Академия Нулевого Резонанса

Маленький рыбацкий домик на мысу, 7 декабря, 11:56. В домике пахло солью, старым деревом и чаем с корицей. За окном море лежало серым зеркалом — декабрьское, спокойное, ещё не проснулось. В камине дотлевали угли — Годжо забыл подбросить дров с утра, и теперь в комнате было чуть прохладнее, чем хотелось бы. На кухонном столе, на чистой стороне старой клеёнки, лежало то немногое, что было у них на руках прямо сейчас. Брошь Минамото — тёмный металл, узор из сплетённых веток, герб. Медальон Нобары — потемневший от времени, с тем же гербом. Им она активировала маяк. Им она звала своих — и дозвалась. Документы из дома Гето — смятые, сложенные вчетверо листы. Те самые, что нашла Нобара в подвале. Обрывки записей. Не полные. И ещё — листок, который Нобара исписала, когда они были на маяке. Всё, что она помнила со слов матери. Гето смотрел на этот скудный натюрморт и думал: вот и всё, что у нас есть. Скрипнула дверь. Нобара вышла из комнаты, закутанная в старый плед, который пах рыбой и морем. Волосы спутаны после сна, но взгляд уже цепкий. — Доброе утро. — Доброе. Выспалась? — Гето подвинул ей кружку с чаем. — Да. Здесь уютней, чем там, в море. — Она села, подтянула плед к подбородку. — Там ветер всю ночь выл. Нобара взяла кружку, вдохнула пар и чуть заметно расслабила плечи. — Приве-е-етик, семья! Годжо вошёл на кухню. Помятый, футболка задрана, но повязка уже на месте. Его волосы торчали в разные стороны, и он, кажется, даже не пытался их пригладить. — Как спалось? — он плюхнулся на свободный стул и тут же стянул у Гето кружку, сделал глоток. — Вижу, у тебя приподнятое настроение, Сатору, — Гето хмыкнул, но кружку отбирать не стал. — Разумеется. Я вчера та-а-ак сильно утомился. — Годжо потянулся, как кот. — Лучший сон за последнее время. А ты как? — он чуть наклонился ближе. — Горлышко не болит? Улыбка стала шире. — Кхм. Да, немного простыл, видимо. — Гето щипнул его за руку, не глядя. Годжо ойкнул, но улыбаться не перестал. — Вы как старая ворчливая семейная парочка, — хмыкнула Нобара, переводя взгляд с одного на другого. — Честное слово. Годжо допил чай и поставил кружку на стол. Лицо его стало серьёзнее. — Ладно. Давайте о деле. Нужно продумать всё перед тем, как возвращаться. Он подтянул к себе листок Нобары. Перевернул чистой стороной. Достал ручку из кармана — ту самую, которую вечно таскал с собой, хотя никогда ничего не записывал. — Пиши, Сугуру. У тебя почерк лучше. Гето взял ручку. Их пальцы соприкоснулись. Нобара сделала вид, что очень заинтересована содержимым своей кружки. ЧТО МЫ ЗНАЕМ: Гето писал методично, сверяясь с документами и с тем, что помнил. Буквы ложились ровно, без помарок. 1. Академия проводит эксперименты. Создаёт искусственных проклятий. 2. Для этих экспериментов им нужна была семья Минамото. Для чего конкретно — неизвестно. 3. Существуют «Образцы» с номерами. Минимум три (видели №03 в лесу). На пластине №03 — маркировка «собственность Академии Нулевого Резонанса». 4. Клан Минамото уничтожен. Это связано с Академией и, вероятно, с семьёй Годжо и директором Куросавой. 5. Мать Нобары — Минамото, курсар. Скрывалась. Исчезла. 6. Отец Нобары — обычный человек, без силы. Не в системе. Охотился на них. Мать годами пыталась развестись, он подкупал судей. Нобара видела его редко. 7. Физические улики на руках: брошь Минамото, медальон Нобары, документы из дома Гето. 8. Физические улики у Яги: пластина «Образец 03», пластина из руин Минамото. ЧТО МЫ НЕ ЗНАЕМ Он перевернул листок. Ручка замерла на секунду — Гето обдумывал формулировку. 1. Где именно проводятся эксперименты? 2. Кто конкретно ими управляет? 3. Сколько всего «Образцов»? 4. Жива ли мать Нобары и настоящая мать Гето? 5. Зачем вообще создавать искусственные проклятия? Какова конечная цель? 6. Зачем для этого нужна была именно семья Минамото? 7. Кто такой «Основатель» и какова его цель? — Седьмой пункт, — Годжо постучал пальцем по столу, прямо напротив надписи «Основатель». — Может, это тот, кто основал Академию? Сам Куросава? Гето покачал головой: — Не знаю. Но зачем тогда в письме к Годжо он писал своё имя, а не использовал ярлык? Если бы он был Основателем, логичнее было бы подписаться иначе. Или не подписываться вообще. — Тоже верно. — Годжо откинулся на стуле. — Пока — отдельный вопрос. КОМУ ДОВЕРЯЕМ Гето начал новый список. Короткий. Яга. Панда. Нанами. Шоко. — А остальные? — спросила Нобара. — Однокурсникам — тоже да, — сказал Годжо. — Но пока рано. Особенно Юта. — Почему? Кто такой Юта? — Он... — Гето замялся, подбирая слова. — Он хороший парень. Добрый. Но его сила завязана на эмоции, и он не всегда может их контролировать. Если на него надавят — он может расколоться. Не специально. Просто потому, что он так устроен. — Он нестабилен, — добавил Годжо. — И если кто-то захочет узнать, что мы скрываем, Юта будет первым, кто выдаст это своим поведением. Нобара медленно кивнула. Она не знала Юту, но уже понимала: в их положении даже доброе сердце может стать уязвимостью. — Мне нужно ещё дров, — Годжо поднялся. — Пока не уехали, пусть тут будет тепло. Он накинул куртку и вышел. Дверь закрылась, впустив короткий порыв ледяного ветра. В домике стало тихо иначе — теперь они были вдвоём. Нобара смотрела в кружку. Чай почти остыл. Гето молчал. Он не знал, с чего начать. Первой заговорила она — тихо, не поднимая глаз: — Это всё... опасно? Гето поднял взгляд: — Что именно? — Ну, то, во что вы ввязываетесь. — Она усмехнулась, но усмешка вышла кривой. — Кто знает, что нас может ждать впереди. Гето помолчал. Его пальцы обхватили кружку плотнее. — Так и есть. Опасно. — Он посмотрел на неё прямо. — Но ты не переживай. Ты в надёжных руках. Нобара кивнула. Потом подняла глаза на дверь, за которой скрылся Годжо. — Ты его правда любишь? А вдруг он с ними заодно? Вопрос прозвучал без вызова — просто. — Нобара... нет. То есть — я так не думаю. — Гето вздохнул. Слова подбирались трудно. — Он хороший человек. Он фактически всю жизнь прожил в Академии. И он... И я ему верю. — Понятно. — Она запнулась. Пальцы сильнее сжали кружку. — А я? Ты тоже будешь со мной? Не уйдёшь? Гето замер. На секунду его лицо стало растерянным — он не ожидал этого вопроса. А потом, глядя на эту девочку, которая вдруг показалась совсем маленькой под старым пледом, он смягчился. — Я никуда не уйду. И не брошу тебя одну. Нобара тихо улыбнулась — одними уголками губ. — Ты сильнее, чем я думала. — сказала она. Гето не ответил. Но плечи его — впервые за весь разговор — чуть опустились, перестав быть деревянными. — Ты не одна, — сказал он. — Теперь нет. Дверь открылась. Годжо ввалился с охапкой дров, пахнущий морем и холодом. — Вы тут без меня не передрались? — Обсуждали, как тебя прикончить, если ты нас предашь, — сказала Нобара ровно, но в голосе уже не было прежней жёсткости. Скорее, усталая шутка. — О-о, начинаем придумывать семейные традиции. Я в деле. — Годжо свалил дрова у камина и обернулся. — Ладно. Яге я уже позвонил и обо всём рассказал. Тут возле одного из домов была телефонная будка — я на всякий случай использовал её, а не мобильный. Вечером автобус. Нельзя оставаться здесь дольше.

***

Перед отъездом Годжо искал Гето. Комната была пуста, вещи собраны, Нобара умывалась. Он вышел на крыльцо, огляделся. Ветра не было, только холодный воздух стоял над берегом. Гето нашёлся на пляже. Он сидел на корточках у самой воды и рылся в мокром песке. Волны лизали его ботинки. — Вот ты где. А я тебя везде ищу. — Годжо спустился к нему. — Что ты делаешь? — Обещал привезти сувенир Юте. Он попросил. Ищу красивую ракушку. Вот, смотри. Гето протянул ладонь. На ней лежала небольшая раковина — бледно-розовая изнутри, с серыми полосками снаружи, гладкая, будто отполированная морем за много лет. Край чуть обломан, но именно это делало её живой. — Красиво. — Годжо взял ракушку, повертел в пальцах. — Юте понравится. — Думаешь? — Уверен. Он любит такие вещи. Всякие маленькие доказательства того, что мир не всегда дерьмо. Годжо вернул ракушку. Ещё секунду смотрел на Гето — на его мокрые от холодной воды пальцы, на серьёзное лицо, которое становилось мягче, когда он говорил о других. Потом шагнул ближе и быстро, почти невесомо, поцеловал его в щёку. — Пора возвращаться, Сугуру. Нас ждёт длинная дорога. Он протянул руку, чтобы поднять его. — Ты со мной? Гето улыбнулся и протянул руку в ответ. — С тобой. До конца. Их пальцы сомкнулись. Годжо потянул его вверх. На секунду они оказались лицом к лицу — близко, как тогда, на крыше, под звёздами. Море за спиной вздохнуло и отступило. — Тогда идём

***

Автобус выехал из посёлка в 16:40. Старый, дребезжащий — такой ходил здесь раз в сутки, и если бы они опоздали, пришлось бы ночевать ещё одну ночь. До Токио было около пяти часов с пересадкой на станции Одавара, и ещё полчаса пешком от конечной до барьера Академии. В салоне пахло старым табаком и нагретым пластиком. Кроме них, ехали только старуха с корзиной, из которой торчала сушёная рыба, и парень в наушниках, который спал, прижавшись лбом к стеклу. Водитель крутил радио — что-то тихое, инструментальное, почти неслышное сквозь гул мотора. Нобара сидела у окна, закутанная в плед, который она отказалась оставить в рыбацком домике. Гето сел рядом с ней. Годжо — позади, вытянув ноги в проход так, что они упирались в сиденье Гето. За окном проплывали серые поля, голые деревья, редкие огни далёких ферм. Солнце уже садилось, и небо на западе стало грязно-оранжевым — ненадолго, пока его не съела темнота. Нобара задремала через полчаса после отправления. Сказалась бессонная ночь в маяке, холод, напряжение последних дней, которое наконец отпустило — не полностью, но достаточно, чтобы тело взяло своё. Её голова сползла на плечо Гето. Тяжесть была неожиданной, но не неприятной. Он не шевельнулся, только поправил край пледа, чтобы прикрыть ей шею — там, где воротник куртки не доставал. С заднего сиденья донёсся тихий голос Годжо — он говорил вполголоса, чтобы не разбудить: — Ты теперь старший брат. — Двоюродный, — так же тихо ответил Гето, не оборачиваясь. — Не важно. Ты теперь ответственный за что-то живое. И храпящее. Гето чуть повернул голову, и в сумерках салона его лицо осветилось редкой, короткой усмешкой: — Кого-то напоминает. — Не понимаю, о чём ты. — Годжо хмыкнул, но улыбаться не перестал. Гето помолчал. Потом добавил — ещё тише, так что Годжо пришлось податься вперёд, чтобы расслышать: — Она боится. Не Академии и не экспериментов. Она боится, что её снова оставят одну. — Это пройдёт. — Годжо положил руку на спинку сиденья Гето. Кончики его пальцев коснулись плеча — легко, почти невесомо. — Не сразу, но пройдёт. Автобус качнуло на повороте. Нобара что-то пробормотала во сне, но не проснулась. — Спи, — сказал он ей, хотя она не слышала. — Мы рядом. С заднего сиденья донеслось тихое, довольное «хм». Годжо откинулся обратно и закрыл глаза — не спать, просто слушать гул мотора и дыхание двух людей, которые стали его семьёй.

***

КАБИНЕТ ДИРЕКТОРА В то же самое время. Акихиро Куросава сидел за столом и смотрел на пустую папку. Она была заведена десять минут назад, когда дежурный доложил: «Яга-сенсей запросил приём. Срочно». Кабинет тонул в полумраке — горела только настольная лампа, и её свет лежал на столе ровным жёлтым кругом. Всё остальное — книжные шкафы до потолка, стопки старых отчётов, несгораемый сейф в углу — оставалось в тени. Яга стоял перед столом — прямой, с лицом, которое не выражало ничего, кроме сдержанной усталости. — Докладывайте. — Вчера вечером Годжо и Гето девочку у побережья. Тринадцать лет. Носитель резонанса. Куросава не шевельнулся. Его рука лежала на папке — тонкие пальцы, аккуратные ногти. — Какого уровня? — По предварительной оценке — R-3. Стабильный. Техника неизвестна. — Неизвестна. — Куросава произнёс это слово так, будто пробовал на вес. Повторил медленнее: — Не-из-вест-на. — И поднял глаза на Ягу. — Ученики не стали проверять? — Не стали. Учитывая обстоятельства, в которых её нашли, — давление могло бы спровоцировать срыв. — Какие обстоятельства? Яга не отвёл взгляда. Он знал: Куросава запоминает каждую паузу, каждую микро-запинку. — Девочка была одна. Родители погибли. Несколько месяцев выживала сама, без подготовки, без поддержки. Когда Годжо и Гето наткнулись на неё, она уже видела проклятия. — Она видела их до их прибытия? — Да. — Как давно? — С её слов — около года. С тех пор как она осталась сама. Куросава помолчал. Его пальцы легко застучали по столу — сухой, ритмичный звук. Раз. Два. Три. — Имя? — Нобара Кугисаки. — Кугисаки. — Он повторил фамилию, словно перебирал картотеку в голове. — Не слышал. — В реестре Академии она не значится. Они вели замкнутый образ жизни. Переезжали часто. Никаких записей. Я проверил. Куросава откинулся в кресле. Его тёмные глаза — всегда оценивающие, всегда спокойные — смотрели на Ягу без моргания. — Годжо и Гето, — произнёс он медленно. — Снова они находят то, что другие пропускают. Яга выдержал паузу. — Что вы имеете в виду? Куросава не ответил прямо. Вместо этого он сказал: — Вы помните, как Гето появился в Академии? — Он чуть наклонил голову. — Без семьи. Без прошлого. Колония. Теперь — ещё одна. Снова без нормального прошлого. И снова Годжо и Гето. — Это совпадение. — Вы уже говорили это, Масамичи. — Потому что это правда. — Яга позволил себе чуть больше твёрдости в голосе. — Девочка — носитель резонанса. Она напугана. Она хочет учиться. Если мы откажем ей — мы нарушим устав Академии. Если прогоним — она останется одна, без подготовки, и рано или поздно её сила выйдет из-под контроля. Последствия могут быть катастрофическими. Вы хотите получить неконтролируемого R-3 где-нибудь в жилом квартале Токио? Куросава долго смотрел на него. — Хорошо, — сказал он наконец. — Оформляйте. R-3, техника неизвестна, статус — испытуемая. Поселите в общежитии. Приставьте к ней кого-то из старших для наблюдения. — Маки Зенин. — Зенин? — Куросава приподнял бровь. В его голосе мелькнуло что-то почти похожее на интерес. — Вы уверены? — Она лучший боец ближнего боя на курсе. Может стать для неё наставником. И у неё нет предубеждений. — Это вы так думаете. — Куросава чуть усмехнулся, но усмешка вышла сухой. — Впрочем, пусть будет Зенин. Посмотрим. Яга кивнул. — И ещё, Масамичи. — Куросава подался вперёд. Свет лампы упал на его лицо снизу, сделав черты резче. — Присмотрите за Годжо и Гето. Они слишком...талантливы. А талант без дисциплины — это опасность. Вы понимаете, о чём я. — Понимаю. — Идите. Дверь закрылась. В коридоре стихли шаги. Куросава остался один. За окном снова качнулась ветка. Тени на стене дрогнули. — Кугисаки, — произнёс он в тишину. — Посмотрим.

***

Яга вышел из административного корпуса. Морозный воздух обжёг лицо, пробрался под воротник, заставил мышцы на секунду сжаться. Он остановился на ступенях. Достал сигарету. Закурил. Пальцы не дрожали. Это было хорошо. Куросава ничего не заметил. Он выдохнул дым и позволил себе секунду просто стоять — чувствовать, как холод вытягивает тепло из лица, как дым смешивается с паром от дыхания. Пошёл через двор. Под ногами хрустел иней — тонкая белая корка на замёрзшей траве. Фонари вдоль дорожки горели через один, и между ними лежали полосы густой тени. Его ученики. Его студенты. Дети, которых он учил выживать, не зная, что выживать им, возможно, придётся не только против проклятий. Яга думал. Он думал об эмпатической цепи. Фундаментальная техника клана Минамото. Та самая, о которой он читал в старых текстах. Он помнил, как листал пожелтевшие страницы в архиве и думал: вот как они выживали. Не силой — связью. Один человек чувствует, другой принимает. Цепь, которая не рвётся. Мать Нобары — если верить её словам — владела этой техникой. Передавала эмоции. Через прикосновение. Через предметы. А Гето — другая ветвь. Поглощение. Тот же корень. Яга затянулся. Если Академия создаёт искусственные проклятия, им нужен материал. Эмоции. Не хаотичные — структурированные. Пропущенные через что-то, что придаёт им форму. Живой процессор. Дым смешался с паром от дыхания. Вот зачем им был нужен клан. Он снова увидел перед глазами пластину из руин. «Мы отказались. Они будут искать других». Клан отказался участвовать. Но ведь «уничтожить» и «убить всех» — не одно и то же. Сильнейших могли не убить. Холод пробрался глубже. Если техника Минамото настолько ценна для экспериментов, зачем уничтожать самых сильных носителей? Куда рациональнее — сохранить. Изолировать. Использовать. Их могли держать годами. Как инструменты. Как источник энергии. Он бросил окурок в урну. И тут пришла ещё одна мысль — острая, как лезвие. Техника Гето не указана в документах. Когда она проявилась, Яга сделал это намеренно. Не стал вносить в реестр. В документах Гето значился просто «носитель резонанса неизвестного происхождения». Фамилия была другой. Следы заметены. Потому что если бы кто-то узнал, что его техника — поглощение чужой боли, если бы кто-то сопоставил это с эмпатической цепью Минамото... Его бы нашли. Яга стоял посреди замёрзшего двора и смотрел на окна общежития. Он почувствовал, как внутри что-то сжалось — не страх, нет. Хуже. Осознание масштаба. Это была не просто тайна. Это была бомба. И если она рванёт — осколками посечёт не только его. Всех. Каждого студента, который спит сейчас в общежитии, не зная, что его Академия — не крепость, а пороховая бочка. Нет. Я не допущу. Он пошёл дальше. Нужно было предупредить своих. Нужно было убедиться. Нужно было ещё раз проверить все. Нужно было выиграть время.

***

К тому времени, как автобус высадил ребят на станции, стемнело окончательно. Вечерний ветер гнал вдоль платформы сухие листья и запах приближающегося снега. Фонари на перроне горели через один, и в их тусклом свете лица казались уставшими и резкими. До Академии оставалось полчаса пешком через лес. Когда они наконец зашли в лес деревья стояли голые, чёрные на фоне серого неба, и только тропа серела под ногами — замёрзшая земля, присыпанная первым, ещё робким снегом. У входа в барьере их ждали. Две фигуры в темноте: Яга и Панда. — Это она? — спросил Панда, делая шаг вперёд и наклоняя голову. — Это она, — сказал Годжо. Панда подошёл ближе. Нобара не шевельнулась. Её глаза расширились. Не от страха. От любопытства. — Девочка? — спросил Панда. Нобара вытянула руку и ткнула пальцем ему в ногу. Панда моргнул. — Эй, девочка, ты что... — Ты большая игрушка, — сказала Нобара. В её голосе не было насмешки — только искреннее, почти детское удивление. — Такая мягкая. И она начала лапать его — провела ладонью по мохнатой груди, потрогала ухо, заглянула под лапу, как будто проверяла, настоящий ли он. — Эй-эй-эй, не надо! — Панда попятился. — У меня тоже есть чувства! И достоинство! Это вообще-то нападение! — Ты что, настоящий? Полностью? Годжо фыркнул. Гето спрятал улыбку в шарф. Даже Яга — на секунду — позволил уголку губ дрогнуть. — Кугисаки, — позвал он. Нобара обернулась, всё ещё держа Панду за лапу. — Оставь Панду в покое. У него был тяжёлый день. — Никто не уважает мои личные границы. — пробормотал Панда, отступая на безопасное расстояние. Пока они препирались, Яга повернулся к Годжо и Гето: — Всё нормально. Можете возвращаться по комнатам. — Он перевёл взгляд на Нобару, которая уже снова подбиралась к Панде с другой стороны. — Кугисаки будет жить на этаже с Гето. Напротив. Пока одна. Комнату приготовили. — Понял. Спасибо, Яга-сенсей. — Не стоит. Рано ещё благодарить. Яга шагнул к Нобаре. Встал перед ней — большой, тёмный, как скала. Она задрала голову, чтобы встретить его взгляд. Панда воспользовался моментом и спрятался за Годжо. — Нобара, — сказал Яга. — Теперь ты будешь жить здесь. С нами. Она смотрела на него, не моргая. — Я знаю твою историю. Знаю, кто ты и откуда. Здесь ты будешь учиться и тренироваться, как прилежный студент. — Он выдержал паузу. — И станешь сильнее. Нобара моргнула. Что-то в её лице изменилось — ушла игривость, ушло любопытство. Осталась только серьёзность, глубокая и почти взрослая. Она резко поклонилась — так низко, что плед соскользнул с плеч. — Я готова! — голос прозвучал громко, слишком громко для тихого леса. — Я стану самой сильной! И потом буду убивать всех, кто встанет на моём пути! Повисла тишина. Панда перестал дышать. Годжо замер с открытым ртом. Гето прикрыл глаза. Яга открыл рот. Закрыл. Снова открыл. Он явно ожидал не такого ответа. — Ладно, — сказал он наконец. Голос был ровным, но где-то в глубине его пробивалась нотка обречённости. — Я понял. — Я серьёзно! — добавила Нобара, всё ещё в поклоне. — Я уже понял. — Яга протянул руку и аккуратно, за плечо, поднял её обратно. — А теперь внутрь. Живо. Все. Нобара выпрямилась. Её глаза горели решимостью. Яга повернулся к остальным: — Внутрь. Директор в курсе. Легенда простая: Кугисаки — найденный носитель, мать погибла, техника неизвестна. Завтра Маки начинает её тренировать. Вопросы есть? — У меня есть, — сказал Панда, выглядывая из-за Годжо. — Она всегда будет пытаться меня лапать? — Да, — сказала Нобара, не оборачиваясь. — Отлично. Просто отлично. Барьер сомкнулся за ними с тихим электрическим треском.

***

Годжо и Гето провели для Нобары небольшую экскурсию по Академии — показали столовую, учебный корпус, полигон. Она шла молча, впитывая всё цепким взглядом. Когда они дошли до общежития, Годжо вдруг оживился: — Так, теперь самое главное. Моя комната. Обязательная часть экскурсии. Пропустить нельзя. — Почему? — спросила Нобара. — Потому что это моя комната. Аргумент достаточен? — Нет. — Отлично, тогда идём. В коридоре было тихо и пусто — все уже разошлись. Годжо шагнул вперёд, открыл дверь первым. Гето и Нобара остались в коридоре. — Темно, — сказал он вполголоса. — Юта? Ты спишь? Ответа не было. Он нащупал выключатель. — С ДНЁМ РОЖДЕНИЯ!!! Свет вспыхнул, и комната взорвалась. Из-за кровати выскочил Юта — с бумажным колпаком, который сползал набок, и всё ещё с перевязанным плечом, из-за которого он не мог толком размахивать руками. Из-за шкафа вылетела Маки — с банкой пива в одной руке и ёлочным дождиком, который она явно стянула с административной ёлки, в другой. Она швырнула горсть конфетти в воздух — большая часть приземлилась на голову Годжо. Инумаки стоял у окна и молча поднял плакат: «С ДР, ИДИОТ». Буквы были выведены от руки, с завитушками — кажется, ему помогал Юта. Чосо, весь в конфетти, сидел на подоконнике и лениво кидал попкорн в потолок, проверяя, прилипнет или нет. Тодо стоял посреди комнаты в позе «вот посмотрите на мои мышцы, я как тот самый качок-гопник в спортзале перед зеркалом» — руки согнуты, бицепсы напряжены, подбородок вздёрнут. Он явно репетировал этот выход. Шоко и Утахиме сидели чуть позади, на кровати Юты, с бутылкой шампанского и двумя пластиковыми стаканчиками. Шоко курила в приоткрытое окно, выпуская дым в морозную ночь. — Вы... — Годжо замер на пороге. На его волосах, на плечах, на повязке лежали блёстки конфетти. Он выглядел как диско-шар, который случайно зашёл не в тот клуб. — Ахахахахах! Он расхохотался — громко, запрокинув голову, хлопнул себя по колену. — Мы хотели успеть поздравить тебя в последние часы перед полночью! — крикнул Юта, подбегая ближе. — Вот это вы каче-е-ечно даёте, ахахахах! — Годжо вытер выступившую слезу. — И как вы вообще узнали? — Я всем рассказал! — радостно сообщил Юта, и тут же осёкся, заметив за спиной Годжо ещё двоих. — Ой. А это... — Нобара Кугисаки, — сказал Годжо, отступая в сторону и пропуская её в комнату. — Она теперь с нами. Новый студент, так сказать. Повисла короткая пауза. Нобара стояла на пороге — маленькая под своим пледом, с лицом, которое пыталось выглядеть жёстким, но глаза бегали по комнате, от одного незнакомого лица к другому. Она уже оценивала помещение — выходы, угрозы, незнакомцев. Здесь не было выходов, кроме двери за спиной. Не было угроз, кроме, возможно, Тодо, который всё ещё стоял в позе качка. Юта улыбнулся первым. Он подошёл — не слишком близко, оставив ей пространство, — и чуть наклонился, чтобы быть на одном уровне с ней: — Привет. Я Юта. Добро пожаловать. Нобара посмотрела на его перевязанное плечо, на дурацкий колпак, на открытое лицо. Маки тем временем окинула Нобару взглядом — быстрым, профессиональным, каким оценивают противника перед боем. Она обошла её по кругу и видимо, осталась довольна: — Пиво будешь? — Ей тринадцать, — сказал Гето, прислоняясь к дверному косяку. — Ла-а-адно, — Маки закатила глаза. — Тогда сок. У нас есть яблочный. Или апельсиновый. Что ты пьёшь, мелкая? — Вообще-то, — сказала Нобара, выпрямляясь, — я пробовала пиво в десять. Маки посмотрела на неё с уважением. Потом всё равно протянула кружку с соком: — Заработаешь. Когда станешь старше. Нобара взяла кружку. Сделала глоток. Инумаки, который всё это время молча наблюдал со своего места у окна, вдруг нацарапал что-то на клочке бумаги и протянул Нобаре. Она развернула записку. Там было написано: «Ты не бойся. Тут все странные. Привыкнешь». Нобара подняла глаза на него. Коротко кивнула и спрятала записку в карман пледа. Вечер покатился дальше. Шоко спекла мини-капкейки, которые на удивление вышли съедобными — они были чуть подгоревшими снизу, но обильная глазурь это скрывала. Сверху кривыми буквами было выведено: «С ДР САТОРУ». Явно Юта выводил — буквы плясали, глазурь подтекала, но старание чувствовалось в каждой загогулине. — Это что, моё имя? — Годжо взял один кекс, повертел. — С-а-т-о-р-у? Или это «Сатурн»? — Это «Сатору»! — обиделся Юта. — Похоже на «Сатурн». Я теперь планета ахахаха. Пиво было тёплым, потому что никто не догадался поставить его на подоконник. Чосо всё-таки докидался — одно зёрнышко попкорна прилипло к потолку, и теперь он сидел и смотрел на него, как на произведение искусства. Тодо пытался научить Нобару правильно делать захват сзади — показывал на Годжо, который охотно подыгрывал и кричал «помогите, на меня напал ребёнок!». Нобара старалась, хмурилась, пыталась повторить движение, и когда у неё наконец получилось, Тодо одобрительно хлопнул её по плечу — она чуть не упала. Годжо сел рядом с Гето. Под столом — их пальцы переплелись. Годжо смотрел на этот хаос — и молчал. Просто смотрел. — Ты чего? — тихо спросил Гето. — Ничего. — Годжо сжал его пальцы чуть крепче. — Просто... хорошо. Позже, когда все начали расходиться — Юта зевал, Шоко забрала недопитую бутылку, Тодо ушёл, всё ещё демонстрируя бицепсы на прощание, — Маки задержалась в дверях. — Кугисаки, — сказала она. Нобара обернулась. Кружка с соком всё ещё была в её руке. — Завтра в шесть утра. На уличный полигон. Опоздаешь — будешь бегать до вечера. — Принято, — ответила Нобара. Без страха. Без колебаний. Маки усмехнулась — одобрительно. И вышла. В комнате остались только четверо. Годжо сидел на стуле, вытянув ноги. Гето — на подоконнике, допивая холодный чай. Нобара и Юта на краю его кровати , всё ещё в пледе. — Круто, — сказала она, откидываясь на подушку. — Теперь я студентка. — Теперь ты студентка, — подтвердил Гето. — И завтра меня будет тренировать самая крутая девушка. — Маки. Да. Она хорошая. — Но она смотрит на меня как на спарринг-мешок. — Это у неё такая любовь. Нобара фыркнула. Потом посмотрела на окно, за которым чернел лес. На стекле оседал иней — мороз рисовал узоры. В комнате было тепло, пахло кексами и хвоей — Чосо притащил откуда-то еловую ветку. — Я не подведу, — сказала она. Годжо поднялся, подошёл к ней и сел рядом. Протянул ей последний капкейк . — Держи, студентка. Завтра тяжёлый день. Нобара взяла кекс. Посмотрела на кривую надпись, на блёстки, которые прилипли к глазури. Улыбнулась по-настоящему — как ребёнок, который получил что-то хорошее в конце долгого дня. — С днём рождения, Сатору, — сказала она с набитым ртом. — Спасибо, мелкая. За окном падал сильный снег — первый за эту зиму.

***

6:00 утра. Уличный плигон Зимой здесь было пусто и тихо. Снег, выпавший ночью, лежал ровным слоем, и только в центре площадки его уже притоптали — Маки пришла раньше. Сейчас она стояла посреди пустого полигона, скрестив руки. Пар от дыхания поднимался в морозный воздух ровными облачками. На ней была лёгкая тренировочная куртка, хотя любой нормальный человек уже надел бы пуховик. Маки не была нормальным человеком. Маки была Зенин. Ровно в шесть дверь корпуса хлопнула. Нобара вышла во двор — собранная, в тренировочной форме, которую ей выдала Шоко вчера вечером. Форма сидела немного мешковато — видно, что с чужого плеча, — но двигаться не мешала. Она встала напротив. Между ними было метров пять — расстояние удара. — Правила простые, — сказала Маки. Голос звучал ровно, без эмоций. — Ты дерёшься — я оцениваю. Если я говорю «стоп» — ты останавливаешься. Если падаешь — встаёшь. Вопросы? — Один. Ты всегда такая дружелюбная? Маки хмыкнула. — Начали. Она пошла в атаку без предупреждения — быстро, жёстко, без лишних движений. Нобара заблокировала первый удар, ушла от второго — корпус качнулся в сторону, волосы хлестнули по щекам. Но третий достал её по рёбрам. Она отшатнулась, прижав локоть к боку. Боль была тупой, горячей. Не сломано, но будет синяк. — Плохо, — сказала Маки. — Ты защищаешься, но не контратакуешь. В реальном бою это смерть. Нобара выпрямилась. Вдохнула. Выдохнула. Пар вырвался изо рта, как дым. — Я не закончила. Они сошлись снова. Теперь Нобара была агрессивнее — била первая, пыталась пробить защиту Маки. Та уходила легко, почти играючи. Шаг влево — и кулак Нобары рассёк воздух. Шаг вправо — и второй удар ушёл в пустоту. Маки двигалась экономно, как танцор, который знает все шаги наизусть. — Лучше. Но ты злишься. Злость — это энергия. Если не контролируешь — она использует тебя. — Ты всегда философствуешь во время драки? — выдохнула Нобара, уклоняясь от ответного удара. — Приходиться , когда противник скучный. Нобара выбросила прямой в лицо. Резко. Без подготовки. Хороший удар — быстрый, точный, на грани грязного. Но Маки была быстрее. Она перехватила её руку, провернула корпус, сделала подсечку — и Нобара оказалась на полу. Спина впечаталась в утоптанный снег. Удар выбил воздух из лёгких. Перед глазами поплыли круги — серое небо, верхушка навеса барьера, лицо Маки, склонившееся над ней. — Стоп. Маки протянула руку. Ладонь была в старых мозолях — от рукояти меча, от перекладины, от тысяч ударов по деревянным манекенам. Нобара секунду смотрела на неё, пытаясь отдышаться. Во рту был вкус крови — она прикусила губу. Потом схватилась за протянутую руку. — Твоя стойка — не уличная, — сказала Маки, поднимая её одним движением, как куклу. — Кто-то тебя учил. — Мама. — Нобара вытерла губу тыльной стороной ладони. — Хорошо учила. Но она учила тебя защищаться. А я буду учить нападать. Поняла? Нобара кивнула. — Тогда продолжим. — Маки отступила на исходную позицию. — И на этот раз попробуй не злиться. Злость — это топливо. Но если топлива слишком много — двигатель взрывается. Нобара встала в стойку. Снег скрипнул под её ботинками. Она всё ещё чувствовала боль в рёбрах, но это было не важно. Она уже забыла о ней. Она смотрела на Маки и думала: я стану сильнее. Я стану сильнее тебя. Я стану сильнее всех. Маки уловила этот взгляд. — Вот так, — сказала она, и в её голосе впервые прозвучало что-то похожее на одобрение. — Уже лучше. Они снова сошлись.

***

В это же время. Комната Годжо и Юты. Дверь распахнулась. Юта, который уже одевался, стоя на одной ноге и пытаясь попасть в штанину, подскочил от неожиданности и чуть не упал, врезавшись плечом в шкаф. — Гето? Ты хоть бы постучал... — простонал он, потирая ушибленное место. — Доброе утро, — бросил Гето, уже направляясь к кровати Годжо. На кровати Годжо, прямо по центру, возвышался кокон из одеяла. Он был замотан так плотно, что напоминал гигантский ролл — только белые волосы торчали сверху, как начинка, которая не поместилась. Из глубины кокона доносилось мерное, ритмичное сопение. Иногда оно прерывалось особенно громким всхрапом, и тогда волосы на макушке вздрагивали. Гето подошёл к кровати. Юта, уже наученный горьким опытом, благоразумно отошёл в дальний угол. — Подъём, — сказал Гето. Кокон натянулся выше, скрывая волосы. Изнутри донеслось приглушённое, но вполне различимое: — М-м-м-м... У нас каникулы. — У нас тренировка. Ты обещал Яге, что будешь держать форму. — Я врунишка. — Вставай. Кокон зашевелился, но не распался. Вместо этого из-под одеяла высунулась голая пятка, пошевелила пальцами и тут же спряталась обратно. — Сугу-у-уру, — донеслось из кокона, — я сплю. — Спящие не разговаривают. — А я лунатик. Гето выдохнул. Он наклонился, взялся за край одеяла и одним резким движением стянул его на пол. Годжо остался лежать на простыне в позе эмбриона. Колени подтянуты почти к груди, руки обхватывают подушку, которая давно потеряла форму и теперь напоминала бесформенный блин. Мятая футболка задралась, открывая узкую полоску живота. Рот был приоткрыт — нижняя губа чуть отвисла, и на подушке, прямо под углом рта, расплылось влажное пятно. Повязка, которая обычно держалась идеально, съехала набок — один глаз был кое-как прикрыт, а второй, полуоткрытый, смотрел в потолок мутным, совершенно неосознанным взглядом. Он моргнул. Медленно. Как ящерица. Годжо выглядел как человек, которого сбил грузовик, а потом ещё раз переехал — чисто для профилактики. — Ты чудовище, — сказал он. Голос был хриплым. — Одевайся и побежали. Гето наклонился, сгрёб пальцами ткань футболки на загривке Годжо и потянул вверх. Годжо поехал по простыне, как мешок с картошкой, — руки болтались, голова запрокинулась, повязка окончательно сползла на нос. Теперь он напоминал пьяного пирата. — Это нарушение прав человека! — завопил он, цепляясь обеими руками за дверной косяк, когда Гето попытался вытащить его в коридор. — Я имею право на адвоката! На звонок! На последнее желание! — Твоё последнее желание — пробежка. — Я не это загадывал! Гето вытолкал его в коридор. Повязка болталась где-то на скуле. Волосы стояли дыбом. Футболка всё ещё была задрана. Юта, уже наученный горьким опытом, молча просунул руку в дверной проём и протянул Годжо его кроссовки. Он даже не смотрел — просто выставил руку и ждал, понимая что помощь иногда должна быть анонимной. — Предатель, — сказал Годжо, принимая обувь и прижимая кроссовки к груди. — Прости, — ответил Юта, всё ещё не показываясь из комнаты. — Я хочу выжить. Дверь тихо закрылась. Щёлкнул замок. Годжо остался в коридоре — босой, лохматый, с повязкой на боку и кроссовками в обнимку. Гето стоял рядом, скрестив руки, и смотрел на него. — Тренировка. — Я составляю жалобу. В Гаагский трибунал. — простонал Годжо. — Составляй на бегу. Вперёд. Он подтолкнул Годжо в сторону выхода.

***

Через пару минут они уже бежали вокруг полигона. В центре площадки, судя по доносившимся оттуда звукам, боролись две не очень уравновешенные девушки. — Выше локоть! — Да куда уже выше?! — Не огрызаться! Ещё раз! Годжо бежал третий круг и уже начинал жалеть о своих жизненных выборах. Ноги гудели, лёгкие горели, повязка, которую он кое-как поправил перед выходом, снова сползла набок. Он ненавидел бег. Особенно по утрам. Особенно в декабре. Особенно когда в центре полигона две боевые маньячки выясняли отношения, а его парень, который его же и вытащил из постели, бежал рядом как ни в чём не бывало. Гето бежал рядом, дышал ровно — как будто это была лёгкая разминка, а не пятый круг. — Ты... специально... выбрал... бег... с самого утра? — выдавил Годжо между вдохами. — Да. — Чудовище. В центре полигона Маки и Нобара отрабатывали стойки. Точнее, Маки показывала, а Нобара повторяла — с каждым разом точнее, чище, быстрее. Маки двигалась как вода — плавно, без усилий. Нобара старалась не отставать, но иногда срывалась, и тогда её удары становились резкими, почти злыми. Маки одёргивала её — коротко, без злобы, — и Нобара снова выравнивалась. Годжо замедлился. Перешёл на шаг. Упёр руки в колени, пытаясь отдышаться. Пот катился по вискам, капал в снег. Гето остановился рядом . — Ты в порядке? — Да. Просто... — Годжо выпрямился, вытер лоб тыльной стороной ладони. — Смотри. Гето проследил за его взглядом. Маки сделала замечание — Нобара огрызнулась в ответ, что-то про то, что она «не слепая», — но тут же исправила стойку. Маки одобрительно кивнула, и на секунду её лицо потеряло обычную суровость. — А они похожи, — сказал Гето. — Ага, — кивнул Годжо, всё ещё пытаясь отдышаться. — Две девушки, которым явно нужен психиатр. Гето медленно повернул голову. Его взгляд стал тяжёлым. Таким, каким он смотрел на Годжо, когда тот говорил что-то особенно идиотское. Годжо осознал, что ляпнул, с задержкой в две секунды. Его лицо сменило выражение с самодовольного на виноватое. Он почесал затылок. Отвёл взгляд. — Ой, я не это имел в виду. — Беги ещё круг, Сатору. — Да я уже согрелся! — Беги. Утро было морозным, но ясным. Солнце только-только начало подниматься и его свет лежал на снегу тонкой золотой плёнкой. От дыхания шёл пар. На полигоне никого, кроме них четверых, не было — начало каникул, все спали. Где-то в главном корпусе хлопнула дверь. Звук был неожиданным. Годжо обернулся на звук. И замер. Парадная дверь Академии — массивная, дубовая, с железными петлями — была распахнута. В проёме, стоял человек. Высокий. Старый — но видно, что сильный. Возраст не согнул его, а высушил, превратив в нечто более твёрдое, чем плоть. Белые волосы были зачёсаны назад и открывали высокий лоб. Тёмное пальто, прямая спина. Резкое лицо — скулы, подбородок, линия носа, — будто высеченное из камня скульптором, который не признавал мягких линий. И глаза. Тёмные, глубоко посаженные, с тем же разрезом, что у Сатору, но лишённые всякого тепла. Он просто стоял. И смотрел. Прямо на Годжо. — Сатору? — голос Гето прозвучал откуда-то сбоку, но Годжо его не услышал. — Что случилось? Годжо не ответил. Человек в дверях не шевелился. Его взгляд был тяжёлым, оценивающим. Ветер донёс обрывок смеха с площадки — кажется, Нобара удачно парировала, и Маки это оценила, бросив короткое «Неплохо». Но здесь, воздух стал густым и холодным. — Сатору! — Гето схватил его за плечо. Годжо моргнул. Человек в дверях не исчез. Он медленно, почти церемонно, наклонил голову — едва заметный кивок, который мог означать что угодно. Приветствие. Предупреждение. Обещание. — Кто это? — спросил Гето, проследив за его взглядом, и тут же осёкся. Он увидел белые волосы. Увидел осанку. Увидел эти глаза. Годжо сглотнул. — Рэйдзи. Годжо Рэйдзи. Мой дед.