колотилось где-то в горле, руки дрожали, а ноги, которые только что отказывались идти, вдруг приросли к земле, он испугался того, что может увидеть за дверью. Он толкнул калитку. Та открылась с противным, ржавым скрипом, и он вошёл во двор, чувствуя, как под ногами хлюпает мокрая трава и как с яблони срывается и падает вниз гнилое яблоко. Дом был старый — два этажа, деревянные рамы, черепичная крыша, часть которой обвалилась, и дождь, наверное, заливал верхний этаж годами. Стены покрыты мхом, пахнет сыростью и чем-то сладковатым. Входная дверь приоткрыта. Годжо подошёл и толкнул её. Дверь не поддалась. Тогда он разбежался и ударил плечом — раз, другой, третий. Дверь слетела с петель, вваливаясь внутрь вместе с облаком пыли, трухи и запаха заброшенности, который ударил в ноздри, как удар под дых.

***

Внутри царил хаос. Мебель перевёрнута, разбита, раскидана по комнате — стулья сломаны в щепу, стол расколот пополам, как будто кто-то ударил по нему чем-то тяжёлым, шкафы выворочены, их содержимое разбросано по полу: старая одежда, пожелтевшие книги, битая посуда. Но хуже всего был эмоциональный след — Годжо, даже не снимая повязки, чувствовал его кожей, каждым нервом, и каждая вещь в этом доме оказалась пропитана тёмно-красным, почти чёрным. Агрессия, ненависть, отчаяние, всё вместе. Годжо прошёл через гостиную, переступая через обломки, и сердце колотилось где-то в горле, потому что он не знал, что найдёт здесь — живого Гето, раненого Гето или, может, никого. — Сугуру! Он прошёл в кухню — и там был тот же разгром: дверцы шкафов сорваны, плита перевёрнута, на полу осколки посуды, старая раковина покрыта ржавчиной, и запах сырости. — Сугуру! Он поднялся по лестнице на второй этаж — ступени скрипели под ногами, прогибались, и казалось, что они вот-вот провалятся, — и наверху нашёл три комнаты. Первая оказалась детской: старая кровать с облезлой спинкой, обои с выцветшими звёздами, сломанная игрушка в углу. Вторая — спальня, но кровать перевёрнута, зеркало разбито, и осколки хрустят под подошвами, отражая его лицо десятками маленьких Годжо, которые смотрели на него с пола. Третья — что-то вроде кабинета: бумаги разбросаны, ящики письменного стола выдвинуты, и Годжо понял, что кто-то рылся здесь и совсем недавно, потому что пыль была сдвинута, а на некоторых листах ещё не успела осесть. Но Гето нигде не было — ни за дверями, ни под кроватями, ни в шкафах, которые он проверил на всякий случай. Годжо спустился обратно в гостиную, остановился посреди этого разгрома, тяжело дыша, и резонанс Гето был здесь, он чувствовал его каждой клеткой, он знал, что Гето в этом доме, но не мог понять, где именно, пока не заметил под старым ковром в углу что-то странное — люк, сдвинутую крышку, и щель, которую он сначала принял за трещину в полу. Он сдёрнул ковёр, открыл люк, и внизу оказалась темнота — абсолютная, непроглядная, пахнущая сырой землёй и чем-то ещё, чем-то живым и давно забытым. Годжо включил фонарик, и луч выхватил из мрака деревянные ступени, уходящие вниз, в подвал, где, судя по резонансу, пульсировало то самое тёмно-красное, которое он искал всё это время. — Сугуру? Он начал спускаться, переступая через скрипучие ступени а в голове билась одна мысль: «Только бы живой. Только бы живой».

***

Годжо снял повязку и увидел его. Гето лежал в дальнем углу, свернувшись в клубок — спина прижата к стене, колени подтянуты к груди, руки обхватывают плечи, глаза закрыты, но он не спит, потому что дышит часто и поверхностно, как человек, переживший истерику и теперь провалившийся в оцепенение. Вокруг него разложены бумаги: десятки старых, пожелтевших листов, исписанных мелким почерком, некоторые порваны и скомканы а другие лежали аккуратно. Годжо опустился на колени рядом с ним когда понял, что тот живой и не ранен. — Сугуру, — прошептал он. — Что случилось? Зачем ты...? Почему? Гето не открыл глаз, но его пальцы, сжимающие плечи, чуть дрогнули, а губы беззвучно шевельнулись — то ли слово, то ли просто выдох. Годжо протянул руку и коснулся его плеча, осторожно, почти невесомо, и Гето медленно открыл глаза. Они были пустыми — не злыми, не грустными, просто пустыми, как будто всё, что наполняло их раньше — сдержанная гордость, тихая нежность, острый ум, — выгорело дотла, и осталась только зола. — Ты всё-таки нашёл меня, — сказал он тихо, голосом хриплым и надтреснутым. — Конечно нашёл. — Я боялся этого больше всего. — Гето смотрел на Годжо, и его взгляд менялся — от пустого до такого, какого Годжо ещё никогда не видел в этих глазах. Годжо не стал спрашивать почему. Он просто сел рядом, прислонившись спиной к той же стене, и взял один из листов, разложенных на полу, а луч фонарика упал на текст. Это был старый бланк. Знакомый герб в верхнем углу. Дата — восемнадцать лет назад. Операция «Чистый лист» Объект: поселение Минамото. Цель: изъятие документации и артефактов, относящихся к их технике и планам. Исполнитель: боевая группа №4. В случае сопротивления — нейтрализация на месте. Особые указания: живых свидетелей не оставлять. Ответственный за операцию: Куросава Акихиро. Годжо перечитал приказ трижды, отложил его и взял следующий лист — письмо без герба и бланка, написанное от руки, но с подписью, которую он узнал. «Куросава — главе клана Годжо. Я понимаю вашу обеспокоенность. Технология Минамото слишком опасна, чтобы оставлять её в руках тех, кто не подчиняется Совету. Я дал своё согласие на операцию. Надеюсь, вы понимаете, что это решение далось мне нелегко. Проследите, чтобы информация не просочилась.» Годжо опустил листы, и руки его дрожали. Гето поднял голову и посмотрел на него тем самым взглядом. — Ты знал. — Я… что? — Ты знал. — Голос Гето не был громким, он был тихим, и от этого ещё более страшным. — Ты не мог не знать. Ты должен был знать. — Сугуру, я… — НЕ ЛГИ МНЕ! — Гето вскочил, резким движением схватил Годжо за воротник и толкнул к стене, больно, так, что затылок ударился о холодный камень, и его лицо оказалось в нескольких сантиметрах — бледное, осунувшееся, с горящими глазами. — Не лги мне сейчас, Сатору! Ты Годжо! Ты — часть системы! Ты не мог не знать! Двадцать три человека! ОНИ УБИЛИ НА МЕСТЕ ДВАДЦАТЬ ТРИ ЧЕЛОВЕКА! — Я не знал. — Годжо не сопротивлялся, он позволил Гето прижимать себя к стене и бить затылком о камень, чувствуя, как холод давит на спину и голову, где понемногу темнело от ударов. — Я клянусь тебе, Сугуру. Я не знал. Я слышал о Минамото, но я не знал про тебя и твою семью. Я не… — ТЫ ДОЛЖЕН БЫЛ ЗНАТЬ! — Руки Гето, сжимающие его воротник, дрожали и вбивали Годжо в стену с ещё большей силой, так что тот начал падать, но Гето держал его. — КАК?! КТО?!ТВОЙ ОТЕЦ? ИЛИ ТОТ САМЫЙ ДЕД, ИЗ-ЗА КОТОРОГО ТЫ ОКАЗАЛСЯ В АКАДЕМИИ? ИЛИ ЭТО ВООБЩЕ НЕПРАВДА, И ТЫ ВСЁ ЭТО ВРЕМЯ МНЕ ЛГАЛ, КАК ПОСЛЕДНЯЯ СВОЛОЧЬ?! — он снова бил его об стену, снова и снова, пока по губам Годжо не начала течь кровь. — Я никогда тебе не лгал, — выплюнул Годжо вместе с кровью, голосом слабым, но твёрдым. — А МОЖЕТ ВСЁ ЭТО — КАКАЯ-ТО ПОСТАНОВКА, И ТЫ ТОЖЕ, КАК И ВСЯ МОЯ СРАНАЯ ЖИЗНЬ?! Сатору сорвался, но силы уходили, и голос стал тише, почти шёпотом. — Сугуру, я не знал..., я ничего не знал..., я сам не понимаю, что происходит..., потому что всё, о чём я думал в последний месяц — это ты. Слова вырвались раньше, чем Годжо успел их остановить, и Гето замер. Руки, сжимающие воротник, дрогнули. — Я думал о тебе, — повторил Годжо, глядя ему прямо в глаза, и голос его почти умирал, но он говорил, потому что молчать было нельзя. — С того самого дня, как ты впервые вошёл в аудиторию .Как ты смотришь на меня, когда я шучу. Я думал о тебе постоянно, каждую минуту, и я пропустил всё остальное, стёр всё, что было до этого, будто и не жил вовсе. Я не анализировал пластины, я не сопоставлял факты, я не искал правду — потому что всё моё внимание, все мои мысли, все мои чувства были заняты тобой. Я не знал про Минамото, я не знал про директора Куросаву, я не знал, что к этому привязан моя сем... клан Годжо. Я не знал про приказ. Но даже если бы знал — даже если бы я знал всё с самого начала, я бы всё равно пошёл за тобой. Потому что ты — человек, ради которого я прошёл полсотни миль и готов пройти ещё столько же. И я не знал правды, но даже если бы знал — это ничего бы не изменило. В подвале повисла тишина. Руки Гето разжались, и он отступил на шаг, потом на другой, прислонился спиной к противоположной стене и сполз по ней на пол, а его лицо скрылось в тени. — Ты правда не знал?... — спросил он тихо, без обвинения, почти умоляюще, как будто хотел, чтобы Годжо сказал «нет», как будто хотел поверить. — Не знал, — ответил Годжо. — Клянусь. — И ты хочешь сказать, что Яга тоже не знал? Годжо замер. Масамичи Яга, его наставник, его отец. Знал ли Яга? Знал ли он всё? — Я не думаю что он знал, — сказал Годжо честно, теряя последние силы. — Я хочу верить, что нет. Яга не стал бы покрывать убийство двадцати трёх человек. Гето посмотрел на него долгим взглядом. — Я так устал..., — прошептал он. Годжо упал перед ним на колени, потому что ноги больше не держали. — Я знаю, — сказал он. — Я тоже. И потерял сознание.

***

Годжо открыл глаза и не сразу понял, где он. Он лежал на продавленном старом диване, покрытом тряпьём, и когда попробовал пошевелиться, затылок отозвался тупой пульсирующей болью. Пальцы нащупали на лбу грубую ткань, замотанную вокруг головы, и Годжо вспомнил: подвал, удары о стену, кровь на губах, а потом темнота. Он перевёл взгляд вбок и увидел Гето, который сидел на полу в темноте, прислонившись спиной к стене, и смотрел на него немигающим взглядом — не пустым уже, а каким-то другим, внимательным и уставшим одновременно. Гето выглядел чуть лучше, чем в подвале, но всё ещё плохо: синяки под глазами, волосы распущены, бледная кожа, плечи опущены. — Я перевязал твою голову, — сказал Гето тихо, и голос его был хриплым, но спокойным. — Крови было не так много, но удар был сильный. — Где мы? — спросил Годжо, и язык казался чужим, неудобным. — В том же доме. В доме, где я вырос. Годжо медленно сел на диване, голова закружилась, но он удержался, опираясь рукой о подлокотник. — Сатору, — позвал Гето из темноты угла. — Да? — Ты сказал… что все твои чувства были заняты мной. Что ты имел в виду? Годжо почувствовал, как сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле, часто и громко, и он сидел в темноте, не видя лица Гето, не зная, какое у него выражение, и не знал, как ответить. Он мог отшутиться, мог сказать «забудь, я просто нёс чушь», но он слишком устал, чтобы врать, слишком долго бежал, чтобы сейчас стоять на месте и притворяться. — Я имел в виду ровно то, что сказал, — ответил он тихо, и голос его был ровным, хотя внутри всё дрожало. — Я влюбился в тебя, Сугуру. Я не знаю, когда это случилось. Но это правда. И всё, что я сказал в подвале — правда. Каждое слово. Тишина повисла в комнате такая плотная, что Годжо слышал, как дышит Гето — ровно, но с какой-то заминкой на каждом вдохе. Гето подполз к дивану, где сидел Годжо, и сел возле него. Сатору почувствовал прикосновение. Холодные пальцы Гето коснулись его руки — нерешительно, почти робко, дрожа, — нашли его ладонь и переплелись с его пальцами, и это касание было таким осторожным, будто Гето боялся, что Годжо исчезнет или отдернет руку. Но Годжо не отдернул. Он сжал ладонь в ответ, крепко, до боли в костяшках. — Я ушёл, потому что думал, что хотел защитить тебя от всего этого, — тихо сказал Гето, и теперь его голос звучал немного увереннее. — Не надо меня защищать от себя, Сугуру, — сказал Годжо. — У тебя плохо получается, — он тихо посмеялся. Гето тихо фыркнул. Это был даже не смех — так, выдох, тёплый и почти счастливый, и он пролетел в темноте между ними, как маленькая искра. Они сидели в темноте, держась за руки, и это было странно — и одновременно самое правильное, что случалось с Годжо за последний месяц, может быть, за всю жизнь. Пальцы Гето были холодными, но Годжо чувствовал, как под кожей бьётся пульс — сначала медленно, потом всё быстрее, и этот ритм совпадал с его собственным, как будто два сердца настраивались на одну волну. — Сугуру, — прошептал Годжо, поворачиваясь к нему лицом. — Что? Сугуру обернулся к нему. И тогда Сатору сделал то, что хотел, кажется, с того самого дня, как увидел Сугуру впервые. В полумраке заброшенного дома, где пахло пылью, старыми обоями и йодом, он потянулся вперёд — медленно, настолько медленно, что Сугуру мог бы отстраниться сто раз. Сатору потянулся к его лицу — медленно, почти невесомо, кончиками пальцев, будто боялся разбить что-то хрупкое. Прядь волос упала на лоб Гето, и Годжо заправил её за ухо, задержав ладонь на щеке. Кожа под пальцами была прохладной, с лёгкой щетиной у скулы. Он скользнул ладонью на затылок, запустил пальцы в мягкие волосы и мягко, но уверенно притянул Сугуру к себе — так, что их дыхание смешалось за секунду до того, как губы встретились. В первую секунду вышло неловко — Сатору слишком сильно нажал, их носы столкнулись, и Сугуру выдохнул смешок прямо в угол его рта, тёплый и вибрирующий. От этого звука у Годжо всё внутри перевернулось, и он отодвинулся ровно на миг, поправил угол и снова прижался — мягче, почти невесомо, как к лепестку. Губы Гето оказались прохладными, сухими, с едва заметной шершавостью от обветренности, и они раскрылись навстречу без спешки, словно устали ждать ещё больше, чем сам Сатору. Поцелуй не был похож на его робкие фантазии. Он был горьковатым — от травяного чая, которым Гето пил, пока он спал, и солоноватым — от запёкшейся крови на собственной губе. Но под всем этим оказалось что-то живое, горячее, что заставило забыть про стёртые ноги и все проклятия мира. Годжо провёл пальцами по щеке Гето — острая скула, а кожа у виска неожиданно нежная, почти бархатная. От этого контраста внутри становилось жарче. Он углубил поцелуй, медленно пробуя каждую секунду, и Гето ответил — сначала робко а потом смелее, его язык скользнул навстречу, и это движение было уже совсем интимным, почти запретным, но ни один не хотел останавливаться. Пальцы Сугуру запутались в волосах Годжо на затылке, осторожно, чтобы не задеть рану, и это прикосновение — такое бережное — вдруг защипало в глазах сильнее, чем от дыма. Губы Гето постепенно теплели, увлажнялись, таяли, и когда они наконец отстрапились, чтобы вдохнуть, Сатору услышал его дыхание — частое, тяжелое, с лёгкой дрожью в конце выдоха сбившееся от избытка, а не от боли. — Не останавливайся, — выдохнул Гето хрипло, и его голос сел, как после долгого крика. Они целовались снова — медленнее, но не легче. Покусывания губ стали почти ленивыми, но от этого только глубже. Годжо вжимал его в диван не грубо, а тяжело — всем весом, без рывков, чувствовал под пальцами острые позвонки и чужой пульс, который отдавался в губах. Он отстранился на миллиметр, и между их губами повисла мокрая нить слюны. Сатору посмотрел на Гето — на его покрасневшие, влажные, приоткрытые губы, на то, как подрагивает его верхняя губа при каждом выдохе — и наклонился снова. На этот раз он целовал не спеша: сначала только уголок рта Гето, потом верхнюю губу, отдельно, втянув её в рот и отпустив, потом нижнюю, долго, с лёгким нажатием зубов. Гето терпел это медленное истязание три, четыре, пять секунд, а потом сам вцепился в волосы Годжо и заставил его целовать по-настоящему — глубоко, языком, вслепую. Их языки встретились, обвились, скользнули друг по другу — мокрые, горячие, живые. Гето всхлипнул тихо, прямо в рот Годжо, и этот звук прошёл по позвоночнику Сатору до самого низа живота. Когда они наконец оторвались друг от друга, дышали тяжело, с хрипом. Подбородки мокрые. Губы красные, опухшие, блестящие. Глаза Гето — тёмные, влажные, с расширенными зрачками. — Идиот, — выдохнул Гето, но в этом слове не было ничего, кроме вязкой, тягучей, болезненной нежности и желания, которое некуда деть. — Наконец-то, — выдохнул Сатору и улыбнулся впервые за сутки — по-настоящему, широко, до щек. — Наконец-то ты выбрал меня. Гето уткнулся носом в плечо Годжо, пряча лицо, и Сатору почувствовал, как чужие губы — ещё влажные, горячие — растягиваются в улыбку на его ключице. — Ты плохо целуешься, — тихо сказал Гето. — Научусь, — выдохнул Сатору в его волосы и крепче сжал пальцы на чужом затылке. — Буду практиковаться на тебе каждый день. Гето не ответил. Только выдохнул — тепло, расслабленно, как будто наконец выключил тревогу, которая гудела в груди. Диван жалобно скрипнул, луна сдвинулась в щели окна, и в комнате стало совсем тихо. Только два дыхания — одно, второе — переплетались в темноте, как и пальцы, которые так и не разжались.