Академия Нулевого Резонанса

Маяк молчал. Свет на вершине всё ещё горел, но теперь он был ровным, спокойным — не зовущим, не угрожающим. Просто свет. Внутри, у подножия башни, старые деревянные стены защищали от ветра, и керосиновая лампа, которую Нобара зажгла сразу, как вошла, отбрасывала на пол дрожащие жёлтые круги. Гето сидел на перевёрнутом ящике, подавшись вперёд. Локти на коленях, пальцы сплетены в замок. Он не сводил глаз с девочки. Годжо стоял у двери, прислонившись плечом к косяку, скрестив руки на груди. Лицо бледное, под глазами тени, губы сжаты плотнее обычного. Он держался — но было видно, чего ему это стоило. Нобара сидела напротив. Спина прямая, как струна. Карие глаза смотрели прямо, не мигая. Она не куталась в одежду, хотя холод пробирал до костей. Просто сидела и сжимала в руках медальон — маленький, тёмного металла, с тем же символом, что был на броши. — В тот вечер мама вернулась поздно. — Её голос звучал ровно, но в нём был вызов. Она смотрела прямо на Годжо. — Бледная, дрожала вся. Сказала, что нас нашли. Рассказала, что видела сына Годжо. Годжо замялся, отлепился от косяка. — Это ты о том случае, когда на неё напало проклятие? Мы хотели помочь. Стерли па... — Нет. — Нобара оборвала его резко, почти грубо. — Она вам подыграла. Она тоже курcap, как и я. Мы просто не связывались с проклятиями. Прятались. И мама, как ты уже мог догадаться, поставила незаметный барьер, чтобы вы не тронули воспоминания. Она была умнее вас, придурков. — Эй, — отозвался Годжо. — Не надо тут обзываться. — Даже не притворяйся. — Её голос стал жёстче. — Я знаю, что твоя семья убила мою. Из-за этого мама всю жизнь пряталась. Будь я старше — разорвала бы тебя на месте. Годжо попятился на полшага и глубоко вздохнул. — Нобара, — тихо сказал Гето. — Он ни при чём. Он не знал. — Как ты можешь быть в этом уверен? — она перевела взгляд на кузена. — Он всем своим видом кричит «не доверяй мне». Ещё и в этой карнавальной маске. — Яблоня от яблони, — скривился Годжо. — Что ты там сказал? — Нобара повысила голос. — Успокойтесь. Оба. — Гето поднял руку, и что-то в его тоне заставило обоих замолчать. — Нобара, продолжай. Я за него ручаюсь. Нобара выдержала паузу, сверля Годжо взглядом. Потом выдохнула и перевела взгляд на Гето. — Когда мама зашла в дом, она велела мне собираться. Я такой её ещё не видела — она была напугана до смерти. — Голос стал тише, но не слабее. — Она много рассказывала мне о тебе. Дала твой адрес. Сказала: «Найди Сугуру Гето. Он — твоя кровь. Он защитит тебя». И отдала медальон. — А брошь? — спросил Гето. — Оставила в квартире. Как знак. Если кто-то из наших придёт — узнают. — А твоя мать? — Гето подался вперёд. — Где она сейчас? Нобара опустила глаза. Пальцы крепче сжали медальон. — В тот вечер она спрятала меня в сарае около дома, а сама вернулась в квартиру — уничтожить следы. Сказала, что догонит. — Пауза. — Не догнала. Я ждала до рассвета. Потом пошла в квартиру. Там было пусто. Мама стёрла все следы — использовала технику, чтобы по ним меня не нашли. Но её самой уже не было. — Поэтому я ничего не почувствовал, — тихо сказал Годжо. — Когда мы зашли туда. — Да наверное. — Нобара подняла на него глаза. — Это она сделала. Но саму квартиру точно не она вычистила. Её забрали. Я это чувствовую. Я увидела только брошь в углу, спрятала её ещё надёжнее и ушла. — Что было потом? — спросил Гето. — Я поехала по адресу. Добралась до твоего дома. Думала — может, мама уже там. Или ты. Но никого не было. Я жила в подвале почти два месяца. Нашла старые бумаги об Годжо и Академию. Гето напрягся. — Что именно ты нашла? Нобара посмотрела на него, потом на Годжо. — Записи. Не полные, обрывки. Я взяла их с собой. — Она открыла рюкзак и достала смятые листы бумаги. Гето пробежался по ним взглядом. С каждой секундой его лицо становилось мрачнее. — По тому, что там написано, в вашей Академии проводят эксперименты. Создают искусственных проклятий. И им для этого нужна была наша семья. Для чего конкретно — не знаю. Годжо оттолкнулся от косяка. — Искусственных? Зачем? — Там было слово «образцы». И номера. Мама говорила мне про то же самое — только меньше. Видимо боялась, что я буду знать слишком много. Годжо переглянулся с Гето. — То проклятие, которое мы встретили в лесу, — медленно произнёс Гето. — Образец 03. — И...где же их создают? И главное — зачем? Чтобы мы потом их убили? В этом нет смысла, — сказал Годжо. — Не знаю. — Нобара покачала головой. — Я просто хочу верить, что мама в безопасности. Надеюсь, она жива. И мне нужно её найти. Гето молчал. Лицо каменное, но пальцы, сжимавшие колени, побелели от напряжения. Годжо первым нарушил молчание. — Надо возвращаться в Академию. Нобара вскинула голову. — Нет. — Послушай. — Годжо присел перед ней на корточки, чтобы их глаза оказались на одном уровне. — Я понимаю. Правда, понимаю. Но ты не можешь оставаться здесь. Это не выход. — Я справлюсь. — Знаю. — Его голос стал мягче. — Ты сильная. Но тебе нужен как минимум опекун. Еда, тепло, безопасность. Мы не можем просто оставить тебя здесь. — Вы не можете отвезти меня в Академию! — её голос дрогнул. — Мама сказала... — Твоя мама была права, — перебил Гето. — Но мы не бросим тебя. Мы спрячем тебя. Есть люди, которым можно доверять. Другим мы расскажем только то, что нужно. От остальных скроем. Нобара смотрела на него. — Ты веришь им? — Я обещаю тебе: если что-то пойдёт не так — мы уйдём. Но сейчас нам нужна информация. И нам нужно быть внутри, чтобы её получить. — Сугуру прав, — добавил Годжо. — Мы вернёмся, сделаем вид, что ничего не знаем, и попробуем выяснить, что от нас скрывают. Там есть много хороших людей. Я должен, — он запнулся, — их тоже предупредить. А ты пока будешь в безопасности. Мы что-нибудь придумаем. Нобара молчала. Её лицо было серьёзным, почти взрослым. Она посмотрела на Годжо, потом на Гето. — Вы обещаете? — Обещаю, — сказал Гето. — Я тоже, — кивнул Годжо, возвращая на лицо уже знакомую улыбку. — Если кто-то попробует тронуть тебя — будет иметь дело со мной. Нобара перевела взгляд с одного на другого и медленно выдохнула. Потом вдруг усмехнулась — по-детски, но с хитринкой. Годжо заметил эту перемену и прищурился. — А, кстати, — сказал он, скрещивая руки на груди и глядя на неё с любопытством, смешанным с лёгкой обидой. — Что это вообще было? Ну, видения? Это ты их устроила? И как Гето понял, что нужно прийти сюда? Нобара подняла на него глаза, и в них мелькнуло что-то среднее между гордостью и вызовом. — Эм... да. Я, — она выпрямилась ещё больше, хотя казалось, что дальше некуда. — Это моя техника резонанса. Мама называла её «Зеркало». Я научилась показывать проклятиям их собственный страх, чтобы они от меня отстали. А когда активировала маяк, он усилил сигнал. Сугуру не видел их потому что он семья, а ты — она ткнула пальцем в Годжо, — просто попал под раздачу. Извини. — «Попал под раздачу», — повторил Годжо с кривой улыбкой. — Я чуть не умер от страха а ты говоришь «извини»? — Ну, ты жив. И, судя по тому, что я видела, тебе есть над чем подумать. — Она невинно похлопала ресницами. Гето невольно фыркнул. Годжо перевёл на него предательский взгляд. — Ты смеёшься? Серьёзно? Твоя кузина пытала меня ментально, а ты смеёшься? — Она защищалась, — спокойно ответил Гето. — И, судя по всему, довольно эффективно. — Вот именно! — Нобара гордо задрала подбородок. — Мама говорила, что я схватываю всё на лету. Проклятия обходят меня стороной. Я показываю им такое, что они забывают, зачем пришли. — А маяк? — спросил Годжо, решив, что обижаться бессмысленно. — Откуда ты вообще про него узнала? — Мама расказывала. Как клан строил такие станции по всей Японии. Они работали как зов крови: если у тебя есть медальон и ты знаешь, как активировать механизм, сигнал уходит всем, в ком течёт кровь Минамото. Я добралась сюда, вставила медальон — и несколько дней ждала. — Она помолчала, а потом вдруг нахмурилась, глядя на них по очереди. — Но вы, конечно, не самые умные, да? — Что? — Годжо выпрямился. — Не нужно было плыть морем. Есть специальный подземный проход с берега. Я по нему ходила. Вы что, не видели? Он прямо под старым причалом. Годжо медленно повернулся к Гето. — Сугуру. Гений. Как можно было не подумать об этом? Как ты не учуял, куда идти? — Я не учуиваю подземные ходы, Сатору. И я думал, что ты видишь всё насквозь, но подземный ход ты пропустил. — Я был занят! Я вытаскивал тебя из транса, если ты забыл! Нобара смотрела на них, и её губы дёргались в улыбке. Она не смеялась — но явно наслаждалась зрелищем. — Ладно, — сказала она наконец. — Если бы вы нашли ход, то не попали бы под мою технику. А так — я хоть посмотрела, чего боится сын Годжо. — Она наклонила голову. — Это было... познавательно. Годжо закатил глаза. — Мне кажется, или меня только что унизил двенадцатилетний ребёнок? — Тринадцатый год вообще-то, — поправила Нобара. Гето тихо рассмеялся — коротко, почти беззвучно, но Годжо услышал. Он повернулся к нему, и на секунду их взгляды встретились. В этом взгляде было всё: облегчение, что Нобара жива, страх за будущее и тёплая искра — они были вместе, они справятся. — Ладно, пошли назад, — сказал Годжо, возвращаясь к серьёзному тону. — Надо выбираться. — И куда мы таким составом? — хмыкнула Нобара. — У нас есть ещё целый день и ночь перед тем, как вернуться в Академию. Мы сняли домик возле моря, чтобы... — Чтоооо? — Нобара расплылась в улыбке, и в этой улыбке было что-то среднее между восторгом и издёвкой. — Еееей, вы что, встречаетесь?! А мой кузен не так-то прост из себя, как я вижу! — Она выглядела восхищённой и засмеялась. Гето засмущался. По-настоящему — отвёл взгляд, кашлянул. — Ну не говори «да»? Представь, какого парня ухватил! — парировал Годжо, и они с Нобарой залились смехом. Гето только покосился на них и вышел на улицу. — Ладно, я покажу куда нужно идти. — Нобара встала и закинула рюкзак на плечо. Потом замялась, глядя на Годжо. — Ты правда не знал? Про свою семью? Про то, что они сделали? Годжо встретил её взгляд. — Нет. Не знал. Но я узнаю зачем. Нобара кивнула. Что-то в её лице смягчилось. — Тогда пошли. Она направилась к выходу из маяка, и Гето двинулся за ней. Годжо задержался на секунду, глядя им вслед: девочка с гордо поднятой головой и человек, который только что нашёл свою семью и уже готов был за неё умереть. «Ну вот, — подумал он. — Теперь нас трое».

***

Проход начинался под старым причалом — узкая щель между камнями, которую Нобара отыскала среди обледенелых досок. С первого взгляда и не скажешь, что там можно пройти: тьма, сырость, запах моря и чего-то затхлого. — Серьёзно? — Годжо заглянул внутрь. — Ты сюда полезла? Одна? — У меня выбора не было, — пожала плечами Нобара. — А ты что, боишься? — Пф, насмешила. Я вообще-то сильнейший. — Ой, ну конечно. — Она первой шагнула в темноту. Гето молча двинулся за ней. Годжо вздохнул и полез следом. Внутри было тесно. Стены давили с обеих сторон, потолок нависал так низко, что Годжо то и дело задевал его макушкой. Пахло землёй, солью и временем. Под ногами хрустели камни, где-то капала вода. Идти приходилось боком, иногда — почти ползком. Проход то расширялся, превращаясь в подобие коридора, то снова сужался до щели. — Кто вообще строил эти ходы? — проворчал Годжо, в очередной раз стукнувшись плечом о стену. — Гномы-шахтёры? — Ты просто слишком длинный. — Я нормальный. Это вы все мелкие. Гето, который шёл между ними, только тихо хмыкнул. Он не жаловался — двигался молча, иногда оборачиваясь, чтобы убедиться, что Годжо не застрял. В свете их единственного фонарика его лицо выглядело уставшим, но спокойным. — Ещё немного, — сказала Нобара. — Там дальше будет пошире. Она оказалась права. Через несколько минут туннель расширился, и они наконец смогли идти в полный рост. Годжо с наслаждением расправил плечи. — Никогда больше не буду жаловаться на коридоры Академии, — пробормотал он. — Они хотя бы просторные. Пауза. Годжо медленно повернулся к Гето. — Сугуру. — М? — Мы оставили лодку. На острове. У маяка. Гето моргнул. — Точно… — Интересно что подумает хозяин когда он её найдёт у маяка, куда никто не плавает? Что лодка сама уплыла? Погулять решила? Нобара смотрела на эту сцену с нескрываемым удовольствием. Подземный ход отнял у них остатки сил. Узкий, тёмный, местами полузасыпанный — он петлял под берегом, заставляя то идти боком, то почти ползти. Годжо дважды приложился плечом о каменный свод, и оба раза Гето ловил его за рукав, чтобы не упал. Нобара шла первой — уверенно, как по знакомой дороге, хотя и ей приходилось нелегко. К концу пути она уже не хорохорилась, а просто молча переставляла ноги. Когда они наконец выбрались наружу через старый люк под причалом, ночной воздух показался почти тёплым по сравнению с сыростью подземелья. Море шумело где-то рядом, невидимое в темноте, и ветер нёс соль и холод. В домик они вернулись уже ближе к трём ночи. Гето открыл дверь. Внутри было темно и холодно, камин давно прогорел, но воздух ещё хранил слабый запах дыма и чая. — Я за дровами, — сказал Гето и вышел во двор к сараю. Годжо остался в дверях, глядя, как Нобара стягивает мокрую обувь и устало опускается на край старого дивана. Она больше не выглядела ни дерзкой, ни воинственной — просто ребёнок, который слишком долго был один. — Там одеяла есть, — сказал Годжо, кивая на шкаф. — И чайник. Если хочешь. — Хочу, — тихо ответила она. — И одеяло. И чай. И спать. — Тогда сиди. Я сделаю. Он поставил чайник, достал кружки. Нашёл остатки печенья в шкафу, положил на тарелку. Гето вернулся с охапкой дров, опустился перед камином и начал разжигать огонь. Через несколько минут пламя уже трещало, и по комнате поплыло тепло. Нобара закуталась в одеяло, поджала ноги под себя и смотрела на огонь. Глаза у неё слипались, но она держалась — видимо, ещё не до конца верила, что можно просто расслабиться и уснуть. Годжо отошёл к Гето, который возился у маленького кухонного столика. — Как она? — тихо спросил Гето. — Держится. Сил у неё больше, чем у нас обоих вместе взятых. — Годжо помолчал. — Ты как? Гето не ответил сразу. Он смотрел на Нобару, на то, как она кутается в одеяло, как её глаза слипаются от усталости, но она всё равно не ложится. — Я в порядке, — сказал он наконец. — Просто... это странно. — Что именно? — У меня теперь есть семья. Гето поднял на него взгляд, и в его глазах мелькнуло что-то тёплое. — — И кстати..., — сказал он. Сугуру отошёл к маленькому холодильнику в углу — старому, дребезжащему, но работающему. Открыл дверцу и достал оттуда небольшой свёрток. Годжо прищурился. — Что это? Гето вернулся к столу и осторожно развернул бумагу. Внутри оказался торт. Маленький, аккуратный, с кремовой шапочкой и одинокой свечой сверху. — Откуда... — Я взял его в Академии, — сказал Гето. — Перед отъездом. Спрятал здесь. Думал... ну, вдруг пригодится. Годжо моргнул. А потом рассмеялся — тихо, почти беззвучно, уткнувшись лбом в плечо Гето. — Ты удивительный Сугуру. —Это же твой день рождения — Гето говорил ровно, но в его голосе была теплота. —И даже если всё идёт не по плану... это всё ещё твой день. Нобара, услышав их разговор, подняла голову. — У него день рождения? — Она посмотрела на Годжо. — И ты молчал? — Я... забыл, если честно. — Ты забыл свой собственный день рождения? — Нобара выглядела искренне возмущённой. — Как можно забыть день рождения? — У нас была насыщенная ночь! — Годжо развёл руками. — Маяк, иллюзии, разъярённая грязная девочка... — Я не разъярённая и не грязная! — Конечно, конечно. Гето тем временем зажёг свечу. Маленький огонёк заплясал на кончике фитиля, отбрасывая тёплый, дрожащий свет на их лица. — Загадывай желание, — сказал он. Годжо посмотрел на свечу. Потом на Гето. Потом на Нобару, которая всё ещё куталась в одеяло. Он усмехнулся, на секунду прикрыл глаза и задул свечу. Дымок потянулся вверх и растаял. — Что загадал? — тут же спросила Нобара. — Не скажу. Иначе не сбудется. —Ты что, в сказки веришь? — Я верю в тортик, — сказал Годжо, пододвигая его ближе. Ели прямо руками, потому что посуды не хватило, да и не хотелось возиться. Нобара слизывала крем с пальцев и одновременно, с набитым ртом, рассказывала, как таскала яблоки из двора Гето. — А ты чего молчал-то? — она ткнула локтем кузена. — У тебя там целая яблоня, а я с голоду пухла. — Так вот почему она была пустая, — протянул Гето. — Я думал, просто год неурожайный. Годжо заржал. Нобара, воодушевившись, переключилась на историю про чужой огород, куда она полезла за капустой, и как её чуть не убило проклятие — «то ли от страха, то ли просто мимо проползало, но я так шуганулась, что влетела прямо в грядку». И как злая бабка, копавшаяся в земле, подняла голову и замерла, глядя прямо на неё. — Она думала, что я крот. Честное слово. Сидела и смотрела. А я лежу в капусте и думаю: «Ну всё, конец». — И что? — спросил Годжо, уже откровенно веселясь. — Ничего. Проклятие заорало, бабка заорала, я тоже заорала. И мы все разбежались в разные стороны. Гето фыркнул в чай. Годжо откинулся на диван и зааплодировал. Потом настала его очередь. Он поднялся, расправил плечи и в лицах изобразил, как «героически» грёб через всё море, пока Гето сидел в трансе. Показал, как держал его за плечи, как лодку качало, как он орал и как в последний момент поймал Сугуру, когда тот чуть не рухнул за борт. — Я даже хотел тебе прошептать, — Годжо прижал руку к груди и трагически закатил глаза, — «Я лечу, Джек!»… или как там… «Ты прыгаешь — я прыгаю»? Короче, что-то из «Титаника». — У тебя штаны даже ещё не высохли, герой, — сказала Нобара, покосившись на Годжо. Тот захлебнулся воздухом. — Это были брызги! — Ага. Брызги. От страха, — она кивнула с притворным сочувствием. — Я НЕ БОЯЛСЯ! — Значит, от храбрости штаны мокрые? — Нобара склонила голову набок. — Это ещё хуже. Гето уткнулся лбом в ладонь и уже не скрывал смеха. Годжо посмотрел на него, потом на Нобару, которая сияла от собственного превосходства, и покачал головой. Годжо фыркнул, но ответить не успел: Нобара широко зевнула, прикрыв рот ладонью, и глаза у неё слипались уже откровенно. Весь боевой задор утекал вместе с теплом от камина. — Ладно, — сказал он, поднимаясь. — Спать, мелкая. Завтра продолжишь меня добивать. — Я не мелкая. Я просто... — она зевнула, прикрыв рот ладонью, — устала. — Вот и спи. Страшных снов тебе. О проклятиях. — Они меня сами боятся. Нобара улыбнулась, свернулась калачиком и уснула почти мгновенно. Годжо поправил одеяло и вернулся к Гето. Они остались вдвоём. Огонь догорал, и тени становились длиннее. За окном море всё так же билось о берег — теперь уже просто море, без зова. Просто вода, ветер и тьма.

***

Вода била по спине. Горячо. Так горячо, что кожа покраснела, и боль почти заглушала всё остальное. Сатору стоял в душе, упершись ладонями в мокрый кафель, опустив голову так, что мокрые белые волосы упали на лицо, закрывая глаза. Горячие струи хлестали по шее, по плечам, по спине, смывали соль, холод и липкие остатки страха. Но не смывали образы. Они возвращались. Снова и снова. Яга и его разочарованный взгляд. Шоко — уставшая, с тёмными кругами под глазами, которая больше не улыбалась, когда смотрела на него. Юта. Родители. И Сугуру. Сатору зажмурился сильнее, вдавил ладони в кафель. Дышал. Медленно. Размеренно. Пар клубился под низким потолком, наполняя тесную душевую влажным, душным теплом. Мышцы медленно отпускало — спина, поясница, ноги, — но внутри он всё ещё был сжат в тугой, болезненный комок. Вода стекала по его телу. Плечи — широкие, с проступающими под кожей мышцами. Лопатки — острые, почти как крылья, когда он опирался на руки. Позвоночник — глубокая борозда, убегающая вниз, к узкой пояснице с двумя ямочками. Длинная шея с выступающим кадыком. Белые ресницы, мокрые и слипшиеся. Губы приоткрыты, и на нижней дрожала капля воды, никак не решаясь упасть. Он не слышал шагов. Ладони легли на его спину — сначала осторожно, почти робко, едва касаясь. Чуть дрожали. Сатору вздрогнул и резко обернулся, вода брызнула в стороны, разбиваясь о стены душевой. Перед ним стоял Сугуру. Тоже без одежды. И если Сатору был опасной, резкой красотой — то Сугуру был красотой запретной. Томной. Медленной. Мокрые чёрные волосы облепили его плечи и грудь, завитки прилипли к вискам, к шее, ко лбу. Лицо — острые скулы, тяжёлая челюсть. Губы чуть полнее, чем у Сатору, сейчас приоткрытые, с каплей воды на нижней, дрожащие. Глаза — чёрные, глубокие, и в них шла борьба: желание смотреть и стыд за это желание. И ещё что-то новое, чего Сатору раньше не видел. Решимость. Сатору выдохнул — медленно, пытаясь успокоить сердце, которое забилось где-то в горле. — Сугуру?.. — Ты долго, — сказал Гето. — Я волновался. Они стояли друг напротив друга — мокрые, голые, в облаке пара, — и воздух между ними стал густым, почти осязаемым. Сатору потянулся к нему первым. Медленно, давая время отстраниться, передумать, уйти. Сугуру не отстранился. Сатору провёл ладонями по его мокрым плечам — кожа была горячей, гладкой, мокрой. Спустился к локтям, сжал запястья. Поднял одну руку Сугуру к своему лицу и поцеловал внутреннюю сторону запястья — туда, где под тонкой кожей бился пульс. Он медленно провёл языком от пульсирующей точки до середины ладони. Вкус — вода, соль и что-то глубокое, тёплое, живое. Вкус его Сугуру. Сугуру вздохнул — рвано, с хрипом, будто его ударили под дых. Освободил руку и сам потянулся к Сатору. Провёл кончиками пальцев по его губам — осторожно, словно пробуя на ощупь. Нижняя губа дрожала под его прикосновением. Он надавил — и Сатору приоткрыл рот, впуская два пальца. Сугуру просунул их внутрь, медленно, и Сатору облизал их — от основания до кончиков, обводя каждый сустав языком, не отрывая взгляда от его глаз. Сугуру закусил губу, и его кадык дёрнулся. Они прижались друг к другу. Теперь — не только руки, а всё тело. Мокрая грудь к мокрой груди, живот к животу. Сатору почувствовал, как по позвоночнику пробежала дрожь. Их члены коснулись, оба уже твёрдые, горячие, и между ними проскочило напряжение. Сугуру первым опустил руку. Сжал их оба в кулак — свой, тёмный, толстый, и член Сатору, длинный, бледный, с набухшей розовой головкой. Сатору застонал — низко, утробно, уткнувшись лицом в его шею, вдыхая запах его кожи: мыло, вода и что-то тёплое, пряное, родное. — Тише, Сатору, — прошептал Сугуру в его мокрые волосы. Голос был низким, но в нём дрожала та же потребность. — Ребёнок спит. — Какой же ты бессовестный, — выдохнул Сатору, и в его голосе сквозь возбуждение пробилась улыбка. — Заставляешь меня быть тихим в такой момент. Сугуру начал двигать рукой. Медленно. Ладонь скользила сразу по двум стволам, влажным от воды и выступающей смазки. Они тёрлись друг о друга, и каждое движение отдавалось в низу живота горячей волной. Из уздечки Сугуру выступила прозрачная капля, и он размазал её большим пальцем по всей головке Сатору, делая скольжение ещё более плавным. Тот всхлипнул, и его пальцы сжались на плечах Сугуру. Сугуру опустил взгляд. Увидел их члены — два разных, два твёрдых, два мокрых, сжатых в одной руке. Увидел, как головка его собственного члена появляется и исчезает в кулаке, как тянется прозрачная нить, как набухают вены на стволе. Это зрелище — откровенное, грязное, их общее — ударило в голову сильнее вина. Он застонал и ртом потянулся к шее Сатору. Начал целовать — влажно, открыто, оставляя сосущие следы на бледной коже. Язык скользил по горлу, по ключицам, спускаясь ниже. Зубы царапали. Он ускорил руку. Вода лилась сверху, смывая смазку, делая звук более мокрым, более громким — влажное, хлюпкое скольжение, которое эхом отдавалось от кафельных стен. Пар вокруг них сгущался. Тела скользили друг о друга, мокрые и горячие. Они целовались — жадно, глубоко, — и старались не издавать слишком громких звуков, глотая стоны друг друга. Сатору начал двигать бёдрами навстречу — насаживаясь членом на кулак, синхронно с движениями Сугуру. Его живот напрягся, кубики обозначились резче. Он тяжело дышал, и из его горла вырывались короткие, сдавленные стоны. Сугуру чувствовал, как напряглась мошонка Сатору, как его собственный член пульсирует в кулаке, требуя большего, требуя разрядки. Но он остановился. Разжал кулак. Убрал руку. Сатору дёрнулся — от неожиданности, от внезапной пустоты. Его член качнулся в воздухе, мокрый, набухший, с каплей на головке, которая сорвалась и упала на кафель с тихим звуком. Он смотрел на Сугуру сверху вниз. В его взгляде было что-то новое. Ожидание и доверие. Сугуру замер. Грудь вздымалась, воздух вырывался из лёгких рваными толчками. Вода лилась по его лицу, по губам, по соскам, которые стали твёрдыми и напряжёнными. Он смотрел в глаза Сатору. Долго. Что-то менялось в его лице — сомнение, страх, борьба с самим собой. Потом решимость победила. Он выдохнул — и весь его страх ушёл с этим выдохом. — Я пришёл подарить тебе главный подарок, — сказал он. Голос сел до шёпота, но звучал твёрже, чем когда-либо. — Что? — сердце Сатору колотилось где-то в горле, гулко и быстро. Сугуру не ответил. Он опустился на колени. Медленно. Сначала одно колено коснулось холодного кафеля — жёсткого, мокрого, с тонкими струйками воды. Потом второе. Теперь он оказался на уровне пояса Сатору, и вода била на его плечи, на спину, стекала по позвоночнику тонкими ручейками. Его лицо — с чёрными мокрыми прядями, облепившими скулы, с приоткрытыми губами, с тяжёлым, влажным взглядом снизу вверх — оказалось прямо напротив члена Сатору. Сатору ахнул — тихо, почти беззвучно. Его член дёрнулся, встал ещё прямее, головка набухла до тёмно-розового, почти сиреневого от прилившей крови. — Сугуру… — выдохнул он. — Ты… ты уверен? — Да, — сказал тот. Голос был тихим, но в нём не было колебаний. — Я хочу. Сатору сглотнул. В горле пересохло, несмотря на пар, на воду, на влажный воздух. Сугуру приблизился — не сразу. Сначала просто дышал, и горячее дыхание коснулось головки. Сатору вздрогнул, по бедру побежали мурашки, пальцы сами собой легли на затылок Сугуру — легко, едва касаясь, чувствуя мокрые волосы и тепло кожи под ними. Сначала он лизнул. Первый раз — кончиком языка, неуверенно, словно пробуя что-то запретное. Головка — гладкая, горячая, туго натянутая. На вкус — солёная кожа, мыло, вода и что-то глубокое, тёплое, с горьковатым оттенком, от чего рот наполнился слюной. Пахло Сатору — чистым телом, разогретым паром и желанием. Сугуру на секунду сморщился — слишком новый вкус, слишком интимный, — но не отстранился. Вместо этого открыл рот шире. Он взял только головку. Губы сомкнулись вокруг венчика — мягкие, тёплые, чуть шершавые там, где он их искусал в ожидании. Язык — снизу, обводящий уздечку, где под тонкой кожей билась жилка. Сатору выдохнул — резко, сквозь зубы, с почти болезненным стоном. — Вот так… — прошептал он, и его голос дрожал. — Медленно… не торопись… Сугуру слушался. Двигал головой вперёд-назад, всего на пару сантиметров. Головка входила и выходила, влажная, блестящая от слюны. Слюна собиралась в уголках его губ, смешиваясь с водой, стекала по подбородку. Он сглатывал — иногда не успевая, и тогда тягучие нити тянулись от его нижней губы к члену Сатору. Его глаза были закрыты. Тёмные ресницы дрожали, с них срывались капли — не то вода, не то слёзы. Брови сведены к переносице — сосредоточенно и испуганно одновременно. Он был прекрасен в этой своей уязвимости. — Посмотри на меня, — сказал Сатору. — Сугуру. Посмотри. Гето поднял взгляд. Смотрел снизу вверх — и Сатору видел, как его лицо краснеет, как щёки заливает густой румянец, как слёзы от напряжения собираются в уголках глаз. В этом взгляде было всё: стыд, желание, страх сделать неправильно и решимость сделать хорошо. Он смотрел прямо в глаза Сатору не отводя взгляда. И взял глубже. Сразу — наполовину. Член упёрся в нёбо, и Сугуру чуть не вытолкнул его рвотным рефлексом. Горло сжалось, мышцы шеи напряглись, глаза широко распахнулись, налились слезами. Он замер, дыша через нос. Вдох-выдох-вдох-выдох — медленно, размеренно. Сглотнул — и почувствовал, как член пульсирует у него во рту, живой и горячий. Сатору гладил его по затылку — большим пальцем, медленно, успокаивающе. По мокрым волосам, по горячей коже. — Дыши… дыши через нос… вот так… не спеши… ты всё делаешь правильно… Сугуру попробовал снова. Медленнее. Сосредоточился на дыхании, на том, как расслабить горло, как принять его глубже. Взял — уже две трети. Головка коснулась задней стенки глотки — странно, непривычно, но не больно. Горячо, влажно, тесно. Он замер, привыкая. Сглотнул — и член снова дёрнулся у него во рту, пульсируя. Сатору застонал, откинув голову назад и ударившись затылком о кафель. Боль смешалась с удовольствием, делая его острее, ярче. — Да… вот так… Сугуру начал двигаться. Медленно, пробуя разные углы, пока не нашёл тот самый — когда чуть повернул голову, член скользнул вдоль нёба, не упираясь, заходя глубже. Он обхватил ствол губами плотнее, создавая вакуум, и начал ритмично водить головой: назад — почти до самых губ, вперёд — почти до корня. Головка скользила по языку, по нёбу, по внутренней стороне щёк. Слюна текла по подбородку, по шее, на грудь. Губы — влажные, припухшие, растянутые, красные от напряжения. Он больше не смотрел вниз. Он смотрел на Сатору — в его полузакрытые глаза, в приоткрытый рот, из которого вырывались сдавленные стоны, в то, как вода стекает по его груди, как его член исчезает у него во рту. Сатору смотрел в ответ, и их взгляды были прикованы друг к другу. — Так красиво… — шептал Сатору. — Ты не представляешь… какой ты красивый… с моим членом во рту… Сугуру застонал — вибрируя, низко, с рычанием. Звук прошёл сквозь член Сатору, и тот почувствовал его всем телом. Ноги подкосились, он сильнее упёрся ладонью в кафель, вторая рука сжалась в волосах Гето. Сугуру попробовал взять до конца. Весь член — до основания. Нос уткнулся в лобок. Головка проскользнула в горло — и рвотный рефлекс сработал снова, но он подавил его усилием воли. Глаза слезились, из носа потекло, из уголков губ — смесь слюны и слёз. Он замер так на несколько секунд — Сатору чувствовал, как сокращается горло вокруг головки, как горячо и тесно. Это было неописуемо. Потом Сугуру медленно выдохнул через нос и начал двигаться обратно. И снова вглубь. И снова. Ритм стал увереннее. Он нашёл правильную скорость — не слишком быстро, чтобы не давиться, и не слишком медленно, чтобы Сатору не терял нить удовольствия. Голова двигалась плавно, но уверенно. Влажные звуки — хлюпкие, откровенные — смешивались с тихими стонами и их общим дыханием. Слюна текла по подбородку, по шее, на грудь. Он был грязным, мокрым, красным от напряжения, с размазанными по щекам слезами. Сатору чувствовал, как напряжение нарастает в паху. Член стал каменным, почти болезненным, пульсировал в горячем влажном рту Сугуру. Каждый раз, когда язык обводил уздечку, по позвоночнику пробегали мурашки, а из горла вырывался стон. — Я сейчас… — выдохнул он, и голос был срывающимся, отчаянным. — Сугуру, я сейчас… если хочешь — отстранись… Но Гето не остановился. Не отстранился. Наоборот — ускорился. Задвигал головой быстрее, чаще, заглатывая так глубоко, как только мог, с каждым толчком касаясь носом лобка Сатору. Его руки вцепились в ягодицы Сатору, ногти впились в кожу — сильно, до боли, и эта боль только усиливала удовольствие. Первый спазм — горячая, густая струя ударила в горло Сугуру. Тот дёрнулся, давясь, глаза расширились от неожиданности, но он не выпустил член. Второй спазм — третий — четвёртый. Сугуру сглатывал, сглатывал, сглатывал — слышно было, как его горло работает, как он давится, как пытается проглотить всё до последней капли. Но не успевал — часть спермы потекла по его подбородку, смешиваясь со слюной и водой, падая на грудь, на кафель, на его собственный возбуждённый член. Сатору кончал и кончал — так долго, так обильно, что у него потемнело в глазах. Стонал не стесняясь, с матом и именем Сугуру, вперемешку с «пожалуйста» и «спасибо». Это было освобождение — не только физическое, но и то, что копилось в нём весь этот долгий, страшный день. Все иллюзии, все страхи, вся боль — всё ушло вместе с этими спазмами в горячий, принимающий рот Сугуру. Наконец последний спазм. Член дёрнулся и начал мягчеть. Сугуру выпустил его изо рта. Медленно. Откинулся назад, сел на пятки на мокром кафеле. Грудь вздымалась, живот ходил ходуном, воздух вырывался из лёгких рваными, хриплыми толчками. Губы — опухшие, красные, блестящие, в белых разводах. Подбородок, шея, грудь — всё в сперме, слюне, воде. Ресницы слиплись от слёз. Он выглядел совершенно разбитым — и совершенно счастливым. Сатору опустился рядом на колени, не замечая холода кафеля. Взял лицо Сугуру в ладони — мокрое, горячее, в сперме и слезах, в слюне и воде. Такое родное. — С днём рождения, Сатору, — прошептал Сугуру. Тот не ответил словами. Просто улыбнулся и поцеловал его. Глубоко. Не обращая внимания на вкус собственной спермы на губах Сугуру. На соль, на горечь. Это был поцелуй благодарности. Поцелуй принятия. Сугуру закрыл глаза. Обнял Сатору за шею — обеими руками, сильно, почти до боли, будто боялся, что тот исчезнет. Прижался всем телом — грязный, мокрый, вымотанный, счастливый. И всхлипнул — один раз, тихо, пряча лицо в плече Сатору. Вода всё лилась. Пар клубился под потолком. Мир за стенами ванной хоть ненадолго перестал существовать. Хотя бы до рассвета. Хотя бы на эти несколько минут, когда двое сломленных, опасных, отчаянно любящих друг друга людей держали друг друга на холодном кафеле под горячей водой.