Академия Нулевого Резонанса

Экзамены сдали. Не то чтобы это было трудно — скорее выматывающе. Теория резонанса, классификация проклятий, тактика зачисток в городских условиях — дисциплины, которые Гето знал наизусть, но всё равно перепроверял каждый ответ дважды. Перфекционизм, от которого он не мог избавиться, даже когда в этом не было нужды. Он сидел над последним вопросом, уже зная ответ, но всё ещё перечитывал формулировку — и уголком глаза заметил движение. Годжо поднялся первым. Демонстративно бросил ручку на стол, та покатилась и упала на пол, но он не обернулся. Проходя мимо парты Гето, он замедлил шаг ровно на секунду — и ухмыльнулся одними губами, коротко, насмешливо. Яга проводил его взглядом, полным многолетней усталости. Коридоры гудели. После многочасовой тишины аудиторий звук казался почти оглушительным: голоса, шаги, скрип половиц под ногами студентов. Все выползали из экзаменационных классов, сравнивали ответы, спорили, строили планы. Воздух был спёртым, нагретым, пахло бумагой и мелом. Юта стоял у стены, прижимая к боку левую руку где под рубашкой ещё белела повязка. Шоко сказала, что швы можно будет снять через несколько дней, но пока каждое резкое движение отдавалось в плечо тупой болью. Он старался не показывать этого. Получалось не очень — бледность и осторожные, выверенные движения выдавали его с головой. — Юта, сядь, — сказала Маки, проходя мимо. — Ты бледный. — Я в порядке, — ответил он, но голос был слишком тихим. — Просто засиделся на экзамене. — Ага, — она не стала спорить, но взгляд задержала. Гето вышел из аудитории последним. Он намеренно задержался — ждал, пока остальные разойдутся, чтобы не толкаться в дверях. Или, может быть, чтобы не видеть Юту сразу. Чтобы оттянуть момент. Его собственная беспомощность — та самая секунда, когда он замешкался, и этого хватило, чтобы всё пошло не так. Юта поправлялся. Шоко сказала, что рана чистая, без осложнений. Но от этого не становилось легче. — На море? — спросила Маки, поравнявшись с Гето в коридоре. — На море, — подтвердил он. — С Годжо? — С Годжо. Она выдержала паузу. — Добровольно? — Добровольно. Маки хмыкнула. — Удачи. Возвращайтесь целыми. — Она уже собиралась отойти, но обернулась и добавила через плечо: — И привезите Юте что-нибудь. Он стесняется попросить. Юта, услышав своё имя, поднял голову. — Я не стесняюсь, — начал он, но щёки уже покраснели. — Я просто сказал, что было бы неплохо... Гето подошёл к нему. — Юта, — сказал он. Голос был ровным, но что-то в нём дрогнуло. — Я привезу всё, что ты захочешь. Просто скажи. Юта растерялся. — Я... магнитик, наверное, — пробормотал он. — Или ракушку. Неважно. Гето кивнул — коротко, почти незаметно. — Магнитик, — повторил он вслух. — Я запомнил.

***

Когда им объявили, что все экзамены сданы, и сданы идеально, Годжо и Гето уже собрали вещи. Сумки стояли у дверей общежития с самого утра. Годжо собрался за десять минут, покидав всё вперемеш так, что рукав свитера торчал из незакрытой молнии. Гето перепроверил свой рюкзак дважды и всё равно был уверен, что что-то забыл. Терять время было нельзя. Зимний свет уже начинал желтеть, когда они вышли за ворота Академии. Гето на секунду задержался, бросив взгляд на барьер — невидимую стену, отделявшую их мир от обычного. За ней не было патрулей, не было тревог, не было заданий. Только дорога и два дня тишины. Годжо не торопил его. Просто стоял рядом и ждал. Автобус до станции, потом электричка вдоль побережья. Они вбежали в вагон в последнюю секунду — Годжо зачем-то решил купить в автомате две банки кофе, хотя поезд уже стоял на платформе, и Гето пришлось держать дверь, пока тот распихивал сдачу по карманам и матерился сквозь зубы. — Ну вот скажи мне, зачем тебе кофе вечером? — спросил Гето, когда они наконец рухнули на сиденья. — Потому что впереди долгая ночь, и мне нужно быть бодреньким. — Годжо расхохотался, вскрыл банку, и кофе немедленно выплеснулся ему на пальцы. — Бля. — Карма, — сказал Гето без тени сочувствия. Вагон был почти пуст — будний день, не сезон. Кому нужен холодный берег в декабре, кроме двух влюбленных студентов? За окном мелькали голые рощи, замёрзшие поля, редкие дома с дымом из труб — дым поднимался вертикально, безветренно, и в этом было что-то умиротворяющее. Годжо вытер пальцы о джинсы и прижался лбом к стеклу, как ребёнок в зоопарке. — Смотри, там пасутся овцы. — Где? — Вон там, в поле. Белые, пушистые. У них такой вид, будто им вообще на всё плевать. Ещё и немного косые. Хочу быть овцой. — Ты и так большую часть времени выглядишь как нечёсаная овца. Годжо пихнул его плечом. Гето пихнул в ответ. Некоторое время они молча боролись, упираясь друг в друга боками, толкаясь локтями и стараясь не привлекать внимание единственного пассажира в другом конце вагона — старика с газетой, который на них даже не смотрел. Годжо проиграл, потому что начал смеяться и потерял концентрацию. Смех у него был совершенно дурацкий — отрывистый, громкий, лающий как у щенка. Гето фыркнул. А потом положил руку на сиденье между ними. Ладонью вверх. Годжо не посмотрел. Не сказал ни слова. Просто накрыл её своей. Тёплые пальцы — всё ещё липкие от кофе — переплелись с холодными. Так они и сидели. Поезд стучал по рельсам, за окном всё темнело, и где-то впереди, за горизонтом, уже угадывался солёный запах моря . Потом Годжо заснул. Сполз вниз, привалился к плечу Гето, пробормотал что-то неразборчивое и затих. Гето не стал его двигать. Сидел неподвижно, чувствуя тяжесть чужого тела и думал: когда в последний раз он куда-то ехал не потому, что вынужден, а потому, что хотел? Ответ был простым. Никогда. Он опустил подбородок на макушку Годжо, прикрыл глаза и позволил себе просто дышать. До моря оставалось меньше часа.

***

Они вышли на станции, когда уже почти стемнело. Воздух пах солью, холодом и чем-то неуловимо зимним. Фонарь над платформой мигал, и в его неровном свете посёлок выглядел заброшенной декорацией к фильму, который забыли доснять. Дальше шли по карте — вернее, Гето шёл по карте, а Годжо шёл рядом и заглядывал ему через плечо с таким видом, будто знал дорогу лучше. Посёлок был крошечным — несколько улиц, зажатых между морем и холмами. Летом здесь, наверное, кипела жизнь: ларьки с мороженым, крики чаек, дети с надувными кругами, музыка из открытых кафе. Сейчас — заколоченные ставни, перевёрнутые лодки на песке, выцветшие ценники на дверях закрытых магазинов. Ветер гулял между домами свободно, как хозяин. Где-то вдалеке лаяла собака. У пирса сидел рыбак — старый, обветренный, с руками, похожими на корни деревьев. Он чинил сеть, пропуская ячейки сквозь пальцы с отработанной механикой человека, который делает это уже полвека. При виде двух парней с сумками он поднял глаза и хмыкнул — не враждебно, скорее с ленивым любопытством. — Вы куда, ребятки? Море в декабре — не курорт. — Мы в дом на мысу, — ответил Гето. — Хозяин сказал, ключ под порогом. — А, старая рыбацкая халупа. — Он покачал головой и усмехнулся в усы. — Там только сумасшедшие сейчас селятся. — Мы вроде того, — сказал Годжо и улыбнулся так, что рыбак предпочёл не уточнять. Он только хмыкнул ещё раз и вернулся к сети, бормоча что-то о городских, которые едут к морю зимой и думают, что это романтично. Домик они нашли быстро. Старый, деревянный, с выцветшей краской, которая когда-то была синей, а теперь стала серо-голубой — под цвет зимнего неба. Крыльцо слегка просело, но ступени были крепкими. Гето нагнулся и действительно нашёл ключ под порогом — ржавый, тяжёлый, как от сарая. Он повернул его в замке, и дверь открылась с протяжным скрипом. Внутри было холодно, но сухо. Пахло деревом, старыми книгами и чем-то морским — не рыбой, а именно морем, как будто стены пропитались солью за десятилетия. Мебель была старая, но добротная: деревянный стол, два стула, кровать в углу с горой одеял. На полке — стеклянный поплавок, выцветшая открытка с видом на гору Фудзи и чья-то забытая трубка. Годжо бросил сумку на пол и первым делом распахнул окно настежь. Ледяной солёный ветер ворвался в комнату, взметнул пыль с подоконника и ударил в лицо. — Слышишь? Гето подошёл ближе, встал рядом. Шум волн — ритмичный, вечный, успокаивающий. Он звучал как музыка. — Море, — сказал он. Он постоял у окна и смотрел. На серый простор, убегающий к горизонту. На пену, которая рождалась и умирала на песке. На последнюю полоску заката, которая ещё держалась над водой — тонкая, оранжевая, как закрывающийся глаз. А потом он бросил сумку и побежал к воде. Это случилось неожиданно даже для него самого. Просто одна секунда — и он сорвался с места, перепрыгнул через крыльцо, побежал по холодному песку, не оглядываясь. Ветер бил в лицо. Песок проваливался под ногами. Он слышал только море — громче, ближе, — и собственное дыхание. — Эй! — донёсся сзади голос Годжо. — Подожди меня! Годжо выругался, бросил свою сумку прямо на крыльцо и побежал следом. Его смех разнёсся над пляжем — громкий, мальчишеский, счастливый. Пляж был пуст. Холодный песок, серые волны, ветер, от которого слезились глаза — но это было неважно. Совершенно неважно. Годжо скинул ботинки прямо там, где стоял. Один упал на бок, второй отлетел в сторону, и он даже не посмотрел, куда. Закатал штаны — неаккуратно, до колен, — и с воплем, который разнёсся над всем побережьем, забежал в прибой. Вода была ледяной. Она обожгла ступни, потом щиколотки, потом брызнула выше, когда он пнул волну. Годжо взвизгнул — высоко, почти по-девчачьи, — но не остановился. — Ты совсем больной?! — крикнул Гето с берега. — Там же холодно! — Тепло! — соврал Годжо, стуча зубами так, что слова прыгали. — Иди сюда! — Нет. Годжо набрал пригоршню воды и плеснул в его сторону. Ледяные брызги долетели до Гето, попали на рукав, на шею, скатились за воротник. Он дёрнулся. — Ты труп, — сказал он. Голос был ровным, но в глазах уже загорелся тот самый огонёк, который Годжо знал слишком хорошо. — А ты попробуй догони. Гето сорвался с места. Они носились по пляжу, как два придурка. Просто бегали, пинали песок, орали что-то бессвязное. Ветер относил их крики в сторону моря, и волны отвечали им глухим рокотом. Годжо уворачивался, подныривал, делал финты, но Гето был быстрее — злость и холодная вода придавали ему ускорения. Когда он наконец поймал Годжо за шкирку, как котёнка, и окунул его головой в набежавшую волну, Сатору вынырнул, отплёвываясь и хохоча так, что не мог дышать. Волосы облепили лицо. Повязка съехала набок и держалась на одном ухе. Он был похож на мокрую крысу, и Гето, глядя на него, вдруг расхохотался сам — низко, отрывисто, как будто забыл, что умеет так смеяться. Они устроили войну. Гето строил баррикаду из песка — кривую, осыпающуюся, — а Годжо обстреливал его водой, загребая пригоршнями и швыряя с боевым кличем. Потом они поменялись: теперь Годжо возводил стену, а Гето хладнокровно сносил её волна за волной. Потом Гето поскользнулся на мокрой гальке и рухнул в воду, утянув Годжо за собой, и они оба оказались в ледяной воде, мокрые насквозь, дрожащие от холода и адреналина. Гето зачерпнул горсть мокрого песка и швырнул ему в лицо. Годжо заорал, отплёвываясь, и они снова покатились по пляжу — два мокрых, счастливых дурака на пустом берегу. Так продолжалось долго. Они не следили за временем. Закат догорел почти полностью, и небо стало глубокого серо-фиолетового цвета — того, который бывает только зимой, когда холод окрашивает сам воздух. Над водой зажглась первая звезда. Потом, запыхавшись, они остановились у самой кромки воды. Одежда прилипла к телу, волосы были мокрыми и спутанными. Они тяжело дышали, но не хотели уходить. Не хотели, чтобы это заканчивалось. Годжо вытянул руку, указывая на горизонт. Его лицо стало до смешного серьёзным — тем самым театральным выражением, которое он всегда использовал, когда собирался сказать что-то грандиозно глупое. — Гето, смотри! — он сделал паузу, набрал воздуха в грудь. — Там... СВОБОДА! Гето моргнул. Потом узнал цитату. «Атака титанов». Годжо тащил его пересмотреть это аниме снова вместе, и они спорили о морали концовки неделю — до хрипоты, до взаимных обвинений в непонимании авторского замысла. И вот теперь он стоял здесь, мокрый, дрожащий, в съехавшей набок повязке, и орал про свободу, как десятилетний мальчишка. Гето хотел сказать что-то саркастичное. Что-то про то, что это цитата не про море, а про стену. Что он путает контекст. Что он невыносим. Но вместо этого он посмотрел на горизонт. На серую воду, на полосу тумана, на... Что-то мигнуло вдали. Слабое, едва различимое свечение. — Там свет, — сказал он. — Где? Годжо прищурился, всмотрелся. Его лицо на мгновение стало сосредоточенным — тем самым, боевым, которое появлялось только на зачистках. А потом расслабилось. — Ага. Похоже на маяк. Не работает, наверное. Или просто старый. — Не работал бы — не светился, — заметил Гето. — Странно. — Брось, — Годжо опустил повязку, хлопнул его по плечу, а затем снова зачерпнул пригоршню ледяной воды и плеснул на Гето. Тот скривился, зажмурился, вода потекла по лицу за шиворот. Он медленно открыл глаза и посмотрел на Годжо долгим, очень спокойным взглядом. — Сатору. — Да. — Годжо попятился. — Подойди-ка сюда. — Гето поманил его пальцем и нежно улыбнулся. — Не-а. — Годжо ухмыльнулся и уже развернулся, чтобы снова побежать, но Гето схватил его за рукав быстрее, чем он успел сделать шаг. — О нет. — О да. И они снова носились по пляжу. На этот раз Гето победил — повалил Годжо на песок и сел сверху, прижимая его плечи к земле. Годжо извивался, хохотал, пытался сбросить его, но Гето держал крепко. — Сдавайся. — Никогда! — Тогда будешь лежать здесь, пока не замёрзнешь. — Ты ведь меня как-нибудь согреешь? — Годжо многозначительно расхохотался, и смех этот был совершенно бесстыдным. — Не рассчитывай на это. Но руки, прижимавшие плечи Годжо к песку, немного ослабили хватку. А потом и вовсе соскользнули вниз — к его ладоням. Переплели пальцы. Сжали. Они лежали на холодном песке, мокрые и запыхавшиеся, и смотрели друг на друга. Небо над ними стало совсем тёмным. Звёзд было много — больше, чем в городе, больше, чем они когда-либо видели. Они рассыпались по небу, как соль по чёрному столу, и некоторые были такими яркими, что, казалось, до них можно дотянуться рукой. Море шумело в нескольких шагах, и в этом шуме было что-то древнее, вечное, успокаивающее. Годжо, всё ещё тяжело дыша, вдруг замолчал и посмотрел на Гето — не насмешливо, не игриво. Просто смотрел. — Что? — спросил Гето. — Ничего. — Годжо не отводил взгляда. — Просто... мы здесь. Мы правда здесь. Вдвоём. — Он замолчал на секунду. — Я очень этого хотел. — Я тоже. — Нет, ты не понимаешь. — Годжо покачал головой, не отпуская его рук. — Я планировал. Я смотрел расписание поездов. Я узнавал, где снять жильё. И я думал: «Я хочу увезти его отсюда. Хотя бы на два дня. Показать ему что-то, кроме этой чёртовой Академии». Гето ничего не ответил. Он просто наклонился и поцеловал его. Медленно. Без спешки. Солёные губы, холодный нос, мокрые волосы, спадающие на лицо. Ветер прошёлся над ними, но им было всё равно. — Замёрз? — спросил Гето, отстраняясь. — Нет, — соврал Годжо. Его зубы стучали так, что слово развалилось на слоги. Гето фыркнул. Встал, отряхнул песок с одежды и протянул ему руку. — Пошли в дом. Согреешься. — У тебя есть идеи, как? — Может быть. Годжо ухмыльнулся и схватился за его ладонь. Гето рывком поднял его на ноги. Они пошли обратно к дому, оставляя на песке цепочку следов — один шире, другой уже, — которые ветер уже начинал заметать. Море всё так же билось о берег, размеренно и глухо. А потом Годжо вдруг поднял голову к небу и снова заорал — просто так, в пустоту, в звёзды, в бесконечность: — СВО-БО-ДА!

***

Они растопили камин. Дрова нашлись в сарае за домом — старые, сухие, пахнущие солью и временем. Гето разжёг огонь с первой спички. Пламя занялось жадно, затрещало, и по комнате поплыло тепло — сначала робкое, потом уверенное, как будто дом сам был рад, что его наконец-то разбудили. Годжо сидел на полу, закутавшись в одеяло, и смотрел на огонь. Его волосы всё ещё были влажными после пляжа, и в свете пламени они казались почти золотыми. — Ты как бойскаут, — сказал он. — Разжигаешь костры, завариваешь чай, ориентируешься по мху. — Я был в колонии. Там либо учишься полезным вещам, либо не выживаешь. Годжо швырнул в Гето подушкой. Та попала точно в плечо — мягкий, беззвучный удар. — Ты... — Что? — Годжо уже держал вторую подушку наготове. — Ты объявляешь войну? — Я объявляю войну. Через пять минут комната была похожа на поле боя. Подушки летали, Гето блокировал удары с техникой, достойной кэндо, — одна рука в защите, другая ждёт момента для контратаки. Годжо атаковал с флангов, наскакивал, отпрыгивал, хохотал, теряя равновесие. В какой-то момент они рухнули на кровать, запыхавшись и смеясь, и кровать жалобно скрипнула под их общим весом. — Ничья, — сказал Годжо. — Я выиграл. — У тебя подушка была больше. — Это называется «тактическое преимущество» Сатору. Годжо перекатился на бок, глядя на него. — Тебе весело? — Что? — Просто... тебе весело? Сейчас. Здесь. Гето задумался. Не над ответом — над тем, что вопрос вообще прозвучал. — Да, — сказал он. — Мне весело. Годжо улыбнулся. — Тогда миссия выполнена. Чай они делали вместе. Точнее, Гето делал, а Годжо сидел на столешнице и давал бесполезные советы — добавить корицу, не добавлять корицу, подержать чайник чуть дольше, разлить по кружкам прямо сейчас. Гето отмахивался от него полотенцем. Они взяли кружки и одеяло — одно на двоих — и вышли на маленький балкон. Было темно. По-настоящему темно — без городской засветки, без фонарей, только луна над водой и бесконечный шум прибоя. Где-то далеко, на краю горизонта, мерцал одинокий огонёк. Они сидели, прижавшись друг к другу, пили чай и молчали. Гето глянул на телефон. 00:00. Он полез в карман куртки. Движение было медленным, почти незаметным — Годжо заметил его только потому, что сидел слишком близко, плечом к плечу. Гето достал небольшой свёрток из тёмной ткани и протянул ему. — С днём рождения, Сатору. Годжо моргнул. Раз. Второй. Потом сам взглянул на телефон. 7 декабря. — Откуда ты?.. — начал он и осёкся, потому что ответ был очевиден. — Было бы позором не знать, когда день рождения твоего же парня. — Гето улыбнулся. Сатору взял свёрток в руки и развернул. Ткань соскользнула, и на ладони лёг камень — продолговатый, отшлифованный, глубокого серо-голубого оттенка с тонкими белыми прожилками, которые в лунном свете казались почти серебряными. Он был подвешен на простой кожаный шнурок — грубоватый, но крепкий. — Это агат, — сказал Гето. — Красивый. — Годжо вертел кулон в пальцах, и камень ловил свет луны. — Он не просто красивый. — Гето помолчал, подбирая слова. — Агат — это камень, который умеет впитывать. Не магия. Скорее... свойство. Говорят, он забирает плохие эмоции. Страх, тревогу, злость. Втягивает их в себя, как губка. И чем хуже человеку — тем темнее он становится. Годжо перестал вертеть кулон. Теперь он просто смотрел на него — на белые прожилки, на гладкую поверхность, на то, как камень лежал в его ладони. — Ты говорил, что мир для тебя слишком громкий. Что ты видишь слишком много. Что твои глаза не выключаются, даже когда ты спишь. — Гето говорил медленно, тщательно. — Я не могу это исправить. Я не могу сделать твой мир тише. Но когда всё станет невыносимо — просто подержи его. Он заберёт немного. Хотя бы самую малость. Хотя бы на минуту. Годжо смотрел на агат. Потом на Гето. Потом снова на камень. Его лицо было странным — не насмешливым, не шутливым. — Это лучший подарок, — сказал он тихо. — Спасибо тебе, Сугуру. Гето посмотрел на него. Он ожидал, что Сатору что-то пошутит — отведёт взгляд, скажет что-то дурацкое про «магический камушек» или про то, что теперь он обязан купить ответный подарок в два раза дороже. Но Годжо не шутил. Он широко улыбался и смотрел на агат так, как смотрят на что-то бесценное. — Пожалуйста, — сказал Гето. Годжо поднял голову. Их взгляды встретились. А потом он подался вперёд — мягко, без спешки, — и поцеловал его. Это был не долгий поцелуй и не требовательный. Просто прикосновение губ — тёплое, благодарное, полное того, что он не умел говорить вслух.

***

Они всё ещё сидели на балконе. Чай давно остыл, но кружки оставались в руках — просто чтобы держаться за что-то тёплое. Годжо что-то говорил. Что-то про завтрашний день. Про то, как они пойдут в то самое кафе с облупленной вывеской, и он закажет всё меню, а Гето будет сидеть и осуждать его за расточительство. Про то, что после можно будет забраться на холмы за посёлком — он видел их на карте, — и посмотреть на море сверху. — Может, даже научусь готовить, — сказал он. — Представляешь? Сатору Годжо у плиты. Гето не отвечал. Сначала Годжо не заметил. Он привык, что Гето иногда уходит в себя — это была часть его натуры, его вечная настороженность. Но пауза затянулась. А потом ещё немного. И ещё. — Сугуру? Гето смотрел на горизонт. Годжо проследил его взгляд. — Ты опять на этот маяк уставился. Что там такого? Гето не ответил. Его глаза были открыты, но взгляд — отсутствующий. Не пустой. Скорее — направленный внутрь. Как будто он слушал что-то, что находилось не снаружи, а в нём самом. Его пальцы, сжимавшие кружку, ослабли — медленно, почти незаметно, — и чайная гуща на дне дрогнула. Он не моргал. Его дыхание было ровным, но каким-то неглубоким, как у человека, который спит с открытыми глазами. — Эй. — Годжо тронул его за плечо. Сначала легко, потом сильнее. — Сугуру. Ты меня слышишь? Никакой реакции. Даже мускул не дрогнул. Годжо почувствовал, как внутри него поднимается холод. Тревога. Та самая, которая появлялась каждый раз, когда он понимал, что не контролирует ситуацию. — Сугуру, посмотри на меня. Он развернул его к себе — физически, за плечи. Гето поддался, как кукла.Он не смотрел на Годжо. Он смотрел сквозь него. А потом — медленно, как человек, выходящий из глубокого сна, — он заговорил. — Ты слышишь? Годжо замер. Голос Гето был чужим — не испуганным, не взволнованным. Зачарованным. Тихим. — Что? — Голоса. — Какие голоса? — Оттуда. — Гето кивнул в сторону моря. Движение было медленным, как в воде. Годжо всмотрелся в темноту. Никаких следов резонанса. Никаких аномалий. Никаких цветовых всполохов. Только старый маяк, мигающий вдалеке, и бесконечная чёрная вода. — Там ничего нет, — сказал он. — Я бы увидел. — Ты не слышишь, — повторил Гето. Годжо смотрел на него. Это не было похоже на импульсивность. Это не было похоже на ярость или боль. Это было что-то другое — состояние, близкое к трансу, когда человек не выбирает, а подчиняется. — Ладно, — сказал Годжо. Голос прозвучал спокойнее, чем он чувствовал.— Ладно. Но ты не пойдёшь один. Гето, казалось, не услышал его. Он уже встал — медленно, не отрывая взгляда от моря, — и направился к лестнице. Его кружка осталась на перилах, и холодный чай плеснулся через край, пролился на дерево тёмной лужицей. Он не заметил. Он ничего не замечал. Годжо пошёл следом. На пляже было холодно. Ветер усилился — теперь он рвал с моря, бросал в лицо колючую соль и мелкий песок. Волны били о берег с глухим, ритмичным рокотом, который в темноте казался не звуком, а дрожью земли под ногами. Луна спряталась за облаками, и мир стал чёрно-серым — только пена на гребнях волн светилась слабым, призрачным белым. Гето шёл к лодке — старой, рассохшейся, вытащенной на песок выше линии прибоя. Та самая, которую они видели днём возле дома. Рыбацкая посудина, на которой хозяин, наверное, выходил в море летом, когда вода была тёплой, а небо — ясным. Сейчас она выглядела как чей-то давно забытый гроб. — Ты серьёзно? — Годжо догнал его. — На этом? Ночью? Гето не ответил. Он упёрся руками в борт и начал толкать лодку к воде. Дерево заскрипело — сухо, жалобно, — и этот звук резанул по нервам. — Сугуру, послушай меня. — Годжо встал перед ним, загораживая путь. — Я не знаю, что с тобой происходит. Но давай хотя бы дождёмся рассвета. При свете дня мы увидим, что там. Если что-то увидим — поплывём. Но не сейчас. Гето поднял на него глаза. В лунном свете, который едва пробивался сквозь облака, его лицо казалось высеченным из камня. Не испуганным. Не злым. Просто — нездешним. — Я хочу туда поплыть, — сказал он медленно. Каждое слово было отдельным, как будто он вспоминал, как говорить. — Что? Что ты хочешь там найти?! — Я не знаю. — Гето отвёл взгляд. Он снова толкнул лодку. На этот раз сильнее. Днище заскрипело по песку, и ледяная вода лизнула его край. — Ты не обязан плыть со мной, — добавил он. — Если хочешь — жди здесь. До маяка минут двадцать. Я вернусь через час. Может, два. — Вернёшься? — Годжо схватил его за рукав. — Ты поплывёшь на дырявой лодке, в декабре, в темноте, на голос, который слышишь только ты. И ты говоришь «вернусь»? Гето выдернул руку. Не грубо, но твёрдо. — Я не прошу у тебя разрешения, Сатору. Я говорю: ты не обязан. Он перешагнул через борт. Лодка качнулась, зачерпнув немного воды. Годжо выругался — длинно, грязно, от души. — Ты самый упрямый, самый... — он не закончил. Рванул ворот куртки и шагнул в воду, хватая лодку за борт. Ледяная вода обожгла ноги, но он даже не поморщился. — Подвинься. Но если мы перевернёмся, я хочу хотя бы успеть сказать тебе, что ты идиот. Годжо запрыгнул в лодку, и она опасно качнулась. Гето уже взялся за весло. Его лицо ничего не выражало. Только глаза — широко открытые, не мигающие — смотрели на маяк, который мигал где-то впереди. Они начали грести. Берег позади становился всё меньше, съёживаясь в тёмную полоску, а потом и вовсе исчез в ночи. Море было неспокойным. Не шторм — до шторма было далеко. Но волны шли неровные, косые, без ритма и направления, как будто вода сама не знала, в какую сторону ей течь. Луна то выглядывала из-за туч, заливая всё мертвенно-бледным светом, то пряталась обратно, и тогда мир становился чёрным — только пена на гребнях светилась сама по себе, слабо, как дыхание на морозе. Лодка скрипела на каждой волне. Старое дерево терлось о старое дерево, и этот звук был тоскливым, почти жалобным — как будто посудина тоже не хотела быть здесь, в ночном декабрьском море, в холоде и темноте. Холодные брызги летели через борт, оседали на одежде, на лицах, на волосах. Годжо грёб молча, сжав зубы. Каждое движение вёсел отдавалось в плечах тупой болью, но он не останавливался. Он не смотрел на Гето — он смотрел на маяк, который мерцал впереди. Что-то с ним было не так. Свет то вспыхивал ярче, то почти угасал, и ритм был неровным, как сбитое сердце. И он не становился ближе. Или становился, но слишком медленно. Слишком неравномерно. Как будто само расстояние играло с ними злую шутку. — Мы гребём уже десять минут, — процедил Годжо сквозь зубы. Гето не ответил. Его взгляд был прикован к горизонту. Спина прямая, руки на вёслах — он грёб механически, без усилия и без усталости, как машина. Но глаза — глаза были не здесь. Годжо перехватил весло поудобнее. Пальцы замёрзли, но он не чувствовал холода. Он чувствовал только, как внутри закипает раздражение — не на Гето, нет. На себя. На эту ситуацию. На этот чёртов маяк, который портил всё. «Мы должны были сидеть на балконе. Мы должны были пить чай. Он должен был спать, а не... это». — Сугуру. — Я слышу, — сказал Гето. Голос был тихим, почти шёпотом. — Но я не могу разобрать слов. — Это вода. Или ветер. Или... — Это не ветер. Годжо выругался — коротко, сквозь зубы. Волна ударила в борт, и лодка накренилась. Он вцепился в весло, балансируя, чувствуя, как холодная вода хлещет через край и заливает ботинки. — Твою мать! Сугуру, держись! Но Гето не отреагировал. Он сидел, глядя вперёд, и когда следующая волна ударила сильнее, он качнулся вместе с лодкой, не сделав попытки удержаться. Как будто его тело было здесь, а всё остальное — где-то ещё. Годжо бросил весло и схватил его за плечо — в тот самый момент, когда лодка снова накренилась, на этот раз опасно, почти зачёрпывая воду. Холод обжёг щиколотки. — ОЧНИСЬ! — он встряхнул его. Руки дрожали не от холода. — Ты упадёшь за борт! Ты понимаешь, что вода — ледяная?! Пять минут — и всё! Гето моргнул. Медленно, как сова. Впервые за долгое время его взгляд сфокусировался на Годжо — не на маяке, не на горизонте, а на нём. — Я... — Ты в трансе, идиот! — Годжо держал его за плечи и не отпускал. Пальцы впивались в мокрую ткань куртки. — Посмотри на меня! Посмотри! Гето посмотрел. И в его глазах мелькнуло что-то — тень узнавания, тень страха. Новая волна. Лодка закрутилась. Годжо выругался, хватаясь за весло и пытаясь выровнять курс. Маяк дёрнулся впереди — стал ближе, потом дальше, потом снова ближе. Как будто кто-то играл с расстоянием, как с резинкой. — Этого не может быть, — прошептал Годжо. — ... это бред. Этого не может быть. Весло врезалось в воду, подняло тучу брызг. Он грёб и матерился — длинно, монотонно, почти ритмично, как молятся. «Блядь. Блядь. Блядь». Каждое слово — гребок. Каждый гребок — шаг ближе к этому проклятому маяку. Гето молча сидел напротив. Его лицо было бледным в лунном свете. Он не грёб. Он смотрел вперёд. Но теперь — по крайней мере — он держался за борт. Годжо переставал материться, только чтобы вдохнуть. Воздух был ледяным. Вода была ледяной. Вёсла были ледяными. Но он грёб. Потому что если он остановится — что тогда? Сугуру сам схватится за весло и поплывёт один? «Ну уж нет. Я тебя одного не оставлю». Маяк приближался. Теперь он был виден отчётливо — старая каменная башня, тёмная, с одиноким огнём на вершине. Огонь не вращался. Просто горел — немигающий, ровный, как глаз, который смотрит и ждёт. Гето вдруг пошевелился. Не глядя на Годжо, он взял второе весло. Движение было отрешённым, но целенаправленным. Гребок. Ещё гребок. Они синхронизировались без слов — как на тренировках, как в бою, как всегда. Лодка пошла ровнее. Годжо ничего не сказал. Только выдохнул — длинно, с присвистом. И продолжил грести. Впереди, на острове, маяк мигнул и погас на секунду. А потом зажёгся снова — ярче, чем прежде. Лодка дёрнулась и с хрустом врезалась в гальку. Берег.

***

Они вывалились на берег, и мир сразу стал глухим. Годжо упёрся ладонями в мокрую гальку. Камни врезались в кожу — острые, ледяные, облепленные чем-то склизким. Он не мог сказать, водоросли это или что-то хуже. С волос стекала вода, ледяными дорожками заползала за воротник, пробиралась вдоль позвоночника. Мышцы сводило от холода. Лодка где-то позади скребла днищем по камням — звук был тонкий, жалобный, как ноготь по стеклу. Годжо зашпортался за камень. Камень подвернулся под ногу — острый, торчащий из гальки как сломанный зуб. Всего секунда. Он опустил взгляд, чтобы перешагнуть. А когда поднял глаза — Гето исчез. — Сугуру? — Годжо поднялся. Колени дрожали. Туман. Он возник не с моря — он выдохнул из земли, из камней, из воздуха. Густой, влажный, неестественно белый. Он облепил Годжо за секунду, как саван. Звуки умерли сразу — ни шороха гальки, ни плеска волн, ни дыхания. Только тишина. Такая глубокая, что в ней слышен был только собственный пульс — слишком быстрый, слишком громкий. Годжо сорвал повязку с глаз. Резким движением, не чувствуя, как ткань обжигает кожу. Ничего. Туман был пуст. Не просто визуальной пеленой — это была стена эмоциональной статики, белый шум, в котором тонули все сигналы. Ни резонанса. Ни следа. Ни жизни. — СУГУРУ! Крик ушёл в туман и не вернулся. Даже эха не было. Как будто мир за пределами этой белой клетки перестал существовать. Годжо закружился на месте, и каждый поворот был как в вязком сиропе — воздух сопротивлялся, туман цеплялся за одежду, за волосы, за горло. А потом из тумана вышел человек. Масамичи Яга. Стоял в нескольких шагах, скрестив руки на груди. Его фигура была чёткой, неестественно резкой в размытом мире тумана. — Сатору, — сказал он. Голос звучал как всегда — низкий, требовательный, без тени теплоты. Но здесь, в тумане, он резонировал иначе. Как будто исходил не от человека, а отовсюду сразу. — Ты опять ослушался приказа. Годжо моргнул. Вода всё ещё текла по его лицу, и он не мог понять, слёзы это или море. — Яга-сенсей? Что вы здесь... — Ты не уберёг их, Сатору. Я ведь говорил тебе бежать. Годжо отступил на шаг. Галька под ногами сменилась чем-то мягким — то ли песком, то ли пеплом. Он не смотрел вниз. — Я не... — Это слабость, — отрезал Яга. Его голос стал жёстче, как лезвие, которое не режет, а давит. — Ты стал рассчитывать на эмоции. Ты стал нестабилен. Ты стал опасен. Каждое слово било под дых. Годжо отступил ещё на шаг. Воздух стал гуще, холоднее, он застревал в горле. — Я... я не... — А что ты можешь ему дать? — Яга шагнул вперёд. Его тень нависла над Годжо, хотя он был ниже ростом. — Силу, которую не можешь контролировать? Опасность, которую ты сам собой представляешь? Ты — бомба, Сатору. И однажды ты убьёшь ... . Не враги. Не система. Ты. Годжо хотел закричать, что это неправда, но голос умер где-то в груди. Вместо слов вышел только хрип — тихий, влажный, жалкий. — Я хотел сделать из тебя защитника, — голос Яги стал тише, и от этого страшнее. — Я верил в тебя. А ты стал угрозой для своих же. Ты — моё самое большое разочарование. В груди что-то оборвалось. Годжо попытался вдохнуть — и не смог. Яга смотрел на него ещё секунду, и в этом взгляде не было ни гнева, ни жалости. Только пустота. Потом он развернулся и исчез в тумане, и туман стал ещё холоднее. — Привет, Сатору. Годжо резко обернулся. Воздух взвизгнул в ушах — или это был его собственный вдох. Шоко Иейри стояла за его спиной. В своём просторном свитере, поверх которого был небрежно накинут медицинский халат. В пальцах — сигарета, и её дым смешивался с туманом, но не исчезал, а стелился вниз, к её ногам, как живой. Волосы распущены. Взгляд спокоен. — Шоко?.. — голос Годжо был чужим. Охрипшим. — Ты паршиво выглядишь. Он не ответил. Она затянулась, и огонёк сигареты на секунду осветил её лицо — уставшее, постаревшее на десять лет за одну эту секунду. — Что происходит? Это... — Это то, что ты заслужил, — сказала она ровно. В её голосе не было злости. Только бесконечная, вселенская усталость. — Я устала лечить. Я устала смотреть, как вы умираете. Ты не спрашивал, каково мне. Ты никогда не спрашивал. Почему ты не спрашивал? Каждый вопрос был как гвоздь, забиваемый в грудную клетку. Годжо открыл рот — и закрыл. Ему нечего было сказать. Шоко бросила сигарету на землю. Та упала в туман и погасла без звука. Она растоптала её — медленно, ритуально. — Я всегда поддерживала тебя. Но сейчас... я не знаю, смогу ли я смотреть на то, во что ты превращаешься. — Иейри... — Ты разбиваешь мне сердце, Сатору. Она развернулась и ушла в туман. Годжо остался один. В горле стоял ком, твёрдый как галька под ногами. — Годжо? Что... что происходит? Где мы? Он обернулся, уже зная, что увидит что-то ужасное. Юта Оккоцу стоял перед ним. Его форма была разорвана на плече — ткань висела лоскутами, и сквозь прореху виднелась бледная кожа с синими прожилками холода. На лице застыло выражение страха — того самого, детского, незащищённого, которое Годжо видел у него в первые дни после приезда в академию. — Юта. — Годжо шагнул к нему, и каждый шаг давался с трудом, как будто галька под ногами превратилась в болото. — Ты как здесь оказался? Ты должен быть в Академии. — Я не знаю. Я был в своей комнате, а потом... — Он осёкся. Его глаза расширились, и в них плеснулся ужас — такой чистый, такой искренний, что Годжо почувствовал его как удар. — Ты же обещал, что я не причиню никому вреда. — Что? — Ты сделал меня оружием. Ты использовал меня. — Юта смотрел на него с ужасом и обвинением, и в этом взгляде не было ни капли сомнения. Он верил в то, что говорил. Он знал это. Годжо замер. Воздух вокруг стал ледяным, и каждый вдох обжигал лёгкие. — Юта, послушай... — Я верил тебе. — Его плечи опустились. Голос стал тихим.— Я думал, ты другой. Он отвернулся и пошёл в туман . Его фигура таяла в белой мгле, и Годжо рванулся за ним, преодолевая сопротивление воздуха, которое стало почти твёрдым. — Юта! СТОЙ! Но мальчик исчез. Туман сомкнулся за ним, как вода. — Да что, мать вашу, происходит?! — крикнул Годжо. Крик вышел сдавленным. Воздух был слишком плотным. Тишина сомкнулась обратно, как крышка гроба. Он стоял один. Дыхание сбивалось, каждый вдох — как через мокрую ткань. Холод пробирал до костей, но внутри всё горело — стыд, страх, ярость, беспомощность. — Сатору. Он замер. Этот голос. Он не слышал его много лет — уже двенадцать, если быть точным. С того самого дня, когда … — Сатору. Он медленно обернулся. Перед ним стояли двое. Мужчина и женщина. У мужчины были светлые волосы, как у него, и уставшие глаза. У женщины — тёмные волосы, собранные в простой узел, и руки, сложенные на груди. Её пальцы были тонкими, и он вдруг вспомнил, как эти пальцы когда-то поправляли ему воротник перед школой. Мама. Отец. — Нет, — прошептал он. — Нет, нет, нет... — Ты вырос, — сказала мать. Её голос был мягким, почти ласковым, и от этого становилось ещё больнее. — Ты стал таким... большим. Мы слышали о тебе. Сильнейший. — Зачем вы здесь? — Его голос сорвался, и он не узнал его. — Зачем вы...отдали меня? Он услышал собственный смех — сухой, страшный, как кашель умирающего. Он не хотел смеяться. Это вырвалось само. — Мы хотели как лучше, — сказала мать. — Мы думали, Академия поможет тебе. Научит. — Вы ни разу не написали. — Его голос стал тихим. Опасным. Как лёд, который вот-вот треснет. — Ни одного письма. Ни одного звонка. За двенадцать лет. Отец опустил глаза. — Мы думали, так будет легче. — Кому?! — Годжо закричал, и крик этот разорвал туман на секунду, но туман сомкнулся обратно, равнодушный. — Кому легче?! Вам?! Мне?! Я ждал! Я каждый день ждал, что вы придёте! Что вы хотя бы позвоните! Мне было восемь! ВОСЕМЬ! Мать всхлипнула. — Прости нас. — Мы знаем, что ты нас ненавидишь, — сказал отец тихо. Его голос дрожал, но он не отводил глаз. — И ты прав. Они стояли перед ним — два обычных человека, которые когда-то были всем его миром. — Ты стал сильным, — сказала мать. — Сильнее всех. — Я не хотел быть сильным. — Его голос упал до шёпота, и он замотал головой, закрыл уши руками, пытаясь заглушить, пытаясь спрятаться. — Я хотел... чтобы вы меня любили. Тишина. Даже туман, казалось, замер. Годжо стоял, уткнувшись глазами в землю, и его плечи дрожали. Когда он поднял голову, перед ним стоял он. Сугуру. Босиком. Мокрая одежда прилипла к телу, обрисовывая каждую кость. Волосы распущены, спутаны, и в них запутались кусочки чего-то тёмного — не то грязь, не то запёкшаяся кровь. И его правая рука... Её не было. Вся рука — от плеча. Пустой рукав свисал, мокрый, тяжёлый, и с него срывались тёмные капли. Они падали на камни, и каждая капля разбивалась о гальку с тихим, влажным звуком. Лицо Гето было бледным, почти белым, как мрамор. Но спокойным. Он смотрел на Годжо — без боли, без обвинения. — Сатору, — сказал он. Его голос был таким нежным, что Годжо передёрнуло. Он никогда не слышал от Гето такого тона. — Ты опоздал. Годжо не мог дышать. Воздух стал стеклом. — Сугуру... твоя рука... Гето опустил взгляд на пустой рукав. Посмотрел на него почти рассеянно, как на что-то неважное. — А, это. — Он пожал левым плечом, склонил голову, улыбаясь. Улыбка была мягкой, тихой. — Разве ты не помнишь? — Что... — Твоя взяла. — Он улыбнулся шире, и в этой улыбке было что-то почти безумное — не агрессивное, а освобождённое. — Ты был прав. Это того не стоило. — Нет. — Годжо замотал головой, и каждое движение отдавалось болью в шее, в груди, в пальцах. Гето шагнул вперёд. Кровь — настоящая, тёмная, густая — капала на камни, и каждый удар капли был как тиканье часов. Как отсчёт. Как приговор. Гето сделал ещё один шаг. Теперь они стояли лицом к лицу. Годжо чувствовал холод, исходящий от него. Он видел каждую ресницу, каждую каплю влаги на бледной коже. — Я не виню тебя. Он поднял левую руку и коснулся щеки Годжо. Пальцы были ледяными, но не такими как у его Сугуру. Годжо стоял, парализованный. Он видел кровь. Спокойное лицо Гето. И внутри него что-то разрывалось — не гнев, не страх, а что-то глубже. Отчаяние. Потеря. — Прости меня, — прошептал Гето. Он встал на цыпочки и поцеловал его в лоб. Холодными. Мёртвыми. Губами. — САТОРУ! Голос прорвался сквозь толщу воды, сквозь вату, сквозь всё, что душило его секунду назад. Он выдернул его из темноты, как выдёргивают из петли — грубо, резко, без предупреждения. Годжо открыл глаза. Мир возвращался рывками. Сначала — холод. Настоящий, физический: галька впивалась в колени острыми гранями, ветер резал мокрую одежду, соль на губах. Потом — свет. Маяк горел над ними, и его луч был уже не мёртвым, не неподвижным — он вращался, медленно, как просыпающееся сердце. Потом — лицо. Гето стоял перед ним на коленях. Живой. Его правая рука сжимала плечо Годжо — крепко, почти до боли, и эта боль была самой прекрасной вещью, которую он когда-либо чувствовал. Левая рука лежала на его щеке. Тёплая. Настоящая. Пальцы дрожали — едва заметно, но Годжо чувствовал эту дрожь кожей. — Сатору! Ты меня слышишь?! Лицо Гето было испуганным. Годжо смотрел на него и не мог заговорить. Его взгляд метался: правая рука — целая, от плеча до пальцев, никакой крови, никакой порваной одежды. Левая — тёплая, живая, прижатая к его щеке. Плечи. Шея. Лицо. Живой. Живой. Он схватил его за запястье и сжал — сильно, до побелевших костяшек. Пульс бился под пальцами. Ровный, сильный, настоящий. — Ты... живой, — выдохнул он. Голос был чужим. Охрипшим. Как будто он кричал несколько часов подряд. — Конечно, живой, — сказал Гето медленно и отчётливо, как говорят с человеком, который только что вынырнул из глубины. — Что ты... Он не договорил. Годжо рванул его на себя — крепко, до хруста в рёбрах, до боли в суставах. Прижался лицом к его плечу и замер. Он чувствовал, как бьётся сердце Гето — или, может быть, это его собственное колотилось так громко, что заглушало всё остальное. Он чувствовал запах — соль, холод, мокрая ткань, и под всем этим — что-то знакомое, что-то, что пахло как Сугуру. Он чувствовал его руки — обе, целые, живые, — которые обняли его в ответ. Молча. Без вопросов. — Просто... дай мне минуту. Годжо дышал. Вдох — живой. Выдох — живой. Пульс под пальцами — живой. Постепенно его плечи перестали дрожать. Постепенно мир перестал вращаться. Постепенно холод отступил, сменившись чем-то другим — изнеможением, опустошением, почти покоем. А потом он поднял глаза. За спиной Сугуру кто-то стоял. В тени маяка, в нескольких шагах позади — фигура. Неподвижная. Свет падал так, что лицо оставалось в полной темноте, и видны были только очертания: узкие плечи, короткие волосы, прямая осанка. Годжо дёрнулся. Это было не осознанное действие — рефлекс. Животный, мгновенный, выжженный в позвоночнике часами тренировок и годами потерь. Он толкнул Гето себе за спину — не грубо, но быстро, — и встал, заслоняя его собой. Ноги ещё дрожали. Колени ныли. Но тело двигалось само, быстрее мысли, быстрее страха. Он закрыл Сугуру от незнакомца — не зная, кто это, не зная, опасно ли это, — потому что секунду назад он видел его мёртвым. — Сатору. Голос Гето прозвучал у самого уха — спокойный, мягкий. А потом Годжо почувствовал прикосновение к своим волосам. Пальцы прошлись по затылку — медленно, невесомо, так, как успокаивают перепуганное животное. — Всё хорошо, Сатору, — сказал Гето. — Мне нужно тебя кое с кем познакомить. Он не сразу опустил руку. Дал себе секунду — убедиться, что Годжо не сорвётся с места. А потом кивнул в сторону тени. Девочка вышла из темноты. Сначала — шаг. Осторожный, но не робкий. Потом — лицо, поймавшее свет маяка. Волосы —короткие, с лиловым отблеском, который вспыхивал в свете маяка чем-то рыжеватым, почти огненным. Карие глаза смотрели прямо, не мигая. Длинные ресницы отбрасывали тени на щёки. Тонкие брови были сведены — не от страха, а от решительности которую познают слижком рано. Она не улыбалась. Она смотрела на Годжо так, как смотрят на препятствие — оценивающе, холодно, без враждебности, но и без теплоты. Гето выдохнул. Это был долгий, тяжёлый выдох — как будто он держал воздух в лёгких много часов и наконец позволил себе отпустить. — Сатору, — сказал он, и его голос дрогнул. Всего на секунду. — Я нашёл её. Я нашёл свою кузину. Годжо переводил взгляд с него на девочку и обратно. В голове шумело. Слишком много всего — туман, мёртвые тени, кровь на камнях, и теперь это. Ребёнок. На маяке. Посреди моря. В декабре. Девочка подошла ближе. Остановилась в шаге от них — ровно на том расстоянии, которое оставляют незнакомцам. Расправила плечи. Подняла подбородок. И заговорила — голосом, который не просил, не извинялся, не боялся. — Меня зовут Нобара Кугисаки. И нам нужно поговорить.