Академия Нулевого Резонанса

Холод пробрался в сон раньше, чем свет. Гето проснулся от того, что кончики пальцев онемели, а вдох царапал горло ледяной крошкой. Последний месяц осени не оставлял иллюзий: ещё неделя, и лужи по утрам будут затягиваться льдом. Диван, на котором он спал, стоял в зале у стены — единственное место, куда не задувал ветер. Два окна были выбиты ещё вчера, когда он крушил все в слепой ярости, и теперь сквозняк гулял по дому, как хозяин, — с присвистом, вздымая пыль и тряпки. Кто-то укрыл его — набросал поверх старого пледа какие-то обрывки одеяла, и это «кто-то» сейчас сидел прямо перед ним на корточках. Гето приподнял и обернул голову. Две бездонно-голубых глазницы в двадцати сантиметрах от лица. Улыбка — как у слона из детского мультика, которого Гето когда-то смотрел по старому телевизору. Огромная, совершенно неуместная и абсолютно счастливая. — Ты что, делаешь? — Гето протянул руку, чтобы закрыть это голубоглазое безобразие ладонью. Сатору перехватил его запястье — легко, но пальцы у него были ледяные и Гето дёрнулся не от силы, а от этого холода. Но Сатору не дал отвести взгляд. — Доброе утречко, мой… —ВДОХ— красивый, умный, сильный, серьёзный, ворчливый, драгоценный, великолепный, потрясающий, идеальный, невозможный, незаконный, солнечный, украденный у вселенной, выигранный в лотерею, выданный мне за все страдания, предназначенный судьбой, одобренный лично мной, никому не отдам, руками не трогать, глазами не смотреть, парень. Он выдохнул и улыбнулся ещё шире. Гето смотрел на него, приоткрыв рот. — Солнечный? — переспросил он. — Ты ничего не перепутал? — Угу. Свет моей жизни. — Пиздец. — Гето потёр переносицу свободной рукой. — И вообще, я тебе не парень. Сатору не изменил позы. Не отодвинулся. Даже не моргнул. — Ну… — Гето осёкся, отвёл глаза в сторону. — Ладно. Может быть, и парень. — Он поднял указательный палец. — Но не зазнавайся. Я, возможно, ещё передумаю. Сатору надул губы и склонил голову набок, продолжая сверлить его взглядом. Гето осмотрел его и заметил. Волосы Сатору были мокрыми, зачёсанными назад, и без привычной повязки его лицо казалось каким-то незаконченным, слишком открытым. Капля воды сорвалась с пряди и упала ему на плечо — холодная, отрезвляющая. Лоб у него был высокий, чистый, и Гето поймал себя на мысли, что хочет провести по нему пальцем — от виска к переносице, стереть эту влагу. Твою мать. Он действительно думает об этом. — Ладно, — Гето смягчил голос. — Не дуйся. И тебе доброе утро. Как голова? Болит? — Всё хорошо, — Сатору наконец отпустил его запястье. — Немного побаливает, но уже лучше. Помыл голову под краном на кухне. Не хотел, чтобы мои идеальные волосы покрасились в красный. — Он снова улыбнулся,еще шире. — Хорошо. Тогда мне тоже нужно умыться. Гето встал, перешагнул через груду тряпок на полу и пошёл на кухню, оставив Сатору сидеть на корточках и смотреть ему в спину. Кухня была ещё холоднее зала. Гето подошёл к раковине, повернул кран. Сначала из крана вырвался долгий стон труб, потом пошла вода — ржавая, с металлическим запахом. Старые трубы, дом стоял заброшенным уже много лет. Он подождал, пока струя станет прозрачнее, и плеснул в лицо. Холод обжёг кожу, потёк за шиворот ледяными дорожками, но это было даже приятно — прогоняло остатки сна и что-то ещё, чему он пока не знал названия. Он умывался молча, тщательно — тёр лицо, шею, запястья. Потом достал из кармана резинку, собрал волосы в пучок и поднял руки, завязывая их на затылке. — Будешь жвачку? Голос раздался от двери. Сатору стоял, прислонившись плечом к косяку, и протягивал две мятные подушечки на ладони. — Нашёл у себя в кармане. Последние. Гето взял одну, засунул в рот и мята взорвалась на языке. Сатору подошёл ближе. Остановился за спиной — так близко, что Гето почувствовал жар чужого тела сквозь ткань, как будто к спине приложили грелку. Помолчал. Потом руки Сатору легли ему на талию — сначала легко, почти невесомо, кончиками пальцев. А потом сжались — мягко, но уверенно, притягивая Гето к себе, и тот упёрся лопатками в чужую грудь, выдохнув от неожиданности облачко пара. Рот Сатору оказался в сантиметре от его шеи. Горячее дыхание ударило в кожу — влажное, с мятным привкусом, и у Гето всё внутри перевернулось. — Ты слишком красивый, — сказал Сатору с явной хрипотцой. Низкой, севшей. Простыл. У Гето побежали мурашки — от шеи вниз по позвоночнику, в самые кончики пальцев, до дрожи в коленях. Он покраснел. Не просто щёки — уши, шея, ключицы отозвались горячей волной, и кожа под футболкой стала влажной от внезапного пота. — Отстань, Сатору, — пробормотал он, пытаясь отвести его руки и продолжая завязывать волосы. Но пальцы дрожали — мелко, предательски — и резинка выскользнула, упала на пол, пришлось начинать заново. Он обернулся. Их лица снова оказались слишком близко. Сатору поднял руку и взял его за подбородок — не попросил, а взял, властно, но бережно, как держат что-то дорогое и беззащитное. Его пальцы дрожали — едва заметно, но Гето почувствовал эту дрожь кончиками губ, как будто к коже приложили слабый ток. Сатору сжал их чуть сильнее, заставляя губы приоткрыться, и большим пальцем провёл по ямочке под нижней губой — один раз, туда-обратно, медленно, с нажимом, как будто пробовал на ощупь самое нежное место. Будто разминал. Будто метил. — Я хочу снова почувствовать твои губы, — сказал он тихо. — Можно я тебя поцелую? Гето поднял глаза. Сатору был чертовски привлекательным — не красивеньким, не смазливым, а именно привлекательным до ломоты в челюсти, до сухости во рту. Мокрые волосы падали на лоб, с них ещё капало, и в этих каплях отражался тусклый свет. Гето хотелось вцепиться в эти волосы, грубо, по-хозяйски запустить пальцы до самых корней, сжать в кулак и притянуть к себе — рвано, без предупреждения. Так, как он представлял в самых смелых, самых стыдных фантазиях, от которых сам краснел по ночам, вжимаясь лицом в подушку. Сейчас этот человек смотрел на него с таким обожанием, с такой жадной болезненной одержимостью — не просто «хочу», а «умру, если не получу», — что, возможно, кто-то другой испугался бы. Отшатнулся бы. Но не он. Гето смотрел в эти расширенные, пожирающие его зрачки и чувствовал, как собственный пульс ухает где-то в горле. Гето кивнул. Сатору притянулся медленно, оставляя между их губами пару миллиметров обжигающего, зудящего воздуха. Мята смешалась с мятой — их дыхание стало общим, влажным, липким, как будто они уже целовались, хотя губы ещё не соприкоснулись. Глаза всё ещё смотрели друг в друга, зрачки расширились, заполнили радужки почти до черноты — два голодных зеркала. Никто не моргал. Никто не отводил взгляд. Сатору снова провёл большим пальцем по нижней губе Гето — ещё раз, медленно, продавливая подушечку в мягкую, влажную податливость, чувствуя, как губа скользит под его кожей, тёплая, чуть припухшая, живая. Он посмотрел на свою работу — на приоткрытые, блестящие, мокрые после мяты губы, которые сами тянулись к нему, — и наклонился. Первый поцелуй этим утром вышел неловким. Они столкнулись — слишком резко, слишком голодно, под неправильным углом, и зубы Сатору ударили по губе Гето, выбив короткий глухой звук. Гето поморщился, издал тихий «м-м» — наполовину от боли, наполовину от досады — и попытался отстраниться, но Сатору замер, не отпуская, не давая уйти, и тихо выдохнул ему прямо в губы, горячо и влажно: — Прости. Я не умею... медленно. — Его голос был низким, сорванным, как будто он не говорил, а выдыхал эти слова из самой глотки. — Заметно, — прошептал Гето, и в его голосе не было злости — только сбитое дыхание, лёгкая усмешка и что-то ещё, более глубокое и тёмное. Сатору поправил угол — чуть склонил голову, чуть отодвинулся, чтобы видеть, куда целится, — и снова приблизился. На этот раз мягче. Медленнее. Их губы встретились по-настоящему — не зубами, а влажной, тёплой, дрожащей кожей. Сатору не давил. Он просто прижался — и замер. На секунду. Две. Три. Так, что можно было почувствовать, как пульсирует кровь в чужой нижней губе. А потом Гето сам открыл рот. Это было почти беззвучно — маленькое движение, лёгкое «ах» выдохом, но Сатору почувствовал, как губы поддались, раскрылись, впустили. И он скользнул языком внутрь — медленно, пробуя, как будто входил в тёплую, вязкую, живую воду. Язык Гето встретил его — робко, неуверенно, с дрожью, но не оттолкнул. Они коснулись кончиками — мокрыми, горячими, скользкими — и оба выдохнули в этот момент, сдувая последние миллиметры расстояния. Дыхание смешалось, стало общим, влажным, тяжёлым — ни вдохнуть, ни выдохнуть отдельно друг от друга уже не получалось. Сатору облизнул нижнюю губу Гето изнутри — медленно, от уголка до середины, собирая языком его вкус, его мяту, его слюну, — и почувствовал, как чужие пальцы вцепились в его плечо. Ногти царапнули ткань кофты, прошлись по коже под ней — не сильно, а так, ища опору. Поцелуй становился глубже, грубее, жаднее. Языки скользили друг по другу — мокрые, живые, исследующие, как будто пытались выпить друг друга до дна. Сатору проталкивался глубже, забирая себе весь рот, всю влагу, все звуки. Гето отвечал — уже не робко, а с нарастающим голодом, с отчаянной жадностью, которую так долго душил в себе. Гето чувствовал всё: чужую слюну на своих губах, горячую, как кипяток, мяту, смешанную с чем-то тёплым и сладковатым — своим собственным вкусом, который он никогда не замечал, пока не попробовал его на чужом языке. Чужое дыхание — частое, сбитое, влажное — щекотало щёку, забиралось в ноздри, мешалось с его собственным. Пальцы Сатору на затылке — просто лежали, перебирая волосы, не давили, не тянули, только касались, но от этого прикосновения, такого невесомого, голова шла кругом сильнее, чем от любого напора. Кожа головы стала одной сплошной эрогенной зоной — каждое движение пальцев отдавалось электричеством вниз по позвоночнику, до самых бёдер. Они целовались долго — взасос, с языком, с влажными, пошлыми звуками, которые эхом разносились по пустой кухне. С перерывами, когда отстранялись на миллиметр, чтобы посмотреть друг на друга — на мокрые, красные, припухшие губы, на расширенные, пьяные, остекленевшие зрачки, — а потом снова притягивались, уже смелее, уже без стеснения. Сатору прикусывал нижнюю губу Гето и тут же зализывал — нежно, извиняясь. Гето в ответ втягивал его язык в себя — глубоко, жадно, до спазма в челюсти. Гето почувствовал, как пол уходит из-под ног. Внизу живота тянуло — туго, горячо, приятно, как будто там закручивалась пружина. А потом Сатору чуть сместился, прижимаясь ближе, — и Гето с удушающей ясностью ощутил, как его собственный член, уже твёрдый и болезненно чувствительный, упирается в ответную, каменно-твёрдую выпуклость в штанах Сатору. От неожиданности — или от того, что он так долго этого хотел, — по телу прошла судорога, бёдра дёрнулись сами, и они тёрлись друг о друга — всего секунду, одно скользкое, обжигающее движение через ткань, но этого хватило, чтобы в паху вспыхнуло, а из горла вырвался сдавленный, стыдный всхлип. Сатору ответил низким, утробным стоном ему в рот, и от этого звука — такого голодного, такого беспомощного — у Гето помутилось в голове. Ещё немного — и он бы забыл, где они и кто они. Ещё немного — и он бы позволил себе всё, что так долго прокручивал в голове ночами. Он упёрся ладонью в грудь Сатору и мягко, с искренним, почти болезненным сожалением, оттолкнул. — Подожди. Сатору замер. Его губы всё ещё были приоткрыты — влажные, красные, чуть припухшие. Дышал он тяжело, часто, с лёгким присвистом. Между ними повисла тонкая нить слюны — она порвалась с едва слышным влажным щелчком, когда Гето отодвинулся, и холодный воздух тут же лизнул его мокрые губы. — Почему? — спросил Сатору тихо. Не капризно, а растерянно, и голос его дрогнул на последнем слоге. — Я так хочу... ещё. — Сатору. — Гето отошёл на пару шагов, снова поворачиваясь к раковине. Щёки горели, губы саднило, и он провёл по ним языком .— Давай подумаем вместе. Мы в доме моих мёртвых «родителей». Мы грязные, как бродяги, и вообще. — Он покосился на него через плечо. Взгляд скользнул по чужим припухшим губам, и сердце снова пропустило удар. — Не романтично. И рано ещё. Щёки всё ещё горели. И не только щёки — всё тело до сих пор звенело от непрожитого возбуждения. Гето поймал себя на том, что машинально одёрнул край футболки, прикрывая пах, где всё ещё болезненно и влажно топорщилась ткань штанов. Движение вышло дёрганым, нелепым — он сам это понял и разозлился. Сатору, в отличие от него, не прятал ничего. Он стоял всё так же — грудью вперёд, дышал глубоко, и его собственное возбуждение было видно так же ясно, как мокрые волосы или искусанные губы. Он не пытался прикрыться, не отворачивался, не скрещивал ног. Ему было плевать. Даже больше — заметив, как Гето натягивает футболку, он усмехнулся уголком рта, всё ещё тяжело дыша, и провёл ладонью по своим волосам, откидывая мокрую чёлку. Жест вышел собственническим, почти ленивым . — Понял, принцесса. Тогда только романтика. — Голос Сатору звучал хрипло, но в нём уже прорезалась привычная лёгкость. — Засранец. Не называй меня так. — Ла-а-адно. — Он поднял руки в примирительном жесте, но его пальцы всё ещё дрожали, а взгляд то и дело падал на губы Гето, потом ниже — туда, где Гето всё ещё безуспешно прикрывался футболкой, — и снова возвращался к глазам, уже с откровенной, ничем не прикрытой искрой. — Прости. Я просто очень нетерпеливый. Потом его глаза изменились — исчезла голодная одержимость, вернулась привычная лёгкость, Гето знал, что за ней прячется. — Точно. Яга. Нам нужно позвонить ему. И возвращаться. Гето помрачнел. Он стал у окна — вернее, у того, что от него осталось. — Я не знаю, хочу ли возвращаться, — сказал он тихо. — Что? — Как ты себе это представляешь? — Гето обернулся. — После всего, что я узнал… я не хочу переступать порог Академии. Это место убило мою семью. И я должен вернуться и делать вид, что ничего не знаю? Сатору подошёл. Взял его руки в свои — ладони у него всё ещё были ледяные после кухни, но пальцы сжались тепло и крепко, почти благоговейно. — Сугуру, — сказал он, и Гето вздрогнул от звука своего имени. — Мы можем не возвращаться. Уйти прямо сейчас. Снять квартиру где-нибудь в Канагаве — у меня есть немного денег с собой. Залечь на дно. Найти твою тётю и кузину. Исчезнуть отсюда. И жить счастливо. Вместе. На долю секунды — одну крошечную, почти неуловимую долю — в глазах Гето мелькнуло что-то, чего Сатору никогда раньше не видел. Надежда? Нет, не совсем. Скорее — отблеск того света, который он сам только что зажёг своим предложением. Картинка, которой наверное не суждено было стать реальностью: маленькая квартира, утренний чай на двоих, шум дождя за окном, никаких миссий, никакой крови, только они. Гето увидел это — Сатору был уверен. Увидел и на секунду позволил себе поверить. А потом его глаза опустились. Он смотрел на их переплетённые пальцы — но взгляд уходил куда-то дальше, глубже, в какую-то бездну, куда Сатору не мог за ним последовать. Плечи Гето опустились, спина сгорбилась — не от слабости, а от тяжести, которая легла на них прямо сейчас, в это мгновение. Лицо его менялось медленно, почти неуловимо, как гаснет уголь: только что был жар — и вот уже пепел. С каждой секундой он становился всё мрачнее, всё серее, словно кто-то выкручивал внутри него свет, один виток за другим, пока не осталась только чернота. Сатору смотрел на него и чувствовал, как холод поднимается откуда-то изнутри, хотя в доме и так было ледяно. Он не узнавал человека, стоящего перед ним. За секунду до этого это был его Сугуру — ворчливый, колючий, тёплый под всей этой бронёй. А теперь перед ним стоял кто-то другой. Его глаза менялись — в них проходило что-то тяжёлое, тёмное, чего Сатору не мог прочитать даже без повязки. Он, всегда видевший всё насквозь, вдруг наткнулся на стену — глухую, чёрную, без единой трещины. Пауза затянулась. Сатору сглотнул. Ему вдруг захотелось встряхнуть Гето за плечи, прокричать что-то, вернуть тот отблеск надежды, который мелькнул и погас. — Нет. — Гето покачал головой, и в голосе его прорезался металл, которого Сатору не слышал раньше. — Я вернусь. Они уничтожили мою семью. А я уничтожу их. Сатору замер. Он не знал, что ответить. Сказать «это было давно»? И что? «Прости их»? Глупо. «Я спасу тебя»? Пафосно и бессмысленно. Он просто стоял, держа руки Гето в своих, и чувствовал, как между ними разверзается пропасть — не холодная, а горячая. Не та, что разделяет людей, а та, в которую они оба готовы шагнуть вместе.

***

Телефон Сатору лежал на подоконнике — почти разряженный, с треснувшим экраном. Когда он нажал кнопку, по стеклу разбежалась паутина трещин, искажая цифры: тридцать два пропущенных. Он набрал Ягу. Гудки пошли долгие, тягучие — раз, два, — и на втором оборвались резко, как будто трубку сорвали. — Живы? Голос был далёкий, с помехами, но живой. — Да. — Уже хорошо. Голос у Яги был не злой — уставший. Такой уставший, что даже облегчение звучало глухо, будто у него уже не осталось сил на эмоции. Где-то на том конце трубки он, наверное, тёр лицо ладонью. — Мы в старом доме Сугуру, — сказал Сатору. — Мы нашли… многое. Пауза. Потом Яга выдохнул — длинно, тяжело, будто сбросил камень с плеч, но тут же поднял другой. — Рассказывайте. Гето говорил коротко, отрывисто — стоя у окна, скрестив руки на груди. Он не смотрел на телефон. Он смотрел на улицу за окном, и слова выходили из него, как заученный текст — без интонаций, без пауз, будто он зачитывал чужую биографию. Документы. Операция «Чистый лист». Связь с Академией. Клан Годжо. Сатору пару раз вставлял уточнения, но в основном молчал, прислонившись плечом к дверному косяку. Он смотрел не на телефон — он смотрел на Гето. На то, как тот сжимает пальцы. На то, как желваки ходят под кожей. Яга слушал молча. В трубке было слышно только его дыхание — размеренное, тяжёлое, — а здесь, в доме, завывал сквозняк в выбитых окнах. Когда они закончили, он долго не отвечал. Тишина в трубке смешалась с тишиной мёртвого дома, и на секунду показалось, что связь оборвалась. — В Академии никто не знает, что вы пропали, — сказал он наконец. — Я сказал директору, что вы за барьером с моими конструктами на зачистке и немного задержались. — Что нам делать? — спросил Сатору. — Сначала — уберите следы. Вы в доме Гето. Если там осталось что-то, что связывает его с Минамото, — документы, фотографии, старые записи, — это должно исчезнуть. Проверьте всё. Каждую половицу, каждую щель в стене. А потом — сожгите дом. Гето не шевельнулся. Только кадык дёрнулся — раз, сухо, как будто он пытался проглотить что-то острое. Пальцы, сжимавшие плечи, разжались и безвольно упали вдоль тела. — Гето. — Голос Яги стал жёстче, в нём прорезался металл, тот самый, командирский, которого они никогда не слышали у вечно уставшего куратора. — Если люди, которые тебя ищут, свяжут тебя с Минамото, ты станешь мишенью. Ты понимаешь? Гето понимал. Не умом — умом он и так всё знал с того самого момента, как нашёл документы в подвале. Теперь он понял телом — холодом, пробежавшим от затылка до копчика которая бывает, когда слышишь собственный приговор. — Потом, — продолжал Яга, — возвращайтесь. Немедленно. Никаких остановок, никаких крюков. Вам нужно добраться до Тачикавы. Я пришлю Нанами и Панду— они встретят вас и довезут до Академии. Вы должны быть здесь к вечеру. Ещё одна пауза. В трубке что-то шуршало — наверное, Яга всё-таки тёр лицо ладонью. — Я рад, что вы живы. Оба. Больше так не делайте. — Голос его дрогнул, ушёл в мягкость, но тут же вернулся. — Гето. Мы обязательно узнаем, зачем ты им так нужен. И повесил трубку. Короткие гудки ударили в тишину, как пульс — частый, рваный, отбой-отбой-отбой. Сатору сбросил вызов и сунул телефон в карман. Экран погас.

***

Они прошли в подвал. Гето зажёг старую керосиновую лампу, найденную на полке. Фитиль занялся не сразу — зашипел, плюнул искрами, — а потом свет лёг на стены неровными оранжевыми пятнами, выхватывая из темноты то обломки стеллажа, разбитого им вчера, то разбросанные по полу бумаги. Они начали с углов. Гето методично простукивал каждую половицу, ища пустоты. Сатору тоже искал — медленно водил ладонью над полом и стенами, прикрыв глаза. — Здесь пусто, — сказал он, проведя ладонью над стеной у лестницы. Пальцы дрогнули. — Вообще ничего. Прошло полчаса. Пусто. Ещё час. Ничего. Колени Гето ныли от каменного пола, под ногти набилась грязь, в горле першило.Сатору развязал рукава кофты, закатал их до локтей — в подвале почему-то стало душно, хотя холод никуда не ушёл. Они почти не разговаривали — только короткие «здесь пусто» и «ничего». Слова стали такими же серыми, как бетонные стены. Гето остановился у дальней стены. Он опустился на корточки и просто смотрел в стену, не видя её. Молчал долго — так долго, что Сатору перестал простукивать половицы и повернулся к нему. — Сатору. — Голос был ровным. — Твои родственники участвовали в убийстве моей семьи. Ты что-то знаешь об этом? Хоть что-то. Сатору застыл. На секунду его лицо стало совершенно пустым. Потом он выдохнул — длинно, с присвистом — и опустился рядом с Гето на грязный пол, не глядя на него. — Мой дед, — сказал он. — Я думаю, это был он. Гето повернул голову. — Мне говорили, что мой отец женился на маме, а она была не по статусу. Она была обычной — не из кланов, не курсар, не видела проклятий. Дед пришёл в ярость. Сказал, что отец опозорил род. Его выгнали из клана. Потом родился я. Сначала они думали, что я обычный человек. Но выяснилось, что нет. Меня оставили, потому что во мне проявилась та же сила, что у деда. Они испугались, что потеряют наследника, но при этом не хотели видеть меня рядом. Поэтому меня отправили в Академию. Как ненужную вещь, которую жалко выбросить. Он говорил ровно, почти монотонно, но пальцы его, лежавшие на колене, сжались в кулак. — Твой дед всё ещё жив? — Стар. По-моему, живёт затворником где-то в поместье. Я не видел его с детства. Но я знаю, что он заседал в совете курсаров когда-то. Больше ничего. Он повернулся к Гето. Его взгляд был непривычно серьёзным — без вечной усмешки, без масок. — Сугуру. Если он правда причастен к тому, что случилось с тобой… — Сатору говорил медленно, будто взвешивая каждое слово, но голос его не дрожал. — я убью его. Своими руками. Не задумываясь. Гето опустил голову. В висках стучало. Он не мог посмотреть на Сатору — не сейчас. Они сидели на холодном полу подвала, плечом к плечу, и молчали. Лампа горела неровно — фитиль подрагивал, тени на стенах дёргались. Где-то наверху, в пустом доме, хлопнула дверь — сквозняк гулял по комнатам, как дух, который ещё не знает, что его дом скоро сгорит. А здесь, внизу, было тихо. — Надо заканчивать, — сказал Гето хрипло, не поднимая головы. — Скоро стемнеет. — Да, — ответил Сатору, но не двинулся с места. Гето поднялся первым. Колени хрустнули, в затёкших мышцах закололо. Он взял лампу и пошёл к лестнице. Сатору смотрел ему в спину — на сутулые плечи, на грязные пальцы, сжимающие ручку лампы, — и чувствовал, как внутри закручивается что-то похожее на тихую клятву.

***

Они обыскали всё. Не только подвал — каждую комнату, каждый угол, каждую щель в половицах. Гостиную, где когда-то стоял старый телевизор, а теперь только прямоугольник выцветших обоев напоминал о том, что здесь когда-то жили. Спальню, где раньше спали его родители — кровать всё ещё стояла, но матрас был вспорот, пружины торчали ржавыми рёбрами. Кухню, где он этим утром умывался и где до сих пор пахло мятой и холодной водой. Ничего. Ни одной зацепки, ни одного документа. Зато в старой кладовке они нашли кое-что другое. Старую одежду — пыльную, пропахшую нафталином и временем, но чистую. Гето молча кинул Сатору тёмную водолазку и чёрную шапку. Тот поймал, покрутил в руках, хмыкнул. — Чтобы не выделялись, — сказал Гето, натягивая серую толстовку. Через минуту Сатору развернулся к нему, раскинув руки в стороны, как актёр, вышедший на поклон. — Ну как? Мне идёт? Гето обернулся. Перед ним стояло нечто. Водолазка сидела нормально, но чёрная шапка, надвинутая почти до бровей, сделала что-то непоправимое с пропорциями его лица. Без вечно пушистых, торчащих во все стороны волос голова Сатору стала какой-то подозрительно маленькой, почти детской, а сама шапка топорщилась на макушке, придавая ему сходство с персонажем детских сказок. Гето моргнул. Потом его губы дрогнули. Он попытался сдержаться — честно попытался, — но из горла вырвался странный звук, похожий на смех, который слишком долго держали взаперти. А потом его прорвало. Он захохотал. Громко, заливисто, истерически — так, что эхо заметалось между пустых стен, а сам он согнулся пополам, хватаясь за живот. Слёзы потекли по щекам, смех перешёл в какой-то захлёбывающийся, почти болезненный вой, и он не мог остановиться — тело тряслось, воздуха не хватало, а из глаз всё текло и текло. Сатору замер. Его руки медленно опустились. Улыбка сползла с лица. — Ты чего это? — спросил он, и в голосе его не было ни капли привычной лёгкости. Только беспокойство. Только растерянность. — Что-то не так? — Сатору... — выдавил Гето сквозь смех и слёзы, пытаясь отдышаться, — почему ты такой смешной, а-ха-ха-ха... Ты выглядишь как домовёнок в этой шапке, и... и я только сейчас понял, какая у тебя маленькая голова без твоих вечно пушистых волос, а-ха-ха-ха... Он опять зашёлся, вытирая мокрые щёки ладонью, а смех всё не утихал — он перекатывался через край, выплёскивая что-то, что копилось не часами, а годами. Этот смех был на грани истерики — на самой тонкой грани, где веселье уже почти неотличимо от рыдания. Сатору смотрел на него. Сначала смутился — щёки порозовели, рука машинально дёрнулась поправить шапку. — Зато я заставил тебя смеяться, — сказал он тихо, и уголки его губ дрогнули в слабой, но настоящей улыбке. — Что это, если не победа? Он не стал снимать шапку. Так и стоял и улыбался, глядя на Гето. Через несколько минут они нашли в кладовке бутылку из-под воды, заткнутую тряпкой. Старый бензин. Запах ударил в нос — резкий, химический, — и отрезвил быстрее любой пощёчины. Они начали разливать его на пол — сначала в гостиной, потом на кухне, потом на ступенях лестницы. Жидкость текла неровными дорожками, поблёскивая в свете лампы. Вышли на улицу. Там уже смеркалось — зима подбиралась всё ближе, и сумерки приходили рано. Холодный воздух обжёг лёгкие после бензиновой вони, ветер трепал полы одежды. Сатору разливал бензин за собой, отступая от дома к границе участка. Потом остановился, вытащил коробок, который нашёл на кухне. — Давай я, — сказал он, глядя на Гето. — Тебе не обязательно... Гето покачал головой. Протянул руку. Сатору помедлил секунду — и вложил коробок в его ладонь. Гето взял спичку. Посмотрел на неё — маленькую, хрупкую, деревянную. Потом перевёл взгляд на дом. И чиркнул. Огонь вспыхнул мгновенно — бензин занялся с жадным, голодным гулом. Пламя побежало по дорожке, нырнуло в дверной проём, и через минуту окна засветились изнутри — оранжевым, жёлтым, белым. Дом горел, постепенно переходя по комнатам. Они стояли на границе участка. Пламя поднималось высоко, лизало серое небо, и дым уходил вверх густым чёрным столбом. Гето смотрел, как огонь пожирает стены его детства. Кухню, где его учили печь лепёшки, — тёплое тесто в маленьких ладонях, запах масла, голос матери. Лестницу, по которой он бегал босиком, — деревянные ступени, скрип, смех. Окно своей комнаты, где он прятался от грозы, — одеяло, натянутое до подбородка, вспышки молний за стеклом. Яблоню у забора, где когда-то был домик на дереве, — доски, прибитые криво, но гордо, и ощущение, что весь мир внизу. Всё исчезало. В кармане у него лежала единственная вещь, которую он забрал. Старая фотография — обрывок, найденный не в подвале, а под половицей в гостиной, когда он простукивал доски в последний раз. На снимке был он, лет десяти, улыбающийся во все зубы. Позади — маленькая наряженная ёлка в зале. В руках он держал шоколадку в яркой фольге, которую ему, видимо, принёс Дед Мороз. Он не показал её Сатору. Просто сжал в кармане, чувствуя, как хрупкая бумага проминается под пальцами. — Ты в порядке? — спросил Сатору. Он стоял на шаг позади. Не лез с объятиями, не пытался утешать. Просто был рядом. — Я думал, это место будет моим убежищем, — сказал Гето, не оборачиваясь. — Но, видимо, всё ровно наоборот. Сатору обошёл его, закрывая собой уже разгоревшийся дом. Теперь Гето смотрел не на пламя — а на него. На мокрые от жара глаза, на красные отблески на щеках, на губы, обветренные и сухие. — Сугуру, — сказал он, и голос его был тихим, неровным. — Я... я не знаю, как утешать людей правильно. Честно. Не знаю.Но обещаю, что буду рядом. Ты только скажи, ладно? Только не молчи. Не закрывайся от меня. Гето не ответил. Пламя за спиной Сатору гудело, трещало, пожирало последние балки. Прошла минута. Две. А потом Гето медленно протянул руку — и Сатору взял её. Молча. Крепко. Они стояли и смотрели, как дом умирает. — Нам нужно идти, — сказал Гето наконец. Голос его был глухим, но уже твёрдым. — Скоро прибудут пожарные и полиция. Здесь нет камер — подумают на вандалов. — Идём. Нам нужно дойти до станции и доехать до окраины Токио. Сатору не выпустил его руку. Так и пошёл — держа его ладонь в своей, перешагивая через обломки, мимо яблони, которая уже занялась огнём. Гето не обернулся. Только пальцы его сжались чуть крепче — на секунду, без слов, — и Сатору ответил тем же. За их спинами рухнула крыша, взметнув в небо сноп искр. Они не оглянулись. Они шли к станции — двое подростков в чужой одежде, пропахшие бензином и дымом, с фотографией десятилетнего мальчика в кармане.

***

Автобус до Токио был почти пуст. Они сидели на заднем сиденье, прижавшись плечом к плечу. Сатору — в тёмных очках, купленных в ларьке на автовокзале, пока Гето разбирался с билетами. Стёкла были дешёвые, пластиковые, и мир сквозь них казался зеленоватым, как старая фотография. Без формы Академии они выглядели как обычные парни, возвращающиеся из провинции в город. Никто не смотрел на них. Никто не знал, что один из них — возможно, сильнейший человек столетия, а второй — наследник уничтоженной семьи. Гето смотрел в окно. За стеклом проплывали серые поля, голые деревья, редкие дома, прижавшиеся к земле под тяжестью низкого неба. Осень в Японии всегда была такой — блёклой, тихой, будто мир замирал перед зимой, задерживая дыхание. Он прижался виском к холодному стеклу и чувствовал, как вибрация автобуса проходит через кость — низкая, монотонная дрожь, которая почему-то успокаивала. Стекло запотело от его дыхания, и он машинально провёл по нему пальцем, стирая серую пелену. Он не замечал, что Сатору смотрит не в окно — а на его отражение. На бледное, заострившееся лицо, на тени под глазами, на сухие, обветренные губы. Станция Тачикава встретила их резким светом люминесцентных ламп, гулом голосов и запахом железной дороги — озон, смазка, холодный ветер с платформы. После тишины Хамуры и пустого автобуса это было как пробуждение. Гето заморгал, щурясь от яркого света. Сатору натянул очки повыше и первым шагнул в толпу, разрезая поток людей, как ледокол. Машина стояла у выхода с платформы — старая тонированая «Тойота», которую Гето уже видел пару раз на территории Академии. За рулём сидел Нанами. На пассажирском — Панда. Нанами вышел из машины. Движения его были экономными, отточенными — ни одного лишнего жеста. Он окинул их быстрым, профессиональным взглядом: оценил тени под глазами, грязную, с чужого плеча одежду, лёгкий запах дыма, который въелся в ткань. Ничего не спросил. Вместо этого открыл багажник и достал две бутылки воды, два бутерброда в целлофане и две чистые куртки. — Выглядите как беглые преступники, — сказал он ровно, протягивая куртки. — И сними эту шапку, Сатору. Ты в ней похож на вора-домушника. Сатору закатил глаза, но спорить не стал. Гето поймал взгляд Нанами. Тот смотрел на него — не осуждая, но и не сочувствуя. Скорее, оценивая. Как тактик, который видит солдата, вернувшегося с поля боя, и пытается понять, готов ли тот снова встать в строй. Или уже сломан. Гето выдержал этот взгляд — не отвёл глаза, не спрятался. Нанами едва заметно кивнул. Не то «добро пожаловать назад», не то «я понял». Возможно, и то, и другое. Они сели на заднее сиденье. В машине пахло кофе, старыми картами и чем-то ещё — едва уловимым, но знакомым. Запах безопасности, подумал Гето, и тут же отогнал эту мысль как слишком сентиментальную. Панда, оборачиваясь с переднего сиденья, добавил: — А я просто рад, что вы не умерли. Было бы скучно без вас. Машина тронулась. Тачикава поплыла за окнами — сначала станционные постройки, потом жилые кварталы, потом бесконечная лента шоссе. Нанами вёл молча, лишь изредка поглядывая в зеркало заднего вида. Панда что-то рассказывал о том, как они с Нанами ждали их, как Яга ходил по кабинету кругами, как перепугались их однокурсники. Гето слушал вполуха — слова проходили сквозь него, как вода сквозь сито. Он заметил, что его рука, лежащая на колене, как-то сама собой оказалась накрыта ладонью Сатору. Тёплой, сухой, знакомой. Сатору смотрел в окно с другой стороны — на пролетающие мимо огни, — и как будто вообще не замечал этого жеста. Гето перевернул ладонь — медленно, почти незаметно — и их пальцы переплелись. Сатору не обернулся, но его большой палец сделал маленький круг по тыльной стороне ладони Гето — один раз, туда-обратно, как тогда, на кухне. Нежно. Утвердительно.

***

Они въехали на территорию Академии через главные ворота. Это был дерзкий, почти нахальный ход — не прятаться, не просачиваться через дыру в барьере, а проехать как ни в чём не бывало мимо дежурного поста. Машина въехала на главную аллею. Осенние листья усыпали дорожки буро-жёлтым ковром, шуршали под колёсами, голые ветки вязов царапали серое небо — чёрные на фоне облаков, как трещины. Корпуса Академии стояли всё те же — холодные, безразличные, каменные. Полигон был виден издалека — открытая площадка за учебным корпусом, где обычно проходили тренировки. Яга стоял в центре, окружённый первокурсниками. Юта, Маки, Тоге — все были там. Яга что-то объяснял, расхаживая перед строем, но, услышав шум двигателя, обернулся. На секунду его лицо изменилось — что-то мелькнуло в глазах, что-то похожее на облегчение. Морщины у рта дрогнули. Но уже в следующую секунду он нахмурился и заорал так, что было слышно даже сквозь закрытые окна: — ГОДЖО! ГЕТО! ВЫ ПОЧЕМУ НЕ НА ТРЕНИРОВКЕ?! Он быстрым шагом направился к машине. Годжо и Гето вышли — и Яга, не сбавляя шага, схватил обоих за шкирки, как нашкодивших котят. Пальцы у него были железные, хватка — не вырваться. — Две недели усиленного режима было недостаточно?! Вы решили, что правила для вас не писаны?! — Яга-сенсей, мы всё объясним… — начал было Годжо, но Яга уже тащил их к полигону. — Объяснять будете после! А сейчас — бегом! Двадцать кругов! Оба! А потом покажете мне, что вы там «зачищали»! Он буквально втолкнул их на беговую дорожку полигона. Первокурсники смотрели во все глаза. Юта выглядел так, будто сейчас расплачется от облегчения. Маки скрестила руки на груди, вздёрнув подбородок не надменно, а скорее вызывающе: «где вас носило, идиоты». Тоге, как всегда, молчал, но его глаза улыбались. — Чего встали?! — рявкнул Яга. — Это касается всех! Ещё десять кругов к упражнению! За компанию! Бегом! Юта, пробегая мимо Годжо, успел шепнуть: «Привет, пропажа». Голос его дрогнул, но улыбка была настоящей — робкой, сбитой. Годжо выдохнул — то ли смех, то ли всхлип, — и побежал следом, утирая нос рукавом. Двадцать кругов. Когда они закончили, у Гето болели ноги. Но он не жаловался. Потому что эта боль, этот пот, это движение по кругу — отвлекали его от мыслей. Рядом тяжело дышал Сатору. Отдышавшись, пихнул Гето локтем в бок. Толчок вышел слабым — сил не было. — Живой? — Живой, — ответил Гето. Яга уже стоял у края полигона, скрестив руки на груди, и ждал. В его взгляде больше не было притворной ярости — только усталое, сухое ожидание. Он кивнул в сторону учебного корпуса. — Закончили. Теперь — в кабинет. Оба.

***

Гето сидел на своей кровати, привалившись спиной к стене. За окном было уже темно. После разговора с Ягой они разошлись по комнатам — привести себя в порядок. Яга сказал им не действовать больше на свой рассудок и ждать: нельзя так легко раскопать то, за чем стоит почти двадцать лет разницы. Гето понимал это. Выглядел Сугуру паршиво. В руках вертел брошь — попросил её у Яги обратно под свою ответственность. Под глазами залегли тени от недосыпа, веки отяжелели, глаза открыты наполовину. Он сидел сгорбившись, плечи опущены, спина ссутулена — вся поза говорила о тяжести, которую некуда деть. Он не знал, что делать дальше. Только то как ему противно сидеть в стенах этого места. Потом встал и пошёл в душ. В ванной закрыл дверь, прислонился к холодному кафелю спиной и на секунду просто закрыл глаза. Повернул вентиль. Вода ударила разлетелась брызгами, и через минуту душевую заволокло паром — густым, влажным, обволакивающим. Гето стянул с себя остатки одежды, шагнул под горячую струю. Вода обожгла плечи, потекла по спине, по рёбрам, по затёкшим мышцам. Он упёрся лбом в кафель и закрыл глаза. Что теперь? Мысли текли медленно, густые, как патока. Что дальше? Пальцы сморщились от влаги. Плечи онемели от неподвижности. А он всё стоял, прислонившись лбом к кафелю, и не мог заставить себя пошевелиться. Где-то на грани сознания мелькнула мысль: «Так можно стоять вечно». И она не пугала. Она казалась соблазнительной. Просто стоять. Никуда не идти. Ничего не решать. Он стоял так долго, не делая ничего, — просто смотрел на стену, на капли, стекающие по кафелю, на свои руки, которые лежали безвольно, но внутри которых зрела жажда мести. Завис, продумывая всё, что знал, и строил гипотезы, которых ещё не знал. Мысли кружили, как вода в воронке, — одни и те же, по кругу, без выхода. И постепенно, незаметно , его начала накрывать тягучая, липкая и совсем неуместная депрессия. Она начиналась где-то в груди — глухой, ноющей тяжестью, будто кто-то положил камень на рёбра и не давал вдохнуть полной грудью. От груди она растекалась в плечи — те опустились, налились свинцом, стали чужими. Потом потекла ниже, в руки, и пальцы. В ногах поселилась ватная слабость. Гето чувствовал, как эта серость заливает его изнутри — не топит, а именно заливает, как заливает бетоном фундамент: ровно, неумолимо, навсегда. Стук в дверь ванной выдернул его из мыслей резко. — Эй, Сугуру! Ты тут уже час! Ты утонул? Ответь, иначе я выбью дверь! Голос Сатору был громким, требовательным — и живым. До неприличия живым. Как будто кто-то включил свет в тёмной комнате. Гето вздрогнул и резко обернулся. Вода всё ещё лилась, пар клубился под потолком. Он выключил воду, натянул полотенце на бёдра и открыл дверь. Сатору стоял в дверном проёме — на глазах чёрная повязка, уже переодетый в чистую футболку и домашние штаны, с полотенцем на плече и бутылкой сидра в одной руке. Оцепенев, он уставился на Гето: мокрые волосы прилипли к вискам и шее, с них капало на голые плечи, кожа раскраснелась от горячей воды и ещё дышала жаром. Горячее тело, которое хочется поскорее попробовать на вкус. Сатору задержал дыхание — рот приоткрылся, пальцы на бутылке сжались до хруста. Но он быстро потряс головой, как собака, стряхивающая воду, возвращаясь в этот мир. — Ты… — Гето выдохнул, прикрывая лицо ладонью. — Ты вообще знаешь, что такое личное пространство? — Знаю, — радостно сообщил Сатору, усаживаясь на скамейку напротив. — Оно там, где ты. А значит ты — моё личное пространство. — Это не работает. Вообще никак. — Ещё как работает. Он поставил бутылку на пол и устроился поудобнее, явно не собираясь уходить. Гето, всё ещё стоя в одном полотенце, устало посмотрел на него — но в этой усталости уже не было той серой безнадёжности, что минуту назад приковала его к кафелю. Сатору самим своим присутствием ломал эту тишину. Он ворвался в неё, как сквозняк в выбитое окно, бесцеремонно и шумно. — Ты пришёл сюда просто так? Посидеть? — Нет, конечно. — Сатору подался вперёд. — У нас в комнате вечеринка. — Какая вечеринка? — Сидр. Пиво. Мафия. Ты не можешь это пропустить. — Я не в настроении. Сатору подошёл ближе — не вплотную, но достаточно, чтобы Гето слышал его даже сквозь шум в голове. — Поэтому я и пришёл. Гето посмотрел на него. Сатору не улыбался своей обычной дурацкой улыбкой. Он смотрел серьёзно — насколько вообще мог выглядеть серьёзным в этой нелепой чёрной повязке. И Гето вдруг понял: он пришёл не просто позвать на вечеринку. Он пришёл, потому что знал. Знал, что Гето сидит здесь один, в темноте, и тонет в собственных мыслях. Знал и не позволил. — Ты просто так не отстанешь, да? — тихо спросил Гето. — Не-а. Я теперь официально твой парень, а это значит, что у меня есть лицензия на то, чтобы доставать тебя всё время. — Мы это не обсуждали. — Ещё обсудим. Но сейчас — вечеринка. Гето фыркнул — почти смех, короткий выдох через нос, но это уже было что-то.Он протянул руку за вторым полотенцем. Сатору, перехватив, подал его с таким видом, будто это была королевская мантия. — Ладно, — сказал Гето, вытирая волосы. — Но если Юта опять сожрёт все чипсы… — Я уже спрятал пачку под кроватью. Для тебя. Гето закатил глаза, но уголок губ дрогнул — уже заметнее, уже почти улыбка. — Ты спрятал чипсы для меня? — Я спрятал чипсы для тебя. Потому что я — идеальный парень. Сатору шагнул ближе, сокращая расстояние. Гето поднял глаза — Сатору смотрел на мокрые волосы, прилипшие к вискам, на капли воды, всё ещё блестевшие на плечах. — Ты красивый, — сказал он наконец. Голос его стал тише, ушёл в нижний регистр, туда, где слова звучат весомее. — Я уже говорил это сегодня, но я повторю. Ты красивый, и ты мой парень, и я до сих пор не могу в это поверить. Гето отвёл глаза. Комплименты Сатору всегда были как солнечный свет — слишком яркие, слишком прямые, от них хотелось зажмуриться. — Ты опять за своё. — Это правда. — Это странно, когда ты так говоришь. Сатору склонил голову набок: — Почему странно? Гето помолчал, накидывая полотенце на плечи. Ответил не сразу — подбирал слова, как будто ступал по тонкому льду. — Я не привык быть чьим-то. — Тогда привыкай. — Сатору сказал это без паузы, без колебаний. — Потому что я не перестану ни смотреть, ни говорить. Гето поднял глаза. Сатору был совсем близко. Улыбка — абсолютно счастливая, но не наглая, а какая-то по-детски искренняя. Он протянул руку и убрал влажную прядь с виска Гето — кончиками пальцев, едва касаясь, как будто прикасался к чему-то хрупкому. — Ты дрожишь. Холодно? — Нормально. — Врунишка. Сатору накинул ему на плечи своё полотенце — движение вышло неловким, он чуть не заехал Гето локтем в нос. — Прости-прости, я хотел красиво. — Нууу, ты в своём репертуаре. Гето покачал головой, но полотенце не снял. От него пахло Сатору. — Ладно, я приду через пять минут. Дай одеться. — Пять минут? Ты обещаешь? — Обещаю. — А если не придёшь — я приду за тобой снова. И принесу тебя на руках. Прямо в комнату. При всех. — Ты не посмеешь. Сатору улыбнулся той самой широкой улыбкой, от которой у Гето обычно дёргалось веко: — Ещё как посмею. Ты же знаешь. И вышел, оставив дверь приоткрытой. Гето остался один. Выдохнул. Посмотрел на себя в запотевшее зеркало — мокрый, уставший, с чужим полотенцем на плечах. Тени под глазами никуда не делись, плечи всё ещё были опущены, и серая тяжесть в груди никуда не ушла — она просто отступила на шаг, дала пространство для дыхания. Он всё ещё был на грани — между тьмой и светом, между отчаянием и надеждой, — но теперь он знал, что по ту сторону двери кто-то ждёт. Кто-то, кто выбьет эту дверь, если понадобится. Кто-то, кто назвал его «своим» . В зеркале отразилось что-то новое в его глазах — то, чего он раньше не замечал. Наверное, это называется «Я больше не один».

***

Он быстро оделся и вышел в коридор, поднимаясь на этаж выше. Шагнул в комнату Сатору. — Ооо! — Сатору вскочил с кровати, едва не опрокинув стоявшую на полу бутылку. — Сугуру, садись сюда, я тебе место занял. Гето сел рядом, и Сатору немедленно придвинулся ближе, прижавшись плечом к плечу — плотно, тепло, без малейшего стеснения. Протянул ему пиво. — Ты как пиявка, — тихо сказал Гето, принимая банку. — Именно, — шепнул Сатору ему на ухо, так, чтобы слышал только он. — Пиявки сосут кровь, а я могу кое-что другое. Гето подавился пивом. Закашлялся, прикрывая ладонью рот, но всё же попал парой капель на Юту, сидевшего рядом на полу. Юта, вздрогнув, начал одержимо вытирать свою белую футболку, бормоча что-то про то, что это любимая. Кончики ушей Сатору покраснели, но он не отодвинулся — наоборот, расплылся в довольной улыбке, как кот, стащивший рыбу со стола. — Так, ждём остальных и начинаем! — громко объявил он, хлопнув в ладоши. Когда собралась вся компания, стало совсем тесно. В комнате Сатору вечно царил творческий беспорядок, но сегодня к нему добавились ещё и гости: пустые банки на подоконнике, чья-то куртка на спинке стула, крошки от чипсов на полу. Юта притащил одеяло со своей постели и расстелил его вместо коврика — теперь на нём сидели, скрестив ноги. Тоге устроился на краю одеяла, подобрав колени. Маки заняла стратегическую позицию у стены, откуда было видно всех и каждого. Чосо пристроился в углу, поджав колени к груди, и выглядел так, будто его принесли в коробке и забыли распаковать. Тодо занял сразу полкомнаты, раскинув руки по спинке кровати, и никто не рискнул просить его подвинуться. Шоко и Утахиме сидели на подоконнике, как две птицы на жёрдочке: Утахиме с банкой сидра, уже заметно порозовевшая, и Шоко с пивом и выражением лица «я слишком стара для этого дерьма». Сатору, восседавший на стуле как на троне, хлопнул в ладоши: — Правила для тех, кто забыл! Карты сданы, роли известны, ведущий — я, а это значит, что любое неподчинение карается! — Чем? — спросила Маки, приподняв бровь. — Принудительными обнимашками с Тодо. — Сатору выдержал паузу. — Голыми. Тодо просиял и уже начал подниматься, раскинув руки. Комната содрогнулась от дружного «НЕТ». Юта побледнел, инстинктивно вжавшись в плечи. Гето тихо фыркнул, опуская глаза к своей карте. Даже Утахиме отвлеклась от сидра. — О нет, — сказала она без капли эмоций, но в её голосе мелькнуло что-то похожее на страх. Гето сидел на краю кровати, прислонившись спиной к стене, и держал банку пива в одной руке и карту в другой. Ждал, пока все рассядутся, и чувствовал, как алкоголь медленно разливается теплом где-то в груди — мягким, тягучим, почти невесомым. Он не пил много — пара глотков, — но после почти что двух суток без нормальной еды и сна даже этого хватило, чтобы мысли стали мягче, а края реальности чуть размылись. Комната плыла в приглушённом свете настольной лампы, голоса наслаивались друг на друга, и в этом хаосе было что-то странно успокаивающее. Как белый шум. Как напоминание, что жизнь продолжается, даже когда твоя собственная трещит по швам. Сатору наклонился к нему — якобы проверить карты, но слишком близко, слишком внимательно. — Ты как? — Нормально. — Честно? Гето покосился на него. Сатору был слишком близко для ведущего, и от него пахло сидром и чем-то цитрусовым. — Ты будешь проверять меня каждые пять минут? Это сталкерство. Сатору рассмеялся — тихо, чтобы не перебивать общий шум, — и выпрямился. — Ладно! Город засыпает! Первый раунд вышел хаотичным. Тоге «убили» первым. Он выслушал новость с каменным лицом, а потом медленно поднял руку и показал жест, который Юта, после секундной заминки, перевёл как: «Вы все глубоко заблуждаетесь, и я разочарован в человечестве». — Тоге, ты даже не мирный житель, — заметила Маки. — Ты был мафией. Тоге пожал плечами с таким видом, будто это ничего не меняло. Утахиме, уже раскрасневшаяся после второй банки сидра, ткнула пальцем в Тодо: — Это он. Я точно знаю. У него лицо виноватое. — Моё лицо — лицо праведника! — возмутился Тодо, ударяя себя кулаком в грудь так, что задрожала пустая бутылка на полу. — Я не мафия, я брат всем здесь присутствующим! Маки закатила глаза и обвинила обоих. Юта, сидевший с картой мирного жителя и уже порядком нервный, попытался сказать, что, возможно, всем стоит успокоиться и обсудить всё логически. На него немедленно указали трое одновременно. — Он слишком невинный, — заявила Маки. — Слишком хочет всех помирить, — добавила Утахиме. — Так говорят только виновные! — подытожил Тодо. — Я просто не хочу никого обидеть! — взмолился Юта, вжимая голову в плечи и краснея до корней волос. Гето наблюдал за всем этим с лёгкой, почти незаметной улыбкой. Пиво уже почти закончилось, в груди разливалось приятное тепло, а шум вокруг напоминал ему что-то давно забытое. Что-то похожее на нормальную жизнь. На вечера в общежитии, когда они были просто студентами, а не солдатами на войне, о которой никто не знал. Но он был мафией. И он ждал. — Город засыпает, — объявил Сатору, обводя всех драматичным взглядом. — Мафия, покажите, кого вы хотите убрать. Гето открыл глаза и показал на Утахиме. Сатору проследил за его жестами, кивнул, а потом наклонился к Гето — якобы проверить его карту, но на самом деле так близко, что его дыхание защекотало ухо. — Ты сегодня кровожадный, — прошептал он, едва касаясь губами мочки. — Опасно. — Сам напросился, — так же тихо ответил Гето, не поворачивая головы. И тогда Сатору, пользуясь тем, что все сидели с закрытыми глазами, быстро коснулся губами его щеки. Горячо. Почти невесомо, но достаточно, чтобы Гето дёрнулся от неожиданности, едва не расплескав остатки пива, и бросил на него короткий, испепеляющий взгляд — тот самый, от которого любой другой на месте Сатору испарился бы. Но Сатору уже выпрямлялся, отходя к своему стулу, и на его лице сияла абсолютно невинная улыбка ведущего. — Мафия делает выбор, — объявил он громко и буднично. — Утахиме, ты убита. — ЧТО?! — Утахиме открыла глаза и уставилась на свою карту мирного жителя с таким возмущением, будто ей сообщили о конце света. — Я же говорила! Это Тодо! Я знала! Я чувствовала! — Я не мафия! — взревел Тодо, и его голос эхом прокатился по комнате. Гето выдохнул, всё ещё чувствуя, как горит щека. Он поднёс банку к губам, надеясь, что в полумраке никто не заметит, как дрожат его пальцы. Но когда он опустил банку, то поймал взгляд Шоко — та смотрела на него с подоконника, чуть прищурившись, и уголок её губ был поднят в едва заметной, понимающей усмешке. Ничего не сказала. Просто сделала глоток пива и отвернулась к окну. Гето мысленно пообещал себе убить Сатору. Не в игре — в жизни. Но чуть позже. К середине игры количество выпитого заметно увеличилось. Чосо к третьему раунду выпил две банки сидра и стал чуть более разговорчивым — то есть вместо одного слова за полчаса он произнёс целое предложение. Когда его обвинили в том, что он «слишком тихий», он ответил: — Я думал. О том, как устроена игра. Она построена на доверии и лжи одновременно. Как семья. Все замолчали. Тодо поднял указательный палец и показал жест, означающий: «О, это глубоко». Сатору пользовался моментом. Он то и дело подходил к Гето — поправить карту, шепнуть что-то на ухо, коснуться плеча. Каждое прикосновение было мимолётным, но оставляло после себя тёплый след на коже, и Гето ловил себя на том, что ждёт следующего. Как дурак. Как влюблённый дурак. Четвёртый раунд стал решающим. — Мафия просыпается, — объявил Сатору. Гето снова открыл глаза. Сатору стоял прямо перед ним — так близко, что Гето видел собственное отражение в его очках. — Мафия, — прошептал он, наклоняясь, — покажи, кого ты хочешь убрать. Гето показал на Маки. Сатору кивнул. И вдруг — не отходя, не прячась за якобы проверкой карты — он взял его лицо в ладони. Пальцы были тёплыми, чуть влажными от конденсата с банки, и они легли на скулы бережно, но уверенно. И поцеловал. Медленно, мягко, чувствуя, как Гето замирает под его пальцами, как его губы чуть приоткрываются от неожиданности, как дыхание сбивается с ритма и становится рваным. Гето почувствовал вкус сидра на чужих губах — сладкий, с кислинкой, — и собственное сердце, которое забилось где-то в горле. Три секунды. Четыре. Пять. Сатору отстранился. Выпрямился. Поправил очки — всё тем же будничным, почти скучающим жестом. — Мафия делает выбор, — сказал он, и голос даже не дрогнул. — Маки, ты убита. — ДА СКОЛЬКО МОЖНО! — взревела Маки, открывая глаза и сжимая кулаки. Гето медленно опустил голову, пряча лицо. Его пальцы мёртвой хваткой сжимали край одеяла. Сердце колотилось где-то в горле, и он чувствовал, как краска заливает уши, шею, спускается под воротник. Губы всё ещё горели. Он молился всем богам, в которых не верил, чтобы никто не заметил. К финальному раунду в игре осталось трое: Гето, Чосо и Юта. Юта был мирным жителем и честно пытался вычислить мафию уже десять минут. Он переводил взгляд с Чосо на Гето и обратно, его брови хмурились, губы шептали какие-то логические выкладки. Сатору объявил голосование. Юта, весь красный от напряжения, проголосовал за Чосо. Чосо проголосовал за Юту. Гето перевёл взгляд с одного на другого — спокойный, почти ленивый, — и поднял руку. — Юта. — ЧТО?! — Юта вскочил на ноги, едва не опрокинув банку Маки. — Я же говорил, что это не я! Сатору расхохотался — громко, от души, откинувшись на спинку стула. — Вот так. Идеально. Мафия победила. — И указал на Гето. Гето, не сказав ни слова, перевернул свою карту мафии — всё так же спокойно, всё так же лениво — и сделал глоток сидра. Его уши всё ещё горели, а на губах всё ещё был привкус чужого поцелуя. Но он улыбался.

***

Вечеринка закончилась около полуночи. Тодо ушёл первым, унося с собой Чосо под мышкой и обещая «продолжить тренировку братских уз завтра на рассвете». Чосо, свисая из-под его руки, бросил на Гето короткий взгляд — то ли просьбу о помощи, то ли философское принятие судьбы. Гето предпочёл не вмешиваться. Шоко и Утахиме ушли вместе — Утахиме всё ещё ворчала, что её ни разу не сделали мафией, а Шоко успокаивающе похлопывала её по плечу: «В следующий раз. Когда ты будешь трезвее». Маки ушла последней. У двери она обернулась и посмотрела на Сатору, который уже убирал пустые банки, и на Гето, который сидел на кровати и молча наблюдал за ним. — Вы двое, — сказала она. — Вы в курсе, что это заметно? — Что именно? — спросил Сатору с невинным лицом. — Всё. Спокойной ночи. И она вышла. Тоге ещё раньше, сразу после игры, бесшумно поднялся и кивнул Гето — мол, останется тут с Ютой. Гето и Сатору вышли в коридор, дошли до комнаты Гето и остались вдвоём. В комнате Гето было тихо. Свет они не включали — только ночник на столе Инумаки горел, отбрасывая на стену слабый, желтоватый круг. За окном шумел ветер, голые ветки вязов царапали стекло, но здесь, внутри, было тепло. Почти уютно. Сатору сидел на кровати Инумаки, болтая ногами и снимая повязку. Гето стоял у своего стола и разбирал волосы — медленно, одну прядь за другой, чтобы занять руки. — Тебе понравилось? — спросил Сатору. — Что именно? — Всё. Игра. Ребята. То, как я тебя целовал, пока все «спали». Гето фыркнул. — Ты рисковал. Если бы кто-то открыл глаза… — Если бы открыл — я бы сказал, что делал искусственное дыхание. Гето покачал головой, но уголок его губ дрогнул. Он снял резинку, и волосы рассыпались по плечам. Сатору замер. Его руки, до этого теребившие край повязки, застыли. — Что? — спросил Гето, всё ещё не оборачиваясь. — Ничего. Просто… ты красивый. Я, наверное, уже надоел тебе с этим. — Немного. — Я всё равно буду повторять. Пока ты не привыкнешь. Гето отвернулся к столу, пряча лицо. Но он знал, что Сатору видит — видит, как порозовел кончик его уха, выглядывающий из-под волос. Видит, как пальцы, перебиравшие пряди, дрогнули. Видит всё. — Сатору, ты невозможный. Тот встал с кровати и подошёл к Гето со спины. Остановился. Не обнял — просто стоял рядом, достаточно близко, чтобы Гето чувствовал жар его тела. — Можно? — спросил он. Гето обернулся. Посмотрел на него. На приоткрытые губы, на чуть растрёпанные волосы, на голубые глаза, которые даже в темноте светились. — Ты дурак, — сказал он тихо. — Пускай. И он притянул его к себе. Поцелуй вышел не как днём — не голодный, не отчаянный. Теперь они целовались так, как пьют дорогой ликёр в темноте: маленькими глотками, смакуя, давая послевкусию развернуться на языке. Сатору запустил пальцы в его волосы, но не сжал — просто зарылся, как зарываются в нагретый солнцем песок, и повёл кончиками по коже головы, оставляя за собой огненную дорожку мурашек. Гето ответил не сразу — он всё ещё учился отвечать телом, а не мыслью, — но его ладони, лежавшие на талии Сатору, медленно поползли вверх, под футболку, и замерли на лопатках, чувствуя, как перекатываются мышцы под горячей, бархатистой кожей. Губы скользили тягуче, как будто у них было всё время вселенной. Не было столкновения — было узнавание: каждый миллиметр, каждый изгиб, каждая крошечная трещинка на обветренных губах. Сатору поймал его нижнюю губу — нежно, двумя губами,— чуть потянул, отпустил и тут же накрыл снова, уже глубже, уже влажнее, с тихим, влажным звуком, который был интимнее любого признания. Гето выдохнул носом, и тёплый воздух защекотал щёку Сатору. Тот улыбнулся прямо в поцелуй — одними уголками губ, — и эта улыбка передалась Гето, как передаётся тепло от ладони к ладони, как зажигается спичка от другой спички. Языки встретились. Медленно, плавно, без борьбы за первенство. Сатору провёл кончиком языка по его нёбу — едва касаясь, щекотно, — и Гето вздрогнул всем телом, а из горла вырвался сдавленный, полузадушенный всхлип. Сатору втянул этот звук в себя, как втягивают дым, и ответил собственным — низким, грудным, почти рыком. Они пили друг друга жадно, как пьют воду после долгой жажды. Запах менялся, становился глубже: цитрусовый шампунь уже выветрился, остался только тёплый, мускусный, живой запах кожи за ухом, у самой линии роста волос. Гето вдохнул его — случайно, уткнувшись носом в висок Сатору, — и на секунду замер, сбившись с ритма, потому что от этого запаха у него закружилась голова сильнее, чем от пива. Они стояли так, целуясь посреди комнаты — в тишине, в темноте, — и с каждым движением губ мир за окном растворялся, как сахар в горячем чае. Не было Академии. Не было правил. Не было сожжённого дома. Был только этот поцелуй — долгий, как летний закат, тягучий, как мёд, и тёплый, как кровь.

***

— Ты останешься? — спросил Гето, когда они оторвались друг от друга. — Ты уже сам меня зовёшь? — Сатору улыбнулся, но в его голосе не было насмешки — только тепло и что-то похожее на удивление. — Не привыкай. Это разовая акция. — Врёшь. — А ты проверь. Они легли на узкую кровать Гето — вдвоём, плечо к плечу, ноги переплелись под одеялом. Сатору лежал, уткнувшись носом в плечо Гето, и молчал. Не спал — просто дышал, тёплый и расслабленный, как кот, который наконец-то нашёл себе место на солнце. Гето чувствовал его дыхание на своей ключице — размеренное, спокойное, — и думал, что это странно. Тишина. Чистая постель. Спокойно. — Сугуру, — пробормотал Сатору в его плечо. — Мм? — Я тут подумал. — Ого, — отозвался Гето, не открывая глаз. — Очень смешно. Я серьёзно. Сатору легонько пихнул его локтем в бок, но тут же снова прижался, будто не мог выдержать и секунды без контакта. — Я хочу сводить тебя на свидание, — сказал Сатору. Гето открыл глаза. — Что? — Сви-да-ни-е. Ну, знаешь, когда два человека, которые нравятся друг другу, идут куда-то вместе. Едят что-то вкусное, гуляют, держатся за руки. Гето приподнялся на локте и посмотрел на него. Сатору лежал на спине и с совершенно серьёзным лицом. Ну, почти серьёзным — уголки губ подрагивали, выдавая то, как он нервничает. — Я предлагаю тебе пойти со мной куда-нибудь. Только ты и я. Гето снова лёг, уставившись в потолок. В комнате было темно — только ночник на столе Инумаки бросал слабый свет на стену. — Ты вообще знаешь, как проходят нормальные свидания? — спросил Гето. — У нормальных людей? — Нет. Но ты же тоже не знаешь. — Почему ты так уверен? — Потому что ты до меня вообще ни с кем не встречался. — Откуда ты знаешь? — У тебя на лбу написано. — У меня на лбу ничего не написано. — Написано. Мелким шрифтом. — Сатору приподнялся на локте и склонился над ним, вглядываясь в лицо с преувеличенной серьёзностью. — «Никогда ни с кем не встречался. Статус изменён: занят. Одним нахальным Годжо.» Гето закатил глаза, но фыркнул — почти смех, почти искренне. — А у тебя, значит, большой опыт? — спросил он, поворачивая голову на подушке. — Огромный. — Давай-ка угадаю. — Гето прищурился. — Твой «опыт» состоит из того, что на тебя вешались все подряд, а ты отмахивался. Сатору картинно прижал ладонь к груди. — Ты ранишь меня в самое сердце. Но да. Честно говоря, я просто никого не хотел. Кроме одного мрачного парня который появился в моей жизни почти два месяца назад Сатору повернулся на бок и посмотрел на него. В тусклом свете ночника его глаза казались тёмно-синими, почти чёрными. Он смотрел и ждал — без давления, без своей обычной дурашливости. Просто ждал. — Сатору, — сказал Гето тихо. — Мм? — Мы же не можем просто пойти в город сами. Нас не отпустят. Сатору помолчал. — Да, — сказал он наконец. — Всё так. Но... — Он перевернулся на спину, уставившись в потолок. — Если сдадим все экзамены перед Рождеством, нам дадут два дня воли. — Что? — Гето повернул голову. — Ты серьёзно? — Угу. Здесь так всегда. Узнал ещё пару лет назад. — Сатору говорил тихо, без обычного энтузиазма, но каждое слово было точным, как будто он давно всё продумал. — Я хочу хотя бы один день. Один день, когда мы просто Сатору и Сугуру. Просто мы. Гето перевёл взгляд на него. Сатору всё ещё смотрел в потолок, но его пальцы, лежавшие поверх одеяла, чуть подрагивали. — Когда ты подумал о свидании? — спросил Гето. — Пока ты мылся, я сидел под дверью и думал, что тебе сказать, чтобы ты согласился. — Ты сидел под дверью душевой? — А что мне оставалось? Ты там завис на час. Я волновался. — Сатору пожал плечами, как будто это было что-то само собой разумеющееся. Гето вздохнул — длинно, тяжело, но без настоящей злости. — Ты не отстанешь, да? — Не-а. — Даже если я скажу «нет»? — Тогда я придумаю что-нибудь ещё. — Сатору наконец повернул голову и посмотрел на него. — Я всегда придумаю что-нибудь ещё, Сугуру. Гето повернулся на бок, лицом к нему. Теперь они лежали почти вплотную — подушка одна на двоих, одеяло сбилось в ногах. — Ладно, — сказал он. — Что «ладно»? — Согласен. На свидание. Сатору моргнул. — Подожди. Ты серьёзно? — Ты же сам меня звал. Или ты передумал? — Нет-нет-нет! — Сатору резко сел на кровати, едва не заехав Гето локтем по лицу. — Я просто думал, ты будешь дольше сопротивляться! Я приготовил ещё три аргумента! — Какие аргументы? — Не важно! — Он расплылся в улыбке — той самой, огромной, совершенно дурацкой и невозможно счастливой. — Сугуру Гето согласился пойти со мной на свидание. Это лучший день в моей жизни. Гето не ответил. Он смотрел на Сатору — на его растрёпанные волосы, на расслабленное лицо, на дурацкую улыбку, которая всё ещё не сошла с губ, — и думал, что никто никогда не смотрел на него так. Как на чудо. Как на подарок. Как на что-то, чего он сам в себе никогда не видел. — Куда мы пойдём? — спросил Гето. — Что? — На свидание. Куда именно? — Я ещё не придумал, — признался Сатору. Приподнялся на локте, глядя на Гето сверху вниз, и в его глазах зажёгся знакомый огонёк — тот самый, который появлялся, когда ему в голову приходила идея. — Хотя нет. Придумал. У меня есть варианты. — Ну, давай, — Гето чуть повернул голову на подушке, глядя на него с ленивым скепсисом. — Удиви меня. Сатору загнул первый палец. — Первое: заброшенный театр. Есть один в Токио, ещё довоенный. Крыша течёт, занавес истлел, но акустика — как в опере. Мы проберёмся туда ночью, я возьму термос с твоим чаем, будем сидеть в пустом зале, как короли. Ты, я и тысяча пустых кресел. Гето хмыкнул. — Ты хочешь, чтобы наше первое свидание прошло в аварийном здании, где на нас может обрушиться потолок? — Ладно... Тогда второе. — Он загнул второй палец. — Поездка к морю. Зимой там никого. Пустой берег, холодная вода, крики чаек. Мы возьмём плед, купим горячий рамен в автомате на станции и будем сидеть на песке, пока не замёрзнем. А потом поедем обратно в пустой электричке и уснём друг на друге. — Море, — повторил Гето. — Да, море. Там ещё можно бросать в воду камни и орать на океан. Очень терапевтично. — Ты будешь орать на океан? — Я буду орать, о том что у меня самый красивый парень во вселенной, и пусть океан попробует с этим поспорить. Гето закатил глаза. — Третье! — палец загнулся с явным удовольствием. — Ночной ботанический сад в Синдзюку. Закрывается в пять, но я знаю, как перелезть через ограду. Там старая оранжерея с тропическими растениями. Жарко, влажно, пахнет землёй. Мы можем лечь на скамейку под пальмами и делать вид, что мы не в Токио. — Ты предлагаешь мне незаконное проникновение? — Я предлагаю тебе приключение. Гето покачал головой, но улыбка уже пробивалась — тонкая, едва заметная, но живая. Он отвёл глаза к потолку. Долго молчал. Сатору ждал — терпеливо, не подгоняя, лишь пальцы его, всё ещё лежавшие на одеяле, чуть подрагивали от нетерпения. — Море, — сказал он наконец. Сатору замер. — Что? — Море. Я хочу на море. — Ты... хочешь на море? — переспросил Сатору. — Из всего, что я предложил, — ты выбираешь электричку и холодный песок? — Да. — Гето по-прежнему смотрел в потолок, но его голос звучал иначе — мягче, уязвимее. — Я никогда не был на море. Сатору моргнул. — Вообще никогда? — Нет. Я знаю, что оно тут так близко, но меня никогда туда не возили. — Он помолчал. — И волны. Мне всегда было интересно, как они звучат вживую. Сатору смотрел на него, и его лицо медленно менялось — с удивлённого на что-то гораздо более тихое и глубокое. Исчезла дурашливость, исчезла бравада. Осталась только нежность, от которой щипало в глазах. Он откинулся обратно на подушку. Уставился в потолок, как будто тоже пытался представить себе море — холодное, зимнее, серое, с белыми барашками волн. — Значит, море, — сказал он. — Ты против? — Я? — Сатору повернул голову и улыбнулся — не широко, не дурашливо, а мягко, почти нежно. — Сугуру, я отвезу тебя на море. Мы сядем на первую электричку, купим горячий рамен, возьмём плед и будем сидеть на песке, пока ты не замёрзнешь. — Я не замёрзну. — Замёрзнешь. Ты вечно мёрзнешь. — Он повернулся на бок, и теперь они снова лежали лицом к лицу. — Тогда я, как истинный романтик, отдам тебе свою куртку. Гето фыркнул, но в груди разлилось что-то тёплое. Сатору снова перевернулся на бок. Теперь они лежали лицом к лицу . — Ты же подождёшь? — спросил он. — Ты спрашиваешь, подожду ли я собственное свидание? — Я спрашиваю, не передумаешь ли ты. — Голос Сатору был тихим, почти шёпотом. — Ты не решишь, что море — это глупо? Что нам не до этого? Гето долго молчал. Потом протянул руку и положил ладонь на его щёку — тёплую, чуть шершавую. — Я не передумаю, — сказал он. — Я хочу увидеть море. С тобой. Сатору накрыл его ладонь своей — тёплой, чуть влажной, — а потом медленно, давая время отстраниться, поднёс её к губам и поцеловал костяшки. Один раз. Второй. Гето не отстранился. Тогда Сатору отпустил его руку, подался вперёд и взял его за шею — бережно, почти благоговейно, как держат что-то хрупкое и бесценное. Большой палец лёг на пульсирующую жилку под челюстью и замер там, чувствуя, как быстро и неровно бьётся сердце Гето. Он притянул его к себе — медленно, миллиметр за миллиметром, — и накрыл его губы своими. Поцелуй вышел нежным. Губы Сатору были мягкими, чуть сухими с уголков, и двигались неторопливо, как будто он пробовал каждое прикосновение на вкус. Пальцы на его шее чуть сжались — не давили, просто удерживали, не давая отстраниться, хотя Гето и не пытался. Его собственная рука легла на плечо Сатору — сначала неуверенно, потом крепче, сжала ткань футболки в кулак. Он отвечал — медленно, всё ещё робко, но уже без той панической дрожи, что была утром на кухне. Теперь его язык встретил язык Сатору с тихим, почти беззвучным стоном, и они двигались вместе — не борясь, не торопясь, просто узнавая друг друга заново после всего, что случилось за этот бесконечный день. Сатору отстранился на миллиметр — ровно настолько, чтобы видеть его глаза: тёмные, расширенные, с поволокой. Провёл большим пальцем по его скуле, стирая невидимую влагу И снова поцеловал — на этот раз короче, мягче, в уголок губ. Потом в ямочку под нижней губой. Потом в закрытое веко — так легко, что Гето скорее угадал это прикосновение, чем почувствовал. — Спокойной ночи, Сугуру, — прошептал Сатору ему в висок. — Спокойной ночи, Сатору. За окном шумел осенний ветер, где-то в коридоре стихали последние шаги, а в комнате было тихо. Так тихо, что слышно было, как их сердца постепенно замедляются, подстраиваясь друг под друга. Одно на двоих. Одно вместо двух.