Академия Нулевого Резонанса

— Сатору, нас могут увидеть. Давай не здесь. Голос Гето дрогнул на последнем слоге от того, что ладонь Годжо, скользнув под пиджак, легла на его пах через тонкую ткань брюк. Сжала. Медленно. Тяжело. Горячо. Обещающе. Годжо чувствовал, как под его пальцами дёрнулся член Гето — полувставший, влажный от одной только близости. — Где «не здесь»? — выдохнул он прямо в шею Гето — влажно, обжигающе, с намёком на укус. Язык скользнул по солоноватой коже, задержался на биении сонной артерии. — В коридоре нельзя. В столовой нельзя. На полигоне нельзя. Я устал ждать тебя, Сугуру. Он не повышал голос. Но тихий, хриплый шёпот в библиотеке звучал громче крика. Звук собственного имени, произнесённый с такой голодной интонацией, прошёлся по позвоночнику Гето разрядом — от копчика до затылка. Волосы встали дыбом. Библиотека тонула в закатном оранжевом. Три яруса стеллажей, дрожащий свет старых ламп, запах пыли, воска, времени и чего-то ещё — терпкого, животного. Последняя пара закончилась два часа назад, и они должны были идти на тренировку — но Годжо поймал его в проходе между секциями «Средние проклятия» и «История резонанса». Прижал к стеллажу спиной так резко, что у Гето перехватило дыхание, а из лёгких вырвался короткий, полузадушенный звук. Книги за спиной качнулись — тяжёлые фолианты с кожаными корешками застонали, как живые. Одна выпала, глухо ударилась о толстый ковёр. Звук показался слишком громким. Гето вздрогнул всем телом. — Ты в своём уме? — Гето попытался толкнуть его в плечо. Пальцы не слушались. Годжо перехватил его запястье — рывком, но без боли — и прижал к полке над головой. Не грубо. Властно. Кость запястья упёрлась в дерево. Пальцы Гето непроизвольно сжались в кулак, и костяшки хрустнули. — Здесь могут пройти люди. — Значит, тебе придётся вести себя очень, очень тихо, — уголок губ Годжо дёрнулся в улыбке. Той самой — шальной, опасной, от которой у Гето всегда подкашивались колени. Свободная рука Годжо, та, что лежала на поясе Гето, двинулась вверх — по животу, по рёбрам, задирая рубашку, касаясь голой кожи. Кончики пальцев были прохладными, и этот контраст с жаром тела заставил Гето выгнуться дугой. Книги снова качнулись — на этот раз сильнее. Посыпалась пыль с верхней полки, заискрилась в косых лучах заката. — Ты же умеешь быть тихим, Сугуру? Гето задыхался. Мышцы живота напряглись под чужой ладонью, перекатились каменными валунами. Годжо заметил. Конечно, заметил — он чувствовал всё: и как расширились зрачки Гето, заняв почти всю радужку, и как сбился пульс. — Вот так, — прошептал Годжо, наклоняясь ближе. — Я хочу, чтобы всё, что ты помнил — это мои руки. И мой рот. — Сатору, — это прозвучало не как предупреждение. Голос сел на полтона, стал низким, хриплым — чужим. — Иди сюда. Годжо поцеловал его. Жёстко. Голодно. С привкусом зубов и сорванного терпения. Он не спрашивал — брал. Гето уже привык к этому за две недели их отношений. Язык в язык, глубоко, неприлично, обводя нёбо, касаясь корней зубов. И Гето ответил раньше, чем успел одёрнуть себя — его свободная рука вцепилась в воротник Годжо, притягивая ближе, глубже, ещё. Пальцы смяли дорогую ткань. Скулы сводило от напряжения. Где-то внутри ломалась последняя стена — с треском, с хрустом, с беззвучным криком. Книги снова качнулись — и посыпались уже три, четыре, пять, целый водопад из кожи и бумаги. Ладонь Годжо на его животе двинулась выше — к груди. Гето выгнулся навстречу, вжимаясь в чужое бедро всем собой — грудью, животом, пахом. Трение. Жар. Тихий, мокрый, низкий стон, который он не смог проглотить — он вырвался сам, разбился о губы Годжо, и это было постыдно и невыносимо, мучительно хорошо. — Тш-ш, — Годжо оторвался от его губ, но только для того, чтобы переместиться ниже — к шее, к яремной впадинке, где пульс бился, как сумасшедший. Он провёл языком по бьющейся жилке — медленно, с чувством, как слизывают сливки с ложки, — лизнул солёную кожу, втянул в рот, прикусил — нежно. И Гето чуть не закричал. Звук родился где-то глубоко в диафрагме, прошел сквозь стиснутые зубы тонким, жалобным вибрато и умер в кулаке, которым Гето зажал себе рот. Всё тело трясло крупной, судорожной дрожью. Пальцы ног скрутило в ботинках. Затылок горел. Перед глазами поплыли оранжевые круги. А потом — шаги. Они услышали их одновременно: размеренные, тихие, но уверенные. Поднимающиеся по лестнице с первого яруса на второй. Дерево скрипнуло — долгий, протяжный стон старой доски. Где-то скрипнула дверца шкафа — металлическая, с заевшей пружиной. Гето замер. Даже сердце, кажется, остановилось. Годжо — нет. Он не отстранился. Наоборот — прижался теснее, вдавил бёдра в бёдра Гето, и тот почувствовал сквозь несколько слоёв ткани, насколько сильно Годжо возбуждён. — Прекрати, — беззвучно, одними губами. Гето смотрел на него с ужасом и мольбой. Глаза стали огромными, как у загнанной лошади. Ноздри раздувались. — Прекрати сейчас же. — Не могу, — так же беззвучно в ответ. Глаза Годжо за повязкой горели — тот самый адреналин, который делал его сильнее в бою и абсолютно неуправляемым сейчас. Дыхание рваное, хриплое, а улыбка — улыбка хищника, который знает, что добыча никуда не денется. Которому плевать на стаю. Который хочет, чтобы его поймали. Шаги приближались. Медленно. Слишком медленно. Кто-то шёл по центральному проходу — проверял ряды, волоча пальцами по корешкам книг. Каждый звук отдавался в позвоночнике Гето ударом тока. Гето задержал дыхание. Лёгкие горели огнём. Раздался отчётливый, мокрый звук — поцелуй в полной тишине. Гето толкнул его — не сильно, но достаточно, чтобы дать понять: хватит. Грань. Стоп. Шаги замерли прямо под ними. На нижнем ярусе. Метрах в трёх. Достаточно близко, чтобы услышать любой звук — даже чужое дыхание, даже биение чужого сердца. Гето закрыл глаза. Пытался — отчаянно, судорожно — впитать эмоции двоих людей сразу: подавить собственные эмоции, стать пустым как выжженная земля. Я схожу с ума. — Кто здесь? — голос Юты прозвучал спокойно, но достаточно громко, чтобы эхо разнеслось по библиотеке и замерло где-то под самым потолком, среди балок и паутины. Юта внизу, кажется, вздохнул — долгий, усталый выдох. Развернулся. Сделал несколько шагов к выходу — кожаные подошвы скрипнули по паркету — и вдруг остановился. — Видимо, кто-то книги роняет, — произнёс Юта всё тем же ровным тоном, без единой эмоции. И, помолчав ровно настолько, чтобы у Гето свело желудок и к горлу подступила желчь, добавил, чуть тише: — Я подниму эту. Остальные поднимите сами. И не спускайтесь, пока я не уйду. Пожалуйста. Его шаги удалились. Дверь внизу открылась, скрипнула — старые петли заныли — и закрылась с мягким, окончательным щелчком. Тишина. Гето выдохнул — долгий, прерывистый, почти судорожный выдох, как после задержки дыхания на грани обморока. Всё тело обмякло. Колени подогнулись, и только стеллаж за спиной удержал его — грубый край полки впился в лопатки. Годжо наконец отпустил его запястье и отступил на полшага. Его лицо раскраснелось — алые полосы на скулах, влажный лоб, слипшиеся белые волосы. Повязка сползла набок, открывая один светящийся глаз — зрачок сужен до точки, но всё ещё горит тем же безумным огнём. А на губах играла та самая улыбка — довольная, шальная, абсолютно нераскаянная. — Ты, — голос Гето дрожал. Сорвался на шёпот. — Ты ненормальный. Ты... ты псих. — Расслабься, — Годжо лизнул собственную губу. — Нас не поймали. И ты... — он наклонился к самому уху, и Гето почувствовал жар его дыхания, влажность, солёный запах кожи, — ты был великолепен, когда пытался не стонать. Ты чуть не сломал мне ключицу. Гето толкнул его — на этот раз по-настоящему. В грудь, обеими ладонями, со всей злостью, на которую был способен с подгибающимися коленями. Годжо отступил на шаг, споткнулся о разбросанные книги, но улыбка стала только шире. — Я серьёзно, Сатору. Больше никаких... — Гето провёл дрожащей ладонью по лицу — мокрому, липкому от пота. — Никаких таких экспериментов в публичных местах. Никогда. Слышишь? — В каких? — невинно переспросил Годжо. Хлопнул ресницами. Ангел. Картина маслом — невинность и порок в одном лице. — В библиотеке? Хорошо. Договорились. Значит, в следующий раз — раздевалка. Там кабинки узкие, придётся прижиматься сильнее. Гето застонал — глухо, в ладонь, с подвыванием — и закрыл лицо обеими руками. Плечи дрогнули. Сначала он не понял — смех это или истерика. Смех вырвался наружу — нервный, рваный, почти болезненный — и Гето затрясся всем телом. Чёртов Сатору.

***

Время потекло странно. Дни спрессовывались в недели, недели слипались друг с другом, и Гето иногда ловил себя на том, что не помнит, какое сегодня число. Но это было неважно. Важно было другое: двигаться. Не останавливаться. Не давать мыслям шанса догнать. Новостей о семье не было уже вторую неделю. Тишина. Ни зацепок, ни следов, ни единой ниточки, за которую можно потянуть. Его собственное расследование забуксовало, и тогда он направил всю нерастраченную энергию в тренировки. Если он не мог найти правду, он мог стать сильнее. На всякий случай. Чтобы быть готовым — к чему именно, он пока не знал. Но это было лучше, чем умирать изнутри от мыслей. Каждое утро теперь начиналось в шесть. Гето просыпался первым — Годжо ещё дрых, раскинувшись на кровати и обняв подушку вместо него. Он не будил его. Просто натягивал кроссовки и выходил в холодный ноябрьский воздух. Пробежка. Вокруг полигона, потом вдоль барьера. Лёгкие горели, мышцы ныли, пот стекал по вискам, но это была хорошая боль. Честная. С ней было проще, чем с той, что сидела внутри. Затем душ. Затем пары. После пар — полигон. Тренировки до седьмого пота, до дрожи в мышцах, до момента, когда ноги перестают слушаться. Маки гоняла его без жалости, Нанами корректировал стойку, Яга молча наблюдал с края площадки. Гето работал на износ. И когда тело начинало гудеть от усталости, а лёгкие — жечь, он чувствовал себя почти живым. Вечерами — зачистки. Они стали такой же рутиной, как пары и пробежки. Проклятия, носители, стирание памяти, отчёты. Иногда всё проходило гладко. Иногда — нет. Но они возвращались. Всегда возвращались. И между всем этим — Годжо. Его присутствие вплёлось в жизнь Гето так плотно, что тот перестал замечать, где заканчивается его собственное пространство и начинается чужое. Прикосновения, которые раньше заставляли вздрагивать, теперь ощущались как что-то само собой разумеющееся. Годжо всегда был рядом. Всегда касался — невзначай, мимолётом, без повода. И Гето перестал с этим бороться. Не потому что сдался. А потому что это стало фоном. Привычкой. Частью дня, без которой день казался бы неполным. И каждое утро, когда он заканчивал пробежку, ровно в семь — он уже знал это, ждал этого — телефон пиликал сообщением. «Доброе утро, красавчик. Сегодня убьём кого-нибудь вместе? :) » Гето вытирал пот с лица, читал сообщение, и где-то в груди — там, где раньше была только тяжесть, — становилось чуть легче. Он не отвечал сразу. Но уголок губ всё равно дёргался вверх. Чёртов Сатору.

***

Сидеть рядом с Годжо на лекциях стало отдельным видом пытки. Не потому, что тот отвлекает — хотя и отвлекает. Не потому, что рисует на полях чужого конспекта котов с высунутым языком — хотя и рисует. И даже не потому, что вечно ёрзает, грызёт колпачок ручки или едва слышно напевает под нос какую-то дурацкую мелодию, от которой невозможно отделаться. А потому, что Годжо никогда, блядь, не сидит спокойно. Сегодня он запустил ладонь под парту и положил на колено Гето. Гето не дёрнулся. Уже научился. Его тело выработало иммунитет к внезапным касаниям. Он продолжал писать — классификация проклятий по способу питания, третий вопрос билета, экзамены через две недели. Буквы ложились ровно, строка за строкой. Только пальцы на ручке сжались чуть сильнее обычного. — Убери, — шепнул он, не поворачивая головы. — Нет, — так же тихо ответил Годжо. И погладил большим пальцем внутреннюю сторону бедра. Вверх-вниз. Медленно. Лениво. У Гето свело пальцы на ручке. Строчка поплыла — «проклятия» превратились в «прклият», — и пришлось зачеркивать. Он слышал, как Годжо едва заметно хмыкнул рядом. Даже не глядя, он знал, какое у того сейчас лицо: невинные глаза, устремлённые на доску, расслабленная поза, и только уголок губ подрагивает. В аудитории было душно. Солнечный луч пробивался сквозь высокое окно, ложился на парту, на пальцы Годжо, на шею Гето — и от этого тепла, смешанного с жаром чужой ладони, хотелось расстегнуть воротник. Или задушить кое-кого этим самым воротником. — Сатору, — голос Гето сел до шёпота. — М-м? — Сейчас Маки обернётся. — И что она увидит? — Годжо наклонился ближе. Его дыхание коснулось ушной раковины, и по позвоночнику Гето прошла дрожь — быстрая, острая, как разряд тока. — Мою руку на твоём колене? Не драматизируй. Гето сделал вдох. Медленный. Глубокий. Сосчитал до десяти. Перевёл взгляд на доску, где преподаватель — пожилой мужчина с усами, похожими на дохлую гусеницу, — выводил схему парной атаки на проклятие. Потом на конспект — испорченную страницу с зачёркнутым словом. Потом на свою руку — ту, что дрожала, сжимая ручку. Годжо тем временем двинулся выше. Едва-едва. Почти невесомо. Кончиками пальцев провёл по бедру, замер у края ширинки. Не нажал — просто положил. Как обещание. Гето перехватил его запястье под партой. Сжал. Сильно — так, что захрустели костяшки. — Убрал. Руку. — Ай, больно же, — протянул Годжо, но в его голосе не было ни капли боли. Он улыбался. — Ладно, ладно. Ты сегодня злой. Может, не выспался? Тебя не трогать? — Не трогать. Годжо убрал руку. Не спеша. Позволив кончикам пальцев проехаться по бедру напоследок — случайно? Тишина длилась ровно три минуты. Он успел дописать предложение, вытереть вспотевшую ладонь о штанину и почти успокоиться. Преподаватель монотонно объяснял разницу между типами питания проклятий, кто-то на заднем ряду тихо перешёптывался. Мир восстанавливался. Дыхание выравнивалось. Потом его конспект пополз в сторону. Годжо перетягивал тетрадь к себе — нагло, не скрываясь. Гето не сопротивлялся. Просто смотрел, как чужая рука берёт его ручку и на чистом поле, где он планировал нарисовать таблицу, выводит своим корявым и неразборчивым почерком: «Ты святой, Сугуру. Но я всё равно тебя когда-нибудь раздену». Гето выхватил ручку. Жирно зачеркнул сообщение. Три линии — так, что бумага порвалась. Но щёки уже горели. И уши. И шея. — Гето-кун, — голос преподавателя выдернул его, как рыбу из воды. — Продолжи фразу: «Проклятие высокого уровня, питающееся сильной агрессией, в отличие от других проклятий…» Он поднял голову. Взгляд сфокусировался на доске, на схеме, на лице преподавателя — спокойном, ожидающем. Где-то в голове билось одно слово. «Раздену». Он отогнал его и заговорил: — …не требует постоянного присутствия носителя. Может существовать автономно до нескольких суток, если накопило достаточно эмоциональной энергии. Преподаватель кивнул, удовлетворённый. Гето сел обратно. Сердце колотилось где-то в горле. Годжо ничего не сказал. Только хмыкнул — едва слышно, — и дописал внизу, под зачёркнутыми красными линиями, уже совсем мелко: «Я тебя хочу. Очень. Прямо сейчас». Гето закрыл конспект. До конца пары он его не откроет. Чёртов Сатору.

***

Полигон. Практика с оружием Гето наконец выдохнул. Меч в руке, тренировочная кукла в метре, никаких проклятий, никаких криков, никакой крови. Только полигон, залитый холодным ноябрьским солнцем, и тишина — почти. Потому что на скамейке у стены, скрестив ноги в позе Будды, сидел Годжо и смотрел. Просто смотрел. Не тренировался. Не взял своё оружие. Даже форму не сменил — так и сидел в расстёгнутой куртке, подперев голову рукой, и пялился. На каждое движение. На каждый замах. На каждый удар. Гето чувствовал этот взгляд кожей — он скользил по затылку, по плечам, по запястьям. — Может, займёшься делом? — бросил Гето, втыкая меч в тренировочную куклу. — Я занимаюсь, — отозвался Годжо, даже не моргнув. — Наблюдаю за твоей техникой. Хочешь анализ? — Валяй. — Левая рука слабее правой на семнадцать процентов. Ты заносишь оружие на три сантиметра левее, когда устаёшь. И хватка — ты сжимаешь рукоять так, будто это горло врага, а не меч. Поправь хват. Гето скрипнул зубами, но поправил. Разжал пальцы, перехватил рукоять свободнее, ударил. Кукла дёрнулась. Удар вышел точнее. Чище. Намного. — Вот так, — раздалось прямо над ухом. Гето вздрогнул. Он не услышал ни шагов, ни дыхания, ни движения воздуха. Годжо переместился за секунду — со скамейки ему за спину и теперь стоял вплотную. Грудь прижата к лопаткам, чужие руки накрывают его собственные на рукояти, горячие ладони поверх его пальцев. — Расслабь запястье, — голос Годжо был низким, почти интимным, хотя они стояли посреди открытого полигона. Его дыхание щекотало кожу за ухом. — И не сжимай так сильно. Ты меч держишь, а не мой... — Сатору, — предостерёг Гето, и в его голосе лязгнул металл. — ...член, — закончил Годжо шёпотом, почти касаясь губами мочки уха. И тут же добавил, уже со смешком: — Хотя, думаю, хват у тебя отличный. Натренированный. Ахахаха. Гето замахнулся мечом — по-настоящему, с намерением приложить ему по рёбрам так, чтобы смех выбило из лёгких. Лезвие рассекло воздух — и пустоту. Годжо уже стоял в трёх метрах, руки в карманах, рожа довольная до безобразия. — А если б попался — убил бы? — он ухмылялся от уха до уха. — Попробовал бы, — рыкнул Гето, опуская меч. Вот что добивало его сильнее всего. Это чёртово чувство юмора. Бесило. Выводило из себя. Заставляло сжимать кулаки и считать до десяти, чтобы не придушить. Но даже когда хотелось задушить Годжо голыми руками, в итоге всё равно хотелось его поцеловать. И Гето ненавидел себя за это. Ненавидел эту дурацкую улыбку, этот наглый голос, эту способность появляться из ниоткуда и говорить пошлости в самый неподходящий момент. И одновременно — ненавидел то, что уже без этого день казался пресным. Чёртов Сатору.

***

Экзаменационный ад (в исполнении Годжо Сатору) До экзаменов оставалась неделя. За окном почти декабрь, первый снег, который к вечеру превращался в грязную кашу под ногами. В аудиториях топили так, что хотелось спать, но спать было нельзя — сессия навалилась на всех внезапно и беспощадно. Гето готовился основательно. Не потому, что боялся провала — материал он знал. А потому, что на кону стояло кое-что поважнее оценок. Если он сдаст, они с Сатору поедут к морю. Вдвоём. На два дня. Никаких зачисток. Никаких рапортов. Никакой крови и визга проклятий. Только солёный ветер, чайки, шум волн и этот белобрысый идиот, который будет лезть к нему каждые пять минут. Гето очень хотел на море. Поэтому с вечера он составил план, разложил конспекты по темам — аккуратно, с цветными закладками — и выключил телефон. Всё, как он любил: тишина, порядок, никаких отвлекающих факторов. Кроме одного. — Приветик, — сказал Годжо, вваливаясь в комнату без стука. В руке — пакет с чипсами и две банки газировки. Из кармана куртки торчат леденцы на палочке. — Слышал, ты готовишься. Я решил помочь. — Тебе бы самому поучиться. — Пф, я же гений, забыл? Годжо плюхнулся на кровать, подушка взлетела и приземлилась на пол. Чипсы хрустнули — громко, будто специально. Гето стиснул зубы и медленно выдохнул через нос. — Только ничего не трогай и не шуми. — Буду нем как рыбка, — Годжо приложил палец к губам и состроил самое невинное лицо из своего арсенала. Три минуты прошли в относительной тишине. Гето читал про ядра проклятий, их структуру и способы дестабилизации. Годжо шуршал пакетом. Потом шуршание прекратилось — видимо, чипсы кончились. — Слушай, Сугуру, — нарушил тишину Годжо, — а почему проклятие высокого уровня, которое поглощает страх, не может питаться паникой человека, который боится только пауков? — Потому что страх должен быть постоянным, а не ситуативным, — не глядя ответил Гето. — Это в конспекте на десятой странице. — А, понял. — Пауза. — А если пауков очень много? Типа целая комната пауков? — Сатору. — Я просто уточняю. Вдруг на экзамене спросят. Гето вздохнул и перелистнул страницу. Следующие пятнадцать минут прошли спокойно. Годжо рисовал что-то на полях чужого конспекта — так старательно, что даже высунул кончик языка. Гето надеялся, что это схемы. Он ошибался. Когда он наконец взял листок, чтобы проверить записи, то обнаружил на полях целую галерею. Годжо нарисовал проклятие в виде огромной картофелины с выпуклыми глазами в очках и подписал: «Нанами, если бы он был проклятием». Рядом — самого Гето с закатанными глазами и подписью: «Вечно недовольный». Чуть ниже — их двоих, держащихся за руки, и надпись: «Сатору + Сугуру = ❤️». — Ты как ребёнок, — сказал Гето, разглядывая карикатуры. — Ага. Голодный и непослушный, — Годжо облизнул губы, растягивая слова. — Накормишь? Или сразу десерт? А потом — резкая смена темы, как он умел. — Кстати, ты неправильно ответил на недавнем тесте про разницу между искажением восприятия и иллюзией. Гето резко обернулся. — Что? Откуда ты знаешь? — Я попросил Мей Мей твою работу, — Годжо пожал плечами, будто это было самое обычное дело. — Чтобы помочь тебе подготовиться. — Ты... ты не имел права... — Я имею право, потому что я твой парень. И потому что ты перепутал эти два понятия. А это, между прочим, позор для курсара Сугуру Гето. Гето замолчал. Потому что Годжо был прав. Он действительно перепутал. Сидел потом час, разбирался сам, но тест уже был сдан. — Объясняй, — буркнул он, садясь поудобнее. Ручка снова заскрипела по бумаге. Годжо отложил пустой пакет из-под чипсов и пододвинулся ближе. Его голос стал серьёзным — почти профессиональным, без обычной лени и подколов. — Искажение — это когда проклятие меняет твои органы чувств изнутри. Ты видишь синее вместо красного, слышишь крик вместо шёпота. Иллюзия — когда оно создаёт ложный образ, который видят все. Разница фундаментальная: искажение — у тебя в голове, иллюзия — в реальности. — А как отличить на практике? — Если твой напарник тоже видит восьминогую кошку — это иллюзия. Если не видит — искажение. Всё просто. Гето кивнул, записывая. На самом деле, когда Годжо объяснял вот так — без дурака, — он был лучшим учителем из всех, кого Гето знал. — Ладно, принято. Что ещё? — Ещё ты путаешь уровни проклятий по способу питания. — Годжо хитро прищурился. — Но это я объясню за поцелуй. — Сатору. — Ладно, ладно. Бесплатно. Так уж и быть. Гето взял ручку и написал крупными буквами в начале чистой страницы: «УРОВНИ ПРОКЛЯТИЙ». Годжо вздохнул — театрально, с закатыванием глаз — и начал диктовать. — Низкий уровень. Нестабильные, размытые аномалии. Питаются фоновыми эмоциями, слабые, быстро исчезают. Опасности почти нет. Средний — уже имеют чёткие очертания, реагируют на людей, способны атаковать. Питаются устойчивыми эмоциями: затяжным страхом, гневом, обидой. Высокий … Через час конспект Гето был исписан мелким, убористым почерком с двух сторон. Годжо успел нарисовать ещё три карикатуры, съесть все чипсы (включая крошки на дне пакета), выпить одну банку газировки и дважды попытаться погладить Гето по колену. Оба раза получил по рукам. — Жестокий у меня парень, — пожаловался Годжо, потирая ушибленную кисть. — Ты просто очень навязчивый, — ответил Гето, не отрываясь от записей. — Поцелуешь меня? — Я занят. — Ты всегда занят. Я начинаю ревновать тебя к учёбе. Гето оторвал взгляд от конспекта. Годжо сидел на его кровати, обхватив колени руками. Он смотрел на него — с той обезоруживающей мягкостью, которая иногда появлялась на его лице, когда они оставались одни. Ни наглости, ни пафоса. Просто Годжо. — Один, — сказал Гето. — Один поцелуй. И ты уходишь. Мне нужно учиться. И тебе тоже — если хочешь на море. — Два. — Один. — Полтора. — Ты издеваешься? Гето встал. Прошёл к кровати. Наклонился — и чмокнул Годжо в лоб, как ребёнка. — Всё. Уходи. — Это не считается, — возмутился Годжо. — Лоб — это дружеская зона! — Считается. — Сугуууру, я тебя умоляю... Гето закатил глаза — и всё-таки поцеловал его. Быстро, легко, но в губы. — Теперь точно уходи. Годжо улыбнулся — довольно, по-кошачьи. Встал. Поправил повязку. Направился к двери — но у порога обернулся. Его лицо вдруг стало серьёзным, без тени привычной дурашливости. — Ты сдашь экзамены. Я в тебя верю, — сказал он тихо. — А если нет — всё равно повезу к морю. Украду, и никто не найдёт. Дверь закрылась. Гето постоял с минуту, глядя на неё. В комнате вдруг стало слишком тихо. Слишком пусто. Он тряхнул головой, отгоняя это чувство, и вернулся к столу. Взял ручку, открыл конспект на последней странице — и замер. Там, в самом низу, красовалась новая надпись: «Если не сдашь — я буду каждый вечер приходить и читать тебе лекции голым. Подумай. ❤️» Гето зачеркнул последнее слово тремя жирными линиями и написал сверху: «Придурок». Но улыбку, растянувшую губы, он так и не смог убрать до самого конца вечера. Чёртов Сатору.

***

Заказ на зачистку пришёл следующим вечером. В сводке значилось: крики по ночам, запах, жалобы жильцов. К сводке прилагалось медицинское заключение, и именно оно заставило Гето перечитать текст трижды, пока машина тряслась по разбитому асфальту. «Носитель: мужчина, 32 года. Паническое расстройство терминальной стадии. Агорафобия. Генерализованное тревожное расстройство. Не покидает квартиру более пяти лет. Боится открытых пространств, солнечного света, собственной тени, любого шума, замкнутых пространств, перепадов освещения. Проклятие высокого уровня, питается страхом. Резонансом не пользоваться. Носитель хрупкий». — И на кой нас туда послали? — Гето сложил бумагу, потёр переносицу. В висках начинало гудеть. — Все остальные курсары на выездах, — Годжо пожал плечами, глядя в мутное окно. — Зато у нас личный транспорт. Верно, Ичиджи? Ичиджи сидел за рулём — осунувшийся, с глубокими тенями под узкими глазами. Короткие чёрные волосы аккуратно зачёсаны, но у висков уже блестела испарина. Очки в строгой оправе сидели криво — он то и дело поправлял их нервным движением. — Я просто буду на связи, если что-то пойдёт не так, — он даже не обернулся. — И я не ваш личный водитель, Годжо. Это работа. Юта сидел на переднем сиденье, потирая катану. Его взяли третьим — он ещё не участвовал в зачистках высокого уровня без Нанами или старших, но стиранием памяти владел лучше них. Гето и Годжо велели приглядывать за ним. Машина встала у покосившегося дома на окраине. Жёлтая краска фасада облупилась до серого бетона. Окна первого этажа забиты досками. На втором — чёрные провалы. Дом смотрел мёртвыми глазами. — Шестой этаж, первая квартира справа, — сказал Ичиджи, поправляя очки. — Жду здесь. Закончите — вызываю гражданских врачей. Рации держите при себе. Подъезд ударил в лицо. Моча, сырость, табачный гной, копившийся в окурках годами. На стене у лифта старая надпись «НЕ РАБ» расплылась в сальные кляксы. Гето поморщился — запах осел на языке, горький, как разжёванная таблетка. Шесть этажей пешком. Ступени липли к подошвам. На площадках — бутылки, горы окурков, тени, шарахающиеся от фонарей. Тощие кошки. Одна зашипела, метнулась в пролом — только рёбра мелькнули под шкурой. Когда они дошли до нужной двери, Годжо приложил ухо к косяку и замер. Плечи напряглись. — Тишина, — выдохнул он. — Но запах... чувствуете? Сладковато-тошнотворный. Гнилое мясо пополам с приторным сиропом. Желудок Гето сжался в комок. — План, — голос Годжо был без обычной лени. — Я открываю. Входим быстро. Убиваем. Без резонанса. Если тварь вырвется — по ситуации. Щелчок замка. Дверь приоткрылась, и наружу хлынул воздух — спёртый, горячий, жирный. Он осел на коже плёнкой. Гето подавил рвотный позыв, горло обожгло желчью. — Вперёд. Квартира — хрущёвка, две комнаты, коридор-кишка. Мусора столько, будто кто-то годами тащил сюда всё, что можно раздавить, порвать, сжевать. Пол не просматривался — под ногами хрустело, чавкало, скользило. Гето наступил во что-то мокрое, подошва залипла, он чуть не потерял равновесие. Выругался сквозь зубы. Годжо шёл первым. Бесшумно, но сбивчиво — каждую секунду ждал удара, переставлял ноги в последний момент. Юта замыкал, включая таймер на пять минут. Каждые три шага оглядывался. Из комнаты доносился звук — сдавленное бормотание, всхлипы, паузы. «Я не боюсь, я не боюсь, я не боюсь... нет... не трогайте... я не боюсь...» — А вот и герой нашей программы, — одними губами сказал Годжо. Они переступили порог — и проклятие посмотрело на них с потолка. Огромное. Зелёное. Влажное, как разлагающаяся ткань, вытащенная из болота. Конечности — человеческие руки, только длиннее, с суставами, вывернутыми в обратную сторону. Они шевелились все разом, независимо друг от друга, как черви в разрезанной туше. Лица нет — поперёк туловища пасть, зубастая, вязкая. Из неё капало тёмное, густое. Шипело на полу, прожигая зелёные пятна. Они рассредоточились по углам. Годжо исчез из точки удара, возник сбоку. Ударил ногой в ближайшую конечность — хруст. Кость переломилась, рука повисла, но тут же начала срастаться. Сухожилия тянулись друг к другу, мясо склеивалось. — Восстанавливается! — крикнул Гето, рубя вакидзаси. Лезвие вошло с мокрым чавканьем. — Нужно найти и бить в сердцевину! Юта вошёл в клинч. Катана мелькала — горизонтальные, вертикальные, колющие. Тварь визжала — пронзительно, как комар над ухом, усиленный в сотню раз. Вибрация отдавалась в зубах, закладывала уши, перед глазами плыли чёрные точки. Проклятие металось. Годжо пытался угнаться за ним в тесной комнате, но тварь была быстрее — она петляла между грудами мусора, отскакивала от стен, меняла направление в последний момент. Гето видел, как она выбирает. Её пасть поворачивалась то к носителю — человеку, сжавшемуся в комок у стены и источавшему густой, почти осязаемый страх, — то к Юте который держал стойку, контролировал дыхание, но Гето чувствовал: его страх уже просачивается наружу. Тонкой струйкой. Едва заметной. И проклятие чуяло его. Оно колебалось, и в этом колебании была секунда — одна, решающая, — когда Гето должен был выбрать. Он выбрал. Толкнул носителя корпусом, заслоняя проход. Мужчина врезался в него — завонял потом, мочой, кислым ужасом. Гето поскользнулся на мусоре, упал на одно колено, выталкивая его в коридор. — Стоять! Не двигайтесь! — прокричал он мужчине. И тогда проклятие рвануло к Юте. Гето увидел это в долю секунды — и не успел. Конечность хлестнула по катане, выбивая искру. Юта сражался наповал, пока Годжо пытался схватить тварь сзади. Вторая рука вцепилась Юте в плечо и рванула. Влажный, чавкающий хлопок. Кровь брызнула на стены. Первая ошибка. Гето смотрел, как Юта падает. Как его катана звенит об пол. Как кровь растекается по грязному линолеуму. И внутри что-то оборвалось — не страх, не гнев. Злость. Чистая, концентрированная злость на самого себя. Он ошибся. И теперь Юта лежит на полу, потому что он, Сугуру Гето, не смог предугадать, куда ударит тварь. Он же отвечал за него. И провалился. — Не отвлекайтесь! — голос Юты вернул его в реальность. Он пытался подняться. Левая рука висела плетью, рубашка разодрана, кожа рассечена до мяса. Он перехватил катану правой, вытер скользкую ладонь о штанину — бесполезно, кровь уже текла по рукояти, делая металл скользким. Но он всё равно встал. Гето рванул вперёд.Его вакидзаси мелькал, рубя конечности. Он двигался на адреналине и ярости — на себя, на тварь. Каждый удар был злее предыдущего. Он отсёк руку, вторую, третью — они падали на пол, рассыпались в слизь. Бесполезно. Носитель рванул к выходу. Споткнулся, упал лицом в тряпьё, вскочил и побежал в ванную. Дверь захлопнулась. Проклятие взбесилось. Кормилец исчез, страх схлынул. Тварь заметалась, ломая всё на пути. В тесноте квартиры уклоняться было почти негде. Гето прижался к шкафу, пропустил удар — конечность пронеслась в сантиметре от лица, обдав холодом и гнилью. Годжо всё ещё летал по квартире, пытаясь найти сердцевину твари. Юта попытался зайти с другой стороны, обойти тварь у разбитого окна. Он двигался медленно — слишком медленно. Раненое плечо оттягивало, кровь капала на пол, оставляя цепочку тёмных капель на грязном линолеуме. Проклятие почуяло слабость Юты. — Сугуру, прикрой его! — крикнул Годжо. Всего два слова. Гето рванулся. Он дёрнулся вперёд, уже выставляя клинок, уже видя траекторию удара. Он должен был успеть. Но страх Юты ударил его раньше, чем он сделал шаг. Чужая эмоция ввинтилась в солнечное сплетение — животный, неконтролируемый ужас шестнадцатилетнего мальчика, который впервые в жизни понял, что может умереть прямо здесь, на грязном полу вонючей квартиры. Гето неосознанно перебрал его на себя — его резонанс сработал против него, — и этого хватило, чтобы мышцы сковало на долю секунды. Одну чёртову секунду. Но этой секунды хватило. Проклятие впитало страх Юты, как топливо, и двинулось на него — быстрее, чем Гето смог стряхнуть оцепенение. Он увидел, как тварь ударила Юту всем телом, с разворота. Услышал, как хрустнула стена за его спиной. Как зазвенела катана, выпавшая из ослабевшей руки. Юта отлетел к подоконнику и сполз на пол. Не вставал. Вторая ошибка. Гето стоял и смотрел. — Блядь, — выдохнул он, и в этом слове было больше яда, чем в любом проклятии. Он не защитил его. Дважды. Если бы он был быстрее. Если бы он был лучше. Если бы он не подвёл. Но времени на самобичевание не было. И вот тогда Годжо слетел с катушек. Это не было похоже на обычную злость — на те вспышки раздражения, которые Гето видел десятки раз и которые гасли так же быстро, как загорались. Нет. Его лицо изменилось. Челюсть сжалась так, что желваки проступили под кожей, рот превратился в тонкую линию, а глаза под повязкой вспыхнули белым . Он не закричал. Не выругался. Не произнёс ни звука. Сатору, который вечно валял дурака, рисовал карикатуры на полях и шёпотом отпускал пошлые шутки, просто исчез. Вместо него перед тварью стояло что-то другое — что-то, что не договаривалось и не предупреждало. Что-то, от чего у Гето на секунду похолодело в груди, хотя он знал: это не его враг. Годжо сосредоточил резонанс в кулак — тот засветился бледно-синим, неестественным светом, осветив грязные стены, заваленный хламом пол и одним ударом впечатал проклятие в противоположный край комнаты. Тварь пролетела сквозь шкаф, разнеся его в щепки, и врезалась в стену с такой силой, что посыпалась штукатурка. Пол дрогнул под ногами. Одна из рук твари хлестнула Годжо по плечу, разодрав куртку. Но он даже не моргнул. Только глаза стали совсем белыми — без зрачков, без радужки, — и это было видно даже сквозь ткань повязки. Он вцепился в пасть твари голыми руками. Пальцы погрузились в слизь, в зубастую мякоть, и рванули в стороны. Челюсти захрустели — мерзко, влажно, с хрустом ломающихся зубов. Слизь шипела на коже, прожигая её, оставляя красные вздувающиеся ожоги, но он держал. Не отпускал. Его лицо было спокойным — жутким, почти безумным в этом спокойствии. Гето увидел сердцевину. Открытую. Пульсирующую — комок тёмно-зелёной плоти в глубине пасти, пронизанный чёрными венами. Он бросился вперёд. Не думая. Просто вогнал вакидзаси по самую рукоять в эту гнилую сердцевину с такой силой, что костяшки пальцев ударились о склизкую плоть. Удар отдался в запястье, в локоть, в плечо — резкой, острой болью, но он не остановился. Провернул клинок. Раз. Второй. Третий. Мышцы на руках горели, ладонь скользила по рукояти, но он не мог остановиться. Каждый поворот был за Юту. За первую ошибку . За вторую . За то, что не успел. За то, что подвёл. Злость выходила через руки, через лезвие, через чужую плоть. Сердцевина лопнула — не с треском, а с влажным, омерзительным чавканьем. Тёмно-зелёная жижа хлынула наружу, заливая руки Гето, лицо Годжо, пол, стены, потолок. Густая, вонючая, горячая. Тварь застонала — долго, низко, жалобно, — и этот стон тянулся, пока она не начала распадаться. Сначала конечности, потом туловище, потом пасть. Всё превратилось в слизь, которая медленно впитывалась в пол, оставляя только пятна на линолеуме и тошнотворный запах. Гето выдернул клинок. Рукоять была скользкой, пальцы не слушались. Он вытер лезвие о штанину — машинально, не глядя. Дышал тяжело, с хрипом. Он обернулся. Годжо стоял на коленях прямо в луже слизи. Куртка разодрана в клочья но кожу не зацепило. Он тяжело дышал, но когда поднял голову и встретился взглядом с Гето. — Юта, — сказал он, поднимаясь. Качнулся, но устоял. — Юта ранен. Гето обернулся. Тот сидел у стены, привалившись спиной к обоям, и дышал часто-часто, как загнанный пёс. Катана лежала рядом в луже крови. Левое плечо — тёмное, мокрое пятно, расползающееся по рубашке всё шире. Он попытался встать, но ноги подкосились, и он снова сполз на пол. — Сиди, — Гето уже опустился рядом, осматривая рану. Его пальцы осторожно отодвинули разодранную ткань. — Глубоко но кость цела. Дойдёшь? — Дойду, — прохрипел Юта. Голос был слабым, но упрямым. — Носитель... сколько времени? — Меньше минуты. Он в ванной. Гето молча подхватил Юту под здоровое плечо. Годжо — под другое. Юта шипел от боли при каждом шаге, но шёл, стиснув зубы. В ванной носитель сидел на полу, зажав уши ладонями, и раскачивался взад-вперёд. Грязные, свалявшиеся волосы закрывали лицо. Он не реагировал ни на свет, ни на присутствие посторонних, только бормотал и раскачивался. Юта склонился над ним, превозмогая боль. Секунда — и мужчина обмяк, сполз ниже на пол и затих. Гето смотрел на эту картину и чувствовал, как внутри что-то скручивается в тугой узел. Он достал рацию. Пальцы дрожали. — Зачистка завершена. Юта ранен. Носитель в ванной, жив, без сознания. — Принято. Он убрал рацию. Посмотрел на Годжо. Тот стоял, привалившись плечом к дверному косяку, и разглядывал свои ладони. Никакой улыбки. Никаких шуток. Только тихое, тяжёлое дыхание и взгляд, устремлённый куда-то в стену. — Выходим, — сказал Гето. — Гражданские скоро будут. Он первым выпрыгнул на пожарную лестницу. Холодный воздух резанул лёгкие, выбивая из головы вонь квартиры — гнилое мясо, сладковатый сироп, кислый страх. Снег всё ещё падал — редкий, колючий, — оседая на ржавых перилах и бетонных ступенях. Внизу, у подъезда, уже слышался вой сирен. Гето не оглядывался. Злость на себя всё ещё сидела внутри — тупая, как заноза под кожей. Если бы он был быстрее. Если бы он был лучше. Если бы он не подвёл. За спиной Годжо помогал Юте выбраться через окно. Слышно было, как тот шипит от боли, как Годжо вполголоса матерится — не зло, скорее устало, — как скрипят ржавые ступени под их общим весом. Гето не оборачивался. Не мог. Ему нужно было ещё несколько секунд, чтобы собрать себя в кулак, затолкать поглубже эту гнилую, ноющую злость и снова стать тем, кто держит себя в руках. — Сугуру, — голос Годжо прозвучал ближе, чем он ожидал. Тот уже стоял на лестнице за его спиной. — Машина ждёт. Юту нужно к Шоко. Сейчас. Гето кивнул, не оборачиваясь. Разжал пальцы, отпуская перила. На металле остались влажные следы — снег таял под его ладонями. — Иду. Он спускался вниз, перепрыгивая через две ступеньки. В голове крутилось одно и то же, как заезженная пластинка: он провалился. Дважды.

***

После того как они донесли Юту к лазарету Они с годжо вошли в пустую комнату гето , когда за окном уже сгустились синие сумерки. Свет не включили — не до того. Сугуру с порога швырнул куртку в угол, и та упала с влажным, тяжёлым шлепком. Кровь на ткани ещё не высохла. Кровь Юты. Годжо закрыл дверь. Прислонился к ней спиной. Молча смотрел, как Гето стоит посреди комнаты — плечи взведены, кулаки сжаты, спина прямая как струна. Пальцы Гето ходят ходуном. — Скажи, что я проебался. Давай. Я жду. Голос — как ножовкой по рёбрам. Гето не смотрит на него. Смотрит в пол. — Ты не проебался. — Ну да блядь! — он развернулся резко, и в его глазах полыхало. Не холодная ярость, не расчётливая злость — что-то другое. Самоедство. Бешенство на самого себя. — Я не смог ему помочь, никак, меня будто к земле пригвоздили! — он пнул шкаф ногой, и тот жалобно скрипнул. Крышка тумбы слетает с петель. — Ты прикрывал человека от проклятия, — Годжо отлепился от двери. Его голос ровный, но в зрачках — своё пламя. — Ты делал то, что должен был. — Сука! — Гето почти кричал теперь, и в его голосе звенело то, что он никогда не показывал другим. Голос срывается на хрип, на кашель, на что-то мокрое. — Я тренируюсь каждый, каждый грёбаный день, Сатору. Я встаю до рассвета, пока ты дрыхнешь. Я спаррингую с Маки, пока не падаю. Я пытаюсь натренировать свой резонанс, чтобы он хоть как-то был полезен в бою а он встает против меня! Ничего не выходит! Потому что я недостаточно силён. Я всегда был недостаточно силён. Я не смог защитить свою семью, не смог защитить себя, и теперь я не могу защитить даже напарника-подростка, который идёт за мной и думает, что я знаю, что делаю! — Ты думаешь, я не знаю, каково это? — голос Годжо тоже поднялся, и в комнате стало тесно от их криков. Он не отшатывается. Наоборот — грудью вперёд, лбом почти касаясь лба Гето. — Ты думаешь, я не стою потом ночами и не думаю, что мог сделать быстрее? Что мог среагировать на полсекунды раньше? Что если бы я был лучше — никто бы не пострадал? — Ты — другое дело! Ты сильнейший! — Да к чёрту это «сильнейший»! — Годжо ударил кулаком по стене рядом с дверью. Штукатурка хрустнула. От удара по руке потекла кровь, но он даже не посмотрел. — Ты думаешь, это что-то решает? Думаешь, мне легче от того, что я могу стереть полгорода, но не могу сделать так, чтобы мои люди не получали ранения? Думаешь, я не виню себя за каждую царапину на тебе, на Юте, на Маки, да на всех? Ты хоть понимаешь, блядь, каково это — знать, что ты самый сильный, и всё равно быть бесполезным, когда это реально важно? — Ты не бесполезный... — А ты тем более! — он шагнул к Гето и схватил его за плечи. — Так что хватит. Хватит выжирать себя изнутри! Годжо отпустил его плечи и отступил на шаг. Его глаза горели — он снял повязку. — Знаешь, что самое дерьмовое? — сказал он тихо. — Ты даже не понимаешь, как ты нужен. Юта пошёл бы за тобой в огонь не потому, что ты «достаточно силён». А потому что ты — это ты. Мы все здесь напарники. Но ты слишком занят самобичеванием, чтобы это заметить. Ты эгоист, Сугуру. Ты думаешь только о том, как тебе плохо, и не видишь, что ты делаешь с теми, кто тебя... — Что? — Гето поднял голову— Что ты сказал? — Я сказал — ты эгоист. Ты носишься со своей виной, как с сокровищем. Как будто это делает тебя особенным. Как будто никто больше не винит себя. Но угадай что? Все винят. Я виню. Маки винит. Нанами винит себя каждый грёбаный день за то, что выжил, а его старые друзья — нет. Но мы не делаем из этого культа. А ты — делаешь. И это, блядь, ненормально. Гето стоял молча. Его лицо застыло. Только вены на шее вздулись. Потом он дёрнулся — быстро, без предупреждения — и толкнул Годжо в грудь обеими руками. Сильно. Тот отшатнулся, ударился спиной о дверной косяк. Затылок — глухой удар о дерево. Годжо шипит сквозь зубы, но не падает. — Ты не знаешь, о чём говоришь, — прошипел Гето. Голос — как битое стекло. Он наступает, надвигается, и в каждом его движении — звериная готовность рвать. — Ты не убивал. Ты не... — Да?! — Годжо оттолкнулся от косяка и снова шагнул к нему. Вразвалку, с усмешкой, которая не добрее ножа. — Я? Я убивал. На заданиях. Случайно. Когда терял контроль. Хочешь поговорить об этом? Хочешь сравнить, у кого больше трупов за спиной? — Дело не в количестве... — А в чём? В чём дело, Сугуру? В том, что ты не можешь простить себя за то, что сделал в четырнадцать лет? Так вот тебе новость: ты был ребёнком. Ты защищался. Ты не виноват. Но тебе удобнее думать, что виноват, потому что тогда не нужно двигаться дальше. Можно просто сидеть в своей боли и никого не подпускать. — Заткнись, — голос Гето дрогнул. — Заткнись, Сатору. — Или что? Толкнёшь меня ещё раз? Давай. Толкай. Бей. Может, тебе станет легче, — с усмешкой бросил Годжо. Гето смотрел на него. Грудь вздымалась. Кулаки сжимались и разжимались. Он дёрнулся — быстро, без предупреждения, замахиваясь, чтобы толкнуть его снова. Чтобы стереть эту усмешку с чужого лица. Чтобы хоть что-то — хоть ярость, хоть боль — пробило эту стену. Сатору перехватывает кулак Гето на лету — сжимает пальцы так, что хрустят костяшки — и вбивает его в поцелуй. Грубо. Жёстко. В губы, всё ещё искривлённые от злости. Гето пытается отстраниться — ударом затылка о стену, рывком плеча — но Годжо наваливается всем телом, вжимает его в дверной косяк, и поцелуй становится продолжением драки: зубы впиваются в нижнюю губу, языки сталкиваются, как кулаки, со вкусом железа и соли. Гето рычит в этот поцелуй — глухо, из горла. Бьёт ладонью по спине Годжо — то ли отталкивая, то ли притягивая. А потом вдруг перестаёт сопротивляться. Кулаки разжимаются. Пальцы вцепляются в воротник чужой футболки и мнут ткань. Их губы двигаются яростно, жадно. Зубы стучат, язык Годжо проталкивается глубже, завоёвывая, а Гето рычит в ответ и кусает его нижнюю губу . Годжо стонет — низко, утробно — и толкает его к стене. Гето ударяется спиной о холодный бетон, но даже не замечает. Его руки уже под футболкой Годжо. Он не помнит, когда успел её задрать. Просто в какой-то момент пальцы коснулись горячей, влажной кожи — и этого оказалось достаточно. Он ведёт ладонями вверх, задирая ткань, оголяя торс Годжо —талию, рёбра, рельефный пресс, который дышит, ходит ходуном под его ладонями. Годжо на секунду отрывается от его губ, только чтобы стянуть футболку через голову и отшвырнуть её в сторону. Мокрая от пота ткань летит в угол и шлёпается об пол с влажным звуком. Теперь он стоит перед Гето — голый по пояс. В сгустившихся сумерках его кожа кажется фарфоровой, бледная, почти светящаяся. Плечи широкие, изящные, жилистые — тело танцора или хищника из семейства кошачьих. Длинная шея, выступающие ключицы. Мышцы проступают только когда он двигается — перекатываются под кожей, как натянутые канаты. Соски — бледно-розовые, почти незаметные на фарфоровой белизны, — сейчас затвердели от возбуждения и холода. Гето смотрит. Не может не смотреть. И Годжо видит этот взгляд — тёмный, голодный, всё ещё злой, но теперь эта злость направлена не на него. — Нравится? — выдыхает он с кривой усмешкой. — Снимай, — хрипит Гето вместо ответа. Глаза горят, грудная клетка ходит ходуном. — Всё. Сейчас. — Командуешь? — губы Годжо скользят ниже, к челюсти, к шее. Он прикусывает кожу над пульсом — сильно, до синяка. — Мне нравится. — Завались. Теперь очередь Гето. Годжо не церемонится. Его пальцы хватаются за край рубашки Гето — чёрной, пропотевшей на спине, прилипшей к лопаткам, — и рвут вверх. Пуговицы не расстёгивает — просто тянет, и две верхние с треском отлетают, катятся по полу, замирают у ножки стула. Ткань задирается, обнажая смуглую, влажную кожу. Теперь они обнажены до пояса — и разница между ними режет глаз. Там, где Годжо — фарфор и изящество, Гето — грубая, тёмная бронза. Плечи шире, чем у Годжо, и тяжелее — он коренастее, мощнее в кости. Мышцы проступают отчётливо, даже когда он расслаблен, а сейчас, когда он напряжён до предела, они вздуваются буграми. Широкая грудная клетка, тёмные соски, рельефный пресс, который перехватывает дыхание. Годжо смотрит. Заворожённо. Его ладони ложатся на грудь Гето — горячие, влажные, — и проходятся вниз, по рёбрам, по животу, ощупывая каждый изгиб. — Ты... — он осекается. — Что? — Ничего. Просто... — его ладони движутся дальше, по бокам, к спине, где мышцы бугрятся под лопатками. — Ты другой. На ощупь. — Какой? — Твёрже, чем кажешься. Они двигаются как животные. Никакой нежности — только ярость, которая нашла новое русло. Ладони Годжо скользят по спине Гето — вниз, к пояснице, за пояс брюк, сжимая ягодицы грубо, без стеснения. Гето в ответ вцепляется в его плечи, процарапывает ногтями по лопаткам, оставляя красные дорожки, и Годжо шипит, но не отстраняется — наоборот, прижимается теснее, вдавливает бёдра в бёдра Гето. Вот теперь Гето чувствует это — даже сквозь ткань брюк. Член Годжо упирается ему в бедро — твёрдый, горячий, пульсирующий. И его собственный отвечает тем же. Возбуждение, которое копилось где-то под спудом ярости, прорывается наружу жаркой волной. — Блядь, — выдыхает Гето, когда чужая ладонь скользит между их животами и ложится на его пах. Прикосновение обжигает даже через ткань. — Сатору... — Что? Остановиться? Годжо замирает. Потом отстраняется — рывком. Они стоят в полушаге друг от друга: голые по пояс, дышащие тяжело, с искусанными губами и красными отметинами на коже. Воздух между ними искрит. Глаза Годжо горят, но он не двигается. — Ты... — он облизывает пересохшие губы. — Ты хочешь остановиться? — Нет. — Голос Гето дрожит, но звучит твёрдо. Он смотрит прямо в эти синие, безумные глаза и говорит: — Я хочу тебя. Годжо молчит секунду. Потом уголок его губ дрогает. — Я тоже, — он шагает ближе, но на этот раз не набрасывается. Его ладонь ложится на щёку Гето. — Иди сюда. Он наклоняется и целует его снова. Медленно. Томно. Губы скользят по губам, язык касается языка — не вторгаясь, а пробуя, изучая. Это поцелуй-вопрос, и Гето отвечает на него так же медленно, так же глубоко. Его руки поднимаются к лицу Годжо, пальцы проходятся по скулам, по вискам, запутываются в белых волосах. Годжо отстраняется первым — ровно настолько, чтобы прошептать в губы: — Можно? Гето не отвечает словами. Только прижимается лбом к его лбу и выдыхает: — Да. Сатору потянулся к ремню Гето. Пальцы скользнули по пряжке — грубый металл, нагретый теплом тела. Расстегнул. Медленно. Давая Гето прочувствовать каждый миллиметр, на который ремень ослабевал. Вытянул его из шлёвок — кожа прошлась по ткани с тихим, шуршащим звуком, — и отбросил в сторону. Ремень звякнул об пол. Потом молния. Звук расходящихся зубцов разрезал тишину, как выстрел. Гето выдохнул — он даже не заметил, что задерживал дыхание. Брюки упали на пол, скользнув по бёдрам, и Гето перешагнул через них, оставшись в одних боксёрах — чёрных, обтягивающих, влажных от пота в паху. Годжо опустил взгляд — и замер. Сквозь тонкую ткань проступало всё: очертания члена, прижатого к бедру, тёмное влажное пятно у головки, пульсация вены. Он не стал снимать бельё сразу. Вместо этого провёл ладонью по члену Гето прямо через ткань — медленно, с нажимом, от основания до головки. Ткань намокла ещё сильнее. Гето зашипел и схватился за его плечо, чтобы не упасть. — Да ты просто садист, — выдохнул он. — Ты даже не представляешь насколько, — ответил Годжо. Он зацепил резинку боксёров большими пальцами и потянул вниз. Ткань скользнула по бёдрам, освобождая член Гето который выскользнул наружу. Воздух в комнате стал тяжёлым, влажным. Пахло запахом возбуждения, который ни с чем не спутать. Годжо смотрел. Член Гето был другим — не таким, как его собственный. Толще. Заметно толще. В длину он уступал — может, на пару сантиметров, — но в обхвате выигрывал с запасом. Смуглая кожа ствола казалась ещё темнее в полумраке, а вены — почти фиолетовые, вздутые, — вились по нему, как реки по карте неизведанной страны. Головка уже блестела от смазки — тёмно-розовая, почти бордовая на кончике, с идеальной округлостью, которая сейчас, под его взглядом, исторгла ещё одну прозрачную каплю. Годжо сглотнул. В горле пересохло. — Сатору… — Можно…? Гето кивнул. Зрачки расширились так, что радужка почти исчезла — остались только два тёмных провала, в которых отражался свет уличного фонаря. Годжо протянул руку. Коснулся — кончиками пальцев. Подушечки встретили жар — сухой, пульсирующий жар живого тела. Член был горячим — намного горячее, чем он ожидал. Кожа — нежная, но под ней — твёрдость. Каждая вена билась под пальцами отдельным бешеным сердцем. Гето не отдёрнулся. Только выдохнул — чуть глубже, чуть громче, и этот выдох сорвался в самом конце, превратившись в тихий, сдавленный стон. — Ты уверен? — спросил Годжо, не поднимая глаз. Гето посмотрел на него. Чёрные глаза блестели — влажные, лихорадочные. — Уверен, — закивал он, и кивок вышел слишком быстрым, слишком жадным. Губы дрожали. — Давно уверен. Просто… — Что? — Просто я, не знаю, как это делается. Годжо усмехнулся — но не зло. Тепло. Понимающе. — Я тоже, если честно. Но, кажется, нам это не помешает. Он обхватил член Гето — сухо. Пальцы сомкнулись вокруг ствола, и Гето скривился, зашипев сквозь зубы. Голова дёрнулась назад, ударившись о стену. — Сухо, — выдохнул он. И добавил тише, почти жалобно: — Слишком сухо. Годжо отдёрнул руку. Посмотрел на свои пальцы, потом на член Гето — влажный только у головки, ниже — сухой, натянутый. Тогда он поднёс ладонь ко рту и облизал её не отводя взгляда от лица Гето. Язык прошёлся по центру ладони, по линии жизни, по бугру у большого пальца, собирая слюну. Он не жалел её — слюна текла обильно, блестела в полумраке, почти капала с запястья. Потом снова взял ствол — теперь уже скользко, горячо, с влажным «чвак», от которого у обоих перехватило дыхание. — Так лучше? — Да, — выдохнул Гето. Он откинул голову назад, ударившись затылком о стену, и это было больно, но он даже не заметил. — Да… Годжо двигал рукой — медленно, пробуя. Запоминал. Ладонь скользила по стволу, собирая слюну и предъякулят, размазывая их по всей длине. Он чувствовал, как член пульсирует в его пальцах, как напрягаются мышцы живота Гето, когда он сжимает у основания. Каждое движение отдавалось эхом в его собственном паху — там уже всё горело, ныло, требовало прикосновения. — Как тебе удобнее? — спросил он. Голос сел, стал ниже, хриплее. — Сильнее? Быстрее? Скажи. Научи меня. — Я… не знаю, — голос Гето сорвался. Он закусил губу.— Меня никто не трогал раньше. — А сам как делаешь? Гето сглотнул. Кадык дёрнулся. — Сильнее сжать… и немного медленнее. У основания — сжать. И… — он замолчал. Пальцы вцепились в плечо Годжо. — И? — И большим пальцем по головке. В ритм. По кругу. Вот так… Он накрыл ладонь Годжо своей и показал — медленно, неуверенно, — как именно. Его пальцы поверх чужих. Движение — вверх, сжать, большой палец очерчивает головку. Снова вниз. Снова вверх. Годжо повторил. У основания сжал — член дёрнулся в руке, стал ещё твёрже. Из головки выступила новая капля, и он размазал её большим пальцем по уздечке — медленно, по кругу, как просили. Гето застонал — низко, грудью. Пальцы вцепились в плечо Годжо так, что побелели костяшки. Из горла вырвался звук, похожий на рык и всхлип одновременно. — Хорошо? — Да… ещё… — Какой же ты чувствительный, Сугуру. Он двигал рукой, изучая. Медленнее — выдох. Быстрее — стон. Сжать сильнее — Гето выгибается дугой, и его член пульсирует в ладони. Тело Гето стало инструментом, а Годжо учился играть на нём — и учился быстро, потому что Гето стал для него единственным предметом, который он хотел изучить досконально. Они оба были грязные. Потные. После боя, после крика, после всего. Волосы Гето слиплись на висках. По виску Годжо стекала капля пота, щипала глаз, но он не моргал. Запах стоял густой — и от этого было только острее. Гето вдруг перехватил его руку. Замер. Его пальцы сжимали запястье Годжо слишком сильно. — Что? — Годжо остановился мгновенно. — Больно? — Нет… я сейчас… если ты не остановишься, я кончу. А я хочу… — он замолчал, подбирая слова. Потом поднял глаза. В них горел вызов. — Моя очередь. Я тоже хочу попробывать. — Уверен? Я могу сегодня сделать приятно только тебе. Гето выгнул бровь и тихо рассмеялся. Смех вышел нервным, сбитым, но в нём не было насмешки — только вызов самому себе. — Ты там что-то страшное прячешь? Думаешь, я испугаюсь? Годжо многозначительно улыбнулся. — Ну смотри. Сам напросился. Гето не стал церемониться. Его пальцы скользнули к поясу брюк Годжо — тот всё ещё был в штанах, возбуждённый до боли, член упирался в ткань так, что проступал рельеф каждой вены. Гето расстегнул пуговицу одним движением. Он запустил ладонь под ткань, в горячую, влажную темноту, и обхватил член Годжо через бельё — просто сжал, давая почувствовать. Годжо застонал. Колени подогнулись. Он упёрся ладонью в стену над плечом Гето. — Блядь… Гето стянул бельё вниз, освобождая член, и тот выскочил наружу — длинный, большой ,бледный, с россыпью розовых вен, которые проступали сквозь тонкую, почти прозрачную кожу. Головка — малиновая, влажная, блестящая. С уздечки свисала прозрачная капля. Гето смотрел, не дыша. Потом медленно поднял глаза. — Идеальный, — сказал он хрипло. — Даже слишком. — Завидуешь? — Нет. — Он облизал губы. — Мой толще. Годжо засмеялся — но смех оборвался, когда Гето смочил ладонь слюной — так же широко и вызывающе, как это делал сам Годжо минуту назад, — и обхватил член. Мокро, скользко. Неумело. Первый раз — всегда неумело. Но Гето учился быстро. Он ловил каждую реакцию: как дёргается член, когда он сжимает у основания; как Годжо всхлипывает, когда большой палец проходится по головке; как напрягаются мышцы живота, когда ритм ускоряется. — Тебе хорошо? — спросил он тихо. — Ещё как, — выдохнул Годжо. — Ты как наркотик Сугуру. Я подсел. Они задвигались в унисон. Не сговариваясь. Каждый дрочил другому — и это было неуклюже, мокро, грязно, пальцы скользили, сталкивались, путались. Пот стекал по лицам, капал на плечи, смешивался со смазкой. В комнате пахло сексом — запахом, который ни с чем не спутать, — и звуки: влажные шлепки, хриплое дыхание, тихие, сорванные стоны. Годжо накрыл ладонь Гето своей. Сжал его пальцы вокруг своего члена и задвигал жёстче, быстрее, показывая ритм. Гето почувствовал, как чужие пальцы вдавливают его ладонь в пульсирующий ствол, и на секунду испугался — если бы он так сжал себя, ему было бы больно. По-настоящему больно. Но Годжо только застонал — низко, утробно, — и его бёдра сами толкнулись навстречу. — Сильнее, — выдохнул он, и его пальцы сжались поверх пальцев Гето ещё крепче. Кожа побелела от давления. Член в ладони запульсировал, набух ещё больше. — Не бойся. Я люблю, когда сильно. Гето сглотнул. Его собственный член отозвался тупой, сочувственной болью — он представил, каково это, когда тебя сжимают так, что в глазах темнеет. Но Годжо не кривился. Не шипел. Он таял. Его голова откинулась назад, рот приоткрылся, и из горла вырвался звук — влажный, голодный, — как у зверя, дорвавшегося до мяса. — Вот так, — прошептал он. — Чувствуешь? — Да, — выдохнул Гето. — Запомни. Я люблю именно так. Сильно... Он убрал руку, и Гето продолжил сам — уже увереннее, ловя ритм. Годжо смотрел на его лицо: приоткрытые губы, дрожащие ресницы, капля пота, скатывающаяся по виску. Гето уже ничего не соображал — только двигал руками, повинуясь ритму. А потом Гето почувствовал как волна начала подниматься от пяток — медленно, неумолимо, — прошла по позвоночнику и ударила в затылок. Яички поджались. Член запульсировал. — Я сейчас… — выдохнул он. Годжо сжал его — сильно, точно, — и Гето вскрикнул. Они кончили одновременно. Годжо — с хриплым рыком, который вырвался из груди, как у зверя. Его сперма ударила Гето в ладонь, потекла по пальцам — горячая, густая, обильная. Гето — со стоном, выгибаясь дугой, пачкая собственный живот и пальцы Годжо. Оба замерли. Тяжело дышали. Годжо смотрел, как его сперма смешивается со спермой Гето на его животе, как блестит в полумраке, как дрожат мышцы под смуглой кожей. Он поднёс руку к лицу — мокрую, липкую, — и медленно облизал пальцы. Пробуя на вкус. Солёное. Горьковатое. Их общее. — Неплохо, — сказал он, облизываясь. — Сладкий. Как и ты. Наклонился и поцеловал Гето — с этим вкусом. С солью, с горечью, с кровью из разбитой губы. Когда они оторвались друг от друга, Гето выдохнул: — Ебать… — Ага, — Годжо улыбнулся. — Это будет попозже. Он прижался лбом к его лбу. Они стояли посреди комнаты — голые, липкие, грязные, — и молчали. Слова ведь были и не нужны. Они и так сказали друг другу всё: криком, толчком в грудь, поцелуем, который начался как драка. Сейчас между ними не осталось ничего — ни злости, ни боли, ни одежды. Только тепло. Только мокрые виски. Только два сердца, которые колотились в одном ритме, постепенно замедляясь. Мда, Чёртов Сатору.