Академия Нулевого Резонанса

Сугуру неподвижно сидел в углу общей комнаты, бездумно наблюдая за тем, как Нобара оживленно жестикулирует, обсуждая что-то с Маки. Девочку увлекли внутрь академии сразу же после прибытия Рэйдзи — подальше от лишних глаз, чтобы она не успела заметить его белые волосы, не начала переживать и задавать вопросы, чтобы банально не испугалась. Сейчас они вдвоем уютно устроились на мягких диванах в зоне отдыха, но Гето уже совершенно не слышал их голосов. Звуки чужой беседы долетали до него словно сквозь толщу воды. Зачем он вообще приехал? Его сознание безостановочно крутилось вокруг этого вопроса. Да, внутри всё еще клокотала глухая, тяжелая злость на этого человека — за всё то, что тот натворил. Но сейчас эта ярость внезапно отступила на второй план, уступая место чему-то более давящему. Едва завидев Рэйдзи, Гето почувствовал, как на него мертвым грузом навалилось ощущение какого-то неестественного, вымотанного всезнанием возраста. И вместе с этим прижились мысли . О Нобаре. О Сатору. Едва дыхание немного выровнялось, а первый шок утих, его начал терзать другой, куда более страшный изнутри вопрос. Зачем он приехал и чего именно он хочет от Сатору? О чём они прямо сейчас говорят за запертыми дверями кабинета? Не угрожает ли Сатору какая-то опасность? Вдруг этот старик прознал о самом Гето? Тайна его происхождения, тот факт, что он принадлежит к Минамото — это полбеды. Совсем другое дело — их связь с Сатору. Отношения, которые они так бережно начали выстраивать. Вряд ли Рэйдзи, с его закостенелыми клановыми амбициями, пришел бы от этого в восторг. Наверное его дед уже расписал его будущее наперед. Правильное, одобряемое обществом будущее. Будущее, в котором не было и не могло быть места для Сугуру. И что мне тогда делать? Неужели это внезапное появление деда означает конец всего? Они ведь только-только начали сближаться, ломая стены и открываясь друг другу настолько близко, насколько это вообще было возможно в их проклятом мире, сотканном из вечной боли, смертей и непрекращающейся тревоги. Сугуру сидел, вцепившись пальцами в колени, и думал, медленно изводя себя изнутри. А что еще ему оставалось? Собрать вещи и уйти он не имел права — не сейчас, когда на плечах висели обязательства. Пора было наконец взрослеть. Пора учиться принимать жесткие решения. — Сугуру. Звонкий голос Нобары ворвался в его сознание, силой выталкивая из топких размышлений. — А? Что такое? — Сугуру моргнул, фокусируя взгляд. — Да что с тобой творится? — девочка недоуменно нахмурилась, заглядывая ему в лицо. — Что-то случилось? И куда подевался Сатору? Он так резко испарился сразу после тренировки, а ведь клялся, что покажет мне какое-то секретное место. Вот же жук. Она с размаху плюхнулась на диван рядом с ним. Сугуру перевел на неё тяжелый взгляд, и к той липкой тревожности сразу же потянулись душные щупальца страха, неизвестности и нерешимости. Он часто ненавидел и корил себя за эти темные, ядовитые мысли. Он принадлежал к той породе людей, которые, почувствовав едва уловимый глоток счастья или расслабившись хоть на секунду, тут же начинали подсознательно ждать удара в спину. Он смотрел на Нобару — такую беззаботную сейчас, искренне верящую, что она наконец обрела настоящую семью, — и в его голове против воли вспыхивали жуткие, детальные картины: вот она стоит перед ним, заливисто смеется, а в следующий миг её тело падает на пол, истекая багровой кровью. С Сатору происходило то же самое. Но Годжо обычно врывался в его пространство настолько шумно, нагло и бесцеремонно, что Сугуру просто забывал обо всех своих страхах. С Сатору было хорошо. Настолько тепло и правильно, что это пугало. Тот был громким, порой абсолютно невыносимым, упрямым и настырным… Идеальным. Сатору умудрялся спасать его от внутренних демонов, просто существуя рядом, и Сугуру послушно таял под этим напором. Особенно в те моменты, когда Сатору стягивал перед ним свою темную повязку, полностью обнажая глаза. В эти секунды Сугуру чувствовал себя по-настоящему особенным. Нужным. И счастливым так, как никогда прежде в жизни. Единственное, что он знал наверняка — он костьми ляжет, но не позволит кому-то или чему-то разрушить этот хрупкий мир. Но почему, черт возьми, в их жизнях всегда должно всплывать это проклятое «но»? Почему им просто нельзя жить обычную, серую, пускай скучную, но тихую и счастливую жизнь? Обязательно находится какое-то обстоятельство. Это начинало откровенно бесить. Но ладно Сатору, он сильный, он справится. А девочка? Что ему делать с Нобарой? Как уберечь её от грязи этого мира? Да и вообще — каков его следующий шаг? — Сугу-у-уру, — протянула Нобара, уже в упор сверля кузена подозрительным, непонимающим взглядом. — Да что с тобой такое? Ты меня слышишь вообще? — Всё хорошо, — Сугуру через силу растянул губы, выдавливая бледное подобие успокаивающей улыбки. — А насчет Сатору… к нему просто приехал кое-кто из старых знакомых. Они сейчас заняты важным разговором в кабинете. Не переживай, с ним всё будет в порядке. Будет ли, господи… Хоть бы это было правдой. В этот самый момент тяжелые двери общей комнаты с негромким щелчком отворились. «Это точно не Сатору», — мгновенно пронеслось в голове у Сугуру, и он даже не стал оборачиваться на звук. — «Слишком тихо, слишком осторожно вошел. Сатору так не умеет». Он всё же повернул голову, чтобы проверить свою догадку. И ошибся. Это всё-таки был Сатору. — Сатору-у-у! — Нобара с радостным писком подорвалась с дивана и с разбегу влетела прямо в него, крепко обнимая за талию. — Ну и где ты пропадал? Давай играть в прятки? Или в догонялки на улице? Ну дава-ай? «Это так странно», — отрешенно подумал Сугуру, наблюдая за ними со стороны. — «Они ведь знакомы всего ничего, а она привязалась к нему едва ли не сильнее, чем ко мне. Ну и пусть. Лишь бы ей было хорошо». — Всё нормально, малявка, — голос Сатору прозвучал настолько тихо, тускло и безжизненно, что Сугуру едва сумел разобрать слова. — Потом поиграем, хорошо? Мне нужно срочно поговорить с Сугуру… если ты, конечно, не против. Он попытался улыбнуться девочке, но эта маска вышла дерганой и пустой. Сугуру тут же поднялся с дивана и подошел ближе, вглядываясь в его черты, отчаянно пытаясь считать, что произошло за закрытыми дверями. Сатору был мертвенно бледен — гораздо сильнее своего обычного состояния. Его губы, обычно яркие, сейчас были искусаны едва ли не до крови и заметно подрагивали, хотя он упорно продолжал выдавливать из себя подобие спокойствия. И даже несмотря на плотную повязку, скрывающую пол-лица, Сугуру отчетливо видел пунцовые, горящие пятна на его щеках. Едва они переступили порог и вышли в пустой коридор, Сатору мертвой хваткой вцепился в запястье Сугуру и резко потянул за собой, срываясь на шаг. — Сатору, что случилось? Объясни мне толком, — на бегу бросил Сугуру, едва успевая переставлять ноги. Самые паршивые, кровавые сценарии по укоренившейся традиции уже вовсю прокручивались в его голове, один страшнее другого. Они пулей влетели на лестничный пролет и рванули дальше — выше по ступеням, туда, где находился выход на крышу академии. Уже практически добежав до самого верха, Сатору в каком-то судорожном порыве сжал руку Сугуру еще сильнее, едва не ломая кости. — Сатору, пусти, мне больно! — шикнул Сугуру, резко отдергивая руку из его железного захвата. — Да что, черт возьми, здесь происходит?! Прекрати бежать! Сатору наконец остановился. Он резко обернулся, сделал несколько тяжелых шагов к самому краю крыши и бессильно облокотился руками о металлические перила, отделявшие его от головокружительного падения вниз. Из его груди вырвался рваный, свистящий выдох. Словно задыхаясь, он одним резким движением сорвал с лица повязку, продолжая судорожно глотать ртом воздух. Сугуру медленно обошел его по дуге, чтобы заглянуть прямо в лицо. И замер, не в силах сделать даже вдох. Глаза Сатору были не просто воспаленными или красными — мелкие капилляры внутри лопнули, окрасив белки в пугающий, почти алый оттенок. Голубые, кристально чистые, самые красивые глаза во всем мире сейчас лихорадочно блестели от обильно пролитых, свежих слез. Под нижними веками залегли темные багровые пятна, а по бледным щекам всё еще тянулись мокрые, не успевшие высохнуть дорожки. Тот Сатору, которого он знал — его несокрушимый, сильный Сатору — сейчас стоял перед ним, буквально разваливаясь на куски, ломаясь прямо на глазах. Было отчетливо видно: еще одна секунда, одно неверное слово — и эта плотная тишина взорвется неконтролируемой, страшной истерикой. — Сатору… — тихо позвал он, делая шаг вперед. — Что ты?.. Что случилось там, в кабинете? Сугуру бережно взял его бледное лицо в свои теплые ладони, заставляя смотреть на себя, пытаясь отыскать хоть какие-то ответы в этом алом омуте. Он начал мягко, успокаивающе гладить его по растрепанным белым волосам, сходя с ума от неизвестности. Он до сих пор не понимал: что? Или кто? Кто в этом мире вообще был способен заставить его парня так отчаянно и горько рыдать? — Сугуру-у-у… — сорвалось с губ Сатору. Он резко, всем телом подался вперед и с глухим стуком уткнулся лицом в его плечо. Намертво сцепил руки за его спиной, притягивая Сугуру к себе с такой силой, словно пытался вплавиться в него, и снова беззвучно, страшно зарыдал, сотрясаясь всем телом. — Он… Это всё он. Я больше не могу так, Сугуру. Зачем он вообще пришел сюда? Ну зачем? Его голос был надрывным, сиплым и непривычно, пугающе тихим. — Что? Это из-за него? Из-за Годжо Рэйдзи? Объясни мне, Сатору, умоляю. Я ничего не понимаю. Что этот старик тебе наговорил? Сугуру ни на секунду не прекращал обнимать его в ответ, еще крепче вжимая в себя, баюкая в своих руках. Его плечо уже насквозь промокло от горячих, безостановочно текущих слез. Сатору постепенно обмяк в его руках, теряя прежнюю жесткость, но так и не переставая мелко дрожать. Он медленно поднял опухшие, полные боли глаза на Гето, отчаянно пытаясь поймать хоть каплю воздуха и успокоить судорожно бьющееся сердце. — Он… он захотел поговорить со мной наедине. Мы остались вдвоем в кабинете, закрыли дверь, и он…

***

За пол часа до этого... Кабинет на втором этаже административного крыла пустовал много лет. Годжо Рэйзи выбрал его не случайно — глубоко в крыле, подальше от шумных общежитий, подальше от любопытных студентов и лишних ушей. Когда Сатору толкнул тяжелую дубовую дверь и вошел, Рэйдзи уже сидел за столом. Старик не встал. Не протянул руки для приветствия. Он даже не шелохнулся — лишь едва заметным, презрительным движением глаз указал на жесткий стул напротив себя. Сатору демонстративно не сел. Он глухо задвинул за собой дверь и остался стоять у порога, небрежно заложив руки в карманы брюк. Поза казалась абсолютно расслабленной. Почти. Если бы не побелевшие костяшки пальцев, скрытые тканью. — Одиннадцать лет, — вместо банального приветствия выплюнул Сатору, и его голос прозвучал опасно ровно. — Одиннадцать лет ты вообще не вспоминал о моем существовании. Ни единого письма. Ни одного короткого звонка. А теперь ты восседаешь здесь как ни в чем не бывало и смотришь на меня так, словно мы расстались вчера за ужином. Что, черт возьми, изменилось? Рэйдзи ответил не сразу. Выдержав удушливую паузу, он принялся разглядывать внука — медленно, тяжело, оценивающе, точно породистый товар перед покупкой на невольничьем рынке. Сатору физически, кожей почувствовал этот липкий, препарирующий взгляд, который не способна была остановить даже его повязка. — Я умираю, — ровно произнес старик. Сатору коротко моргнул. Словно наткнулся на невидимую стену. Хваленое красноречие на миг оставило его, и он ничего не сказал. — Мое тело сдает, — без тени жалости к себе продолжил старик. — Мне осталось недолго. Год, от силы два. Ты — единственный, в ком еще течет кровь Годжо. Единственный, кто физически способен продолжить наш род. — И ты притащился сюда, чтобы лично сообщить мне эту радостную новость? — Сатору изломил губы в ядовитой ухмылке, но эта фальшивая маска упорно не держалась на лице. — Спустя много гробового молчания? Я тронут, дед. Правда. До самых глубин души. Рэйдзи пропустил этот колючий сарказм мимо ушей, будто назойливое жужжание мухи. Он лениво откинулся на высокую спинку стула и сухо сложил руки на груди. — Твоя мать была моим единственным ребенком, она должна была родить клану еще детей. Достойных, сильных наследников. Не одного тебя — нескольких, чтобы у нас был выбор и подстраховка. Я годами пытался заставить её одуматься пока ты был в академии. Вдалбливал, что это её первоочередной, священный долг перед семьей. Она отказалась. Заявила мне прямо в лицо, что не станет «инкубатором для вашего проклятого рода». Её цитата. А пол года назад они с твоим отцом трусливо сбежали, поджав хвосты. Сатору внезапно поймал себя на том, что перестал дышать. Грудь сдавило стальным обручем. — Трус и предательница, — безжалостно чеканил Рэйдзи, но в его сухом голосе не было ни капли ярости, только прямое спокойствие. — Я понятия не имею, в какой подворотне они сейчас прячутся. И, честно говоря, мне абсолютно плевать. Лучше не иметь дочери вовсе, чем иметь такую дефектную поросль. А ты — их прямое порождение. Наглядный плод их слабости. — Замолчи, — голос Сатору упал до опасного минимума, и внутри этого шепота что-то со звоном надломилось. Но Рэйдзи и не думал останавливаться. — Ты — мой единственный внук. Единственный наследник. Я потратил драгоценные годы, пытаясь отыскать хоть какую-то побочную ветвь. Другого ребенка. Хоть кого-то на этой земле, в ком течет крупица нашей крови. Нет никого. Пусто. Остался только ты. — Старик выдержал палаческую паузу, заставляя внука проглотить эти слова. — И я глубоко, искренне разочарован тем, что ты — это всё, что у меня осталось. Сатору судорожно сжал челюсти, так, что зубы скрипнули. Он по-прежнему неподвижно стоял у двери, но теперь его спина не была расслабленной — она вытянулась в струну, готовую вот-вот лопнуть от колоссального напряжения. — Ты даже не представляешь, какая во всем этом кроется злая ирония, — неторопливо продолжил Рэйдзи. — Твои родители не были курсарами. Ни один из них. В них не было и сотой доли той колоссальной силы, которую ты каким-то чудом унаследовал. Ты необъяснимым образом перебрал на себя всё, что поколения Годжо бережно накапливали и шлифовали веками. Ты силен, Сатору. Возможно, ты самый сильный курсар за всю обозримую историю нашего клана. Но вся эта великая сила пропадает впустую. Потому что сам по себе ты — слаб. Он выплюнул это слово «слаб» с особым, брезгливым отвращением — словно оно имело горький, гнилостный вкус. — Слаб?.. — переспросил Сатору, чувствуя, как внутри начинает закипать ядовитая пена. — Именно. Слаб. Потому что абсолютная сила без жесткой и тотальной дисциплины — это всего лишь деструктивный, бессмысленный хаос. А настоящая дисциплина всегда начинается с умения хладнокровно отсекать всё лишнее. Ты же… — старик чуть голову набок, — …ты обвешан привязанностями, как площадной нищий грошовыми побрякушками. Твои сопливые однокурсники. Ты всерьез полагаешь, что этот мусор делает тебя сильнее? Это делает тебя предсказуемым, Сатору. Уязвимым и абсолютно бесполезным. Сатору хранил гробовое молчание. Его пальцы в карманах сжались в кулаки с такой силой, что ногти до крови вонзились в ладони. Рэйдзи не мог этого видеть сквозь ткань, но, казалось, безупречно считывал его состояние. — Одиннадцать лет , — холодно напомнил старик. — Ты протираешь штаны в этой Академии долгие года. Местное руководство должно было научить тебя контролю. Должно было каленым железом выбить из тебя эту малолетнюю дурь. А ты остался всё тем же истеричным мальчишкой, который не способен совладать с собственными паршивыми эмоциями. Идеальный воин должен быть пустым. Ты — не пустой, Сатору. Ты переполнен под завязку. И всё то гнилое, человеческое, что тебя сейчас переполняет, рано или поздно тебя погубит. Сатору медленно, сдерживая дрожь, вынул руки из карманов. — Ты без конца талдычишь о силе, — отчеканил он, делая шаг вперед. — О дисциплине. О каком-то мнимом величии клана. А знаешь, что лично я вижу, когда смотрю на твой хваленый клан? Я вижу сборище ублюдков, которые построили свое благополучие на крови. На чужих смертях. И ты хочешь, чтобы я с гордостью встал во главе этого цирка? Чтобы я продолжил плодить ту гниль, которую вы творили веками? Рэйдзи опасно прищурился, в его глазах блеснула сталь. — Ты рассуждаешь о вещах, сути которых не способен понять своим куцым умом. — Я понимаю более чем достаточно. — Сатору сделал еще один уверенный шаг к столу, нависая над стариком. — Я понимаю, что ваш «великий клан» — это смердящий труп. Я знаю, что каждое ваше достижение оплачено до капли чужими жизнями. И я не желаю иметь с этой грязью ничего общего. — Ты — Годжо. — В голосе Рэйдзи впервые за весь разговор прорезалось нечто, отдаленно похожее на живую эмоцию. — Ты носишь нашу фамилию. Ты ежесекундно пользуешься нашей силой, которую тебе передали предки. И как бы ты ни плевался, как бы ни старался, ты никогда не смоешь с себя то, кем ты родился. И то что ты будешь злиться абсолютно ничего не изменит в твоей судьбе. — Я не собираюсь ничего менять. Я просто требую, чтобы ты навсегда оставил меня в покое. — Не могу, — Рэйдзи медленно, с сухим хрустом в суставах поднялся со своего места. — Потому что ты — тупик нашей ветви. Последний. Если ты не встанешь во главе клана, всё, что мы строили и защищали поколениями, попросту исчезнет. Сотни людей, которые преданно служат нашей семье, останутся без защиты. — Я знать не знаю этих людей. И знать не хочу. — А придется узнать, — Рэйдзи неторопливо обошел массивный стол и встал вплотную, лицом к лицу напротив внука. — Через три года. Сразу после выпуска из академии тебя ждет не увлекательная игра в благородного героя. Тебя ждет рутина. Работа. Поездки. Бесконечные переговоры. Обязанности. Ты будешь мотаться по всей стране, решать грязные вопросы, держать клан в железных руках. У тебя физически не останется времени на эти детские, глупые игры в дружбу. На всех, к кому ты так инфантильно привязался. Старик сделал многозначительную паузу. А затем добавил — тише, но так жестко, словно вбивал гвозди в крышку гроба: — Ты женишься, Сатору. Найдешь себе достойную партию — женщину не из слабого, дефектного рода, а из тех семей, кто принесет максимальную пользу и политический вес Годжо. Ты родишь наследников. Много здоровых наследников. Потому что только твоя плоть сейчас определяет, продолжится наш великий род или сотрется из истории. Это не вопрос твоих личных «хочу» или «не хочу». Это твоя прямая, шкурная, обязанность. Сатору стоял, не шевелясь, словно превратился в каменное изваяние. Его бледное лицо казалось непроницаемой маской, но под этой мертвой коркой всё кипело и плавилось от запредельного давления. — Ты вообще слышишь, что ты несешь? — глухо, с трудом разжимая губы, спросил он. — Ты, заявляешься сюда, и говоришь мне, что я обязан жениться, словно это какая-то покупка в лавке. Ты приказываешь мне вычеркнуть из жизни людей, которые были со мной все эти тяжелые годы. Ты говоришь со мной так, будто я — твоя личная, купленная собственность. — Это не рабство и не собственность. Это называется бремя ответственности. — Ответственности?! — Сатору окончательно сорвался. Его голос резко взлетел вверх, срываясь на крик, и он сам не заметил, как сократил расстояние между ними до минимума. — Ты смеешь заикаться об ответственности?! А где, черт возьми, была твоя хваленая ответственность, когда мне было десять лет и я неделями не мог уснуть от удушающих кошмаров?! Где ты был, когда я впервые в жизни потерял контроль над резонансом, и от страха едва не разнес к чертям весь тренировочный зал академии убивши несколько человек изза этого?! Где ты был, когда мне до смерти нужен был хоть кто-то — один-единственный человек во всей этой огромной вселенной, — кто просто и скажет: «Эй, ты справишься»?! Тебя там не было, Рэйдзи. Ни единого раза. А теперь ты стоишь передо мной и зачитываешь по бумажке про долг, про какую-то мифическую честь и будущее клана. Твой клан — это не моя семья. Моя настоящая семья — это люди, которые собирали меня по кускам, пока тебя не было рядом! Рэйдзи смотрел на него в упор, не перебивая и не вздрагивая от чужого крика. Когда Сатору тяжело замолчал, ловя ртом воздух, старик выдержал долгую, издевательскую паузу, качнул головой и произнес — тихо, с какой-то сокрушительной, вековой усталостью: — Твоя семья, говоришь… — Он горько усмехнулся. — Знаешь, мальчик мой, что неизбежно происходит с теми, кто слишком сильно привязывается к людям? Либо они в муках теряют тех, кого так слепо любят, либо окончательно теряют себя. Твоя глупая мать в свое время тоже выбрала любовь и побег. Посмотри, в какой грязи она теперь. Ты сейчас послушно идешь прямиком по её стопам. — Ты уже ничего, абсолютно ничего не можешь мне сделать, — Сатору попытался выдавить привычную, дерзкую ухмылку, но в этом оскале не было ни капли смеха. Только чистый яд. — Ты — дряхлый старик. Ты подыхаешь. Ты приполз сюда, в Академию, только потому, что у ТЕБЯ больше нет другого выбора. Не у меня, дед. У тебя. — Ты абсолютно прав, — Рэйдзи без колебаний кивнул, соглашаясь. — У меня действительно не осталось выбора. Именно поэтому завтра ровно в девять утра ты поедешь со мной в родовое поместье. — Я никуда не поеду. — У тебя нет права выбора. — Рэйдзи медленно вернулся к столу и тяжело опёрся на него сухими ладонями, наклоняясь вперед. — Ты поедешь. Ты проведешь в поместье ровно один день. Ты лично встретишься и познакомишься с людьми, которые годами преданно ждали встречи с будущим главой клана. Ты молча выслушаешь всё, что они тебе скажут. — Или что? — Сатору упрямо скрестил руки на груди, пытаясь казаться монолитом. — Что ты мне сделаешь, старик? Запрешь в подвале? Прикуешь к стене наручниками? Моя сила сотрет любых твоих конвоиров. — Нет, зачем же, — Рэйдзи посмотрел ему прямо в глаза, и в этом взгляде не было и капли тепла. — Силу я применять не стану. Я просто сделаю так, что твоя сытая, спокойная жизнь в стенах этой Академии в одночасье станет абсолютно невыносимой. Я искренне не хочу прибегать к этим мерам, Сатору. Но я сделаю это без колебаний. Потому что великий клан не может рухнуть и кануть в небытие только из-за того, что один избалованный мальчишка решил поиграть в благородство и свободу. Сатору замер. Внутри его груди что-то с глухим, страшным треском оборвалось. Сердце пропустило удар. В этот короткий миг он подумал о Сугуру. О том, что неизбежно произойдет, если дед со своими ищейками начнет копать под его окружение. О том, что Сугуру — Минамото, враг клана … нет. Этого нельзя допустить. Он не узнает. Сатору костью в горле встанет, но не позволит ему дотянуться до Гето. — Хорошо, — после бесконечной, удушливой тишины вытолкнул из себя Сатору. Его голос мгновенно стал глухим, безжизненным и пугающе ровным. — Я поеду с тобой. Но у меня есть одно условие. Рэйдзи едва заметно приподнял седую бровь. — Слушаю. — Со мной в поместье поедет мой напарник. Сугуру Гето. Без него я не сделаю ни шагу. — Исключено. Посторонним нечего делать на закрытом совете клана. — Тогда я никуда не еду. — Сатору даже не подумал отвести взгляд, в упор зарившись в глаза деда. — Можешь заставлять меня сколько угодно. Можешь давить. Можешь угрожать. Мне плевать. Либо Сугуру едет со мной в качестве моей личной поддержки, либо я прямо сегодня сбегаю из Академии. И я гарантирую тебе, дед: со всей своей ищейской сетью ты меня больше никогда в жизни не найдешь. Рэйдзи очень долго, немигающе смотрел на него. Его взгляд в этот момент стал осязаемо тяжелым, холодным, как лезвие острого охотничьего ножа, приставленное прямо к беззащитному горлу. Сатору не дрогнул. Он стоял насмерть. — Твой напарник… — медленно, пробуя каждый слог на вкус, произнес старик. — Любопытно. Ты настолько сильно к нему привязан, Сатору, что готов ставить условия мне? — Это мое единственное условие. Примешь его — я завтра в машине. Не примешь — пеняй на себя. Рэйдзи чуть склонил голову набок. Он понял , посчитал эту привязанность как главную уязвимость своего непобедимого внука. — Хорошо, — наконец обрубил тишину Рэйдзи. — Пусть будет твой напарник. Раз уж тебе так нужна нянька. Он неторопливо выпрямился, разгладил полы своего дорогого пальто. Медленным шагом прошел мимо застывшего Сатору к двери и остановился у самого порога, даже не оборачиваясь назад. — Завтра ровно в девять утра. Черная машина будет ждать у главных ворот Академии. Не опаздывайте, Сатору. Тяжелая дубовая дверь с глухим, окончательным стуком закрылась. Сатору остался стоять посреди кабинета, тупо глядя в серое, затянутое утренней хмарью окно. Звук захлопнувшейся двери всё еще стоял в ушах, а последовавшая за ним тишина оказалась настолько монолитной и тяжелой, что она физически давила на барабанные перепонки, мешая дышать. В голове, сменяя друг друга в бешеном, хаотичном ритме, крутились обрывки ледяных фраз деда. «Твой напарник…» «Ты слаб…» «Идеальный воин должен быть абсолютно пустым…» «Жена. Наследники. Обязанности…» И сквозь этот ядовитый шквал чужих слов он неотвязно думал о Сугуру. О том, что весь этот их хрупкий, с таким трудом обретенный мир может рухнуть в одночасье. Из-за одного дряхлого старика. Из-за одной проклятой фамилии, которую Сатору ненавидел каждой клеточкой своего существа. Ярость поднялась из самых глубин внезапно — горячая, слепая, абсолютно неконтролируемая волна, затопившая сознание багровым туманом. Вскрикнув от удушья, Сатору рванулся к столу, схватил тяжелую стопку документов и со всей силы швырнул её в стену. Белые листы с сухим шелестом разлетелись в разные стороны, бешено закружившись в воздухе, словно испуганные птицы. Следом в стену полетела массивная папка с отчетами. А затем его пальцы наткнулись на старую стеклянную чернильницу — она с оглушительным звоном разбилась о деревянный пол, и густые, темные брызги веером разлетелись по светлому ковру, въедаясь в ткань. Этого показалось мало. Одним яростным, размашистым движением руки Сатору смахнул со стола абсолютно всё: стопки книг, подставку для ручек, тяжелое пресс-папье, — и только после этого, тяжело накренившись вперед, наотмашь ударил кулаком по обнажившейся столешнице. Раз. Еще раз. Другой. Дерево жалобно треснуло. Костяшки на его правой руке с глухим хрустом лопнули, и резкая, вспыхнувшая в пальцах физическая боль наконец немного отрезвила его, пробивая ментальный туман. Сатору замер на месте, низко опустив голову и тяжело, прерывисто дыша. Перед его глазами, несмотря на плотную повязку, всё еще отчетливо стояло лицо деда. Его невозмутимый, мертвенно-холодный взгляд. Его безжалостные слова: «Ты слаб». Всего одна минутная вспышка эмоций — и он чуть не разнес этот кабинет к чертям собачьим. Как всегда, когда он терял этот гребаный контроль над своей силой. А если бы здесь сейчас находился кто-то еще… Если бы в этой комнате остался Сугуру и увидел его таким…? Сатору медленно опустил взгляд на свои руки. Он смотрел на этот чудовищный беспорядок вокруг — на растекающуюся лужу чернил, на сорванные в порыве гнева со стены карты, на опрокинутый массивный стул, — и отчетливо чувствовал, как бушующий внутри гнев стремительно сменяется чем-то другим. Он не хотел быть таким. На самом деле не хотел. Не хотел оставаться безмозглым оружием, живой бомбой, которая срывается и детонирует от любого укола в спину. Он всем сердцем не хотел быть Годжо. В этот момент он снова подумал о Сугуру. О том, что Гето сказал бы ему, окажись он сейчас в этом разгромленном кабинете. Наверняка тихое: «Дыши, Сатору». Или просто подошел бы и крепко, надежно взял за руку. Сугуру. Сугуру. Сугуру. Это имя пульсировало в висках, как единственный спасательный круг. Что было бы, если бы Сугуру не существовало в его жизни? Если бы он не пришел в эту Академию? Если бы они никогда не стали напарниками, делящими одну судьбу на двоих? Он не хотел думать об этом. Физически не мог себе этого позволить — от одной этой мысли в груди становилось слишком холодно. Слезы хлынули сами собой, мгновенно пропитав ткань повязки. Сатору даже не пытался их остановить или смахнуть. Ноги внезапно подогнулись, лишая его опоры, и он медленно опустился на колени — прямо в липкую лужу пролитых чернил, прямо на испачканные кровью разбросанные бумаги. Его широкие плечи судорожно дрожали. Из самого горла вырвался странный, удушливый звук — не то глухой крик, не то задушенный стон, что-то среднее, полное первобытной боли. Сатору спрятал лицо в ладонях и впервые за много лет горько, навзрыд заплакал, содрогаясь всем телом посреди этого хаоса. Он не имел ни малейшего понятия, сколько времени просидел вот так, на коленях на грязном полу. Может, прошла всего минута. Может, бесконечные пять минут. Но когда он наконец заставил себя подняться, его лицо под тканью было полностью мокрым, а в груди по-прежнему глухо, невыносимо болело. Он брезгливо вытер перепачканную в чернилах кровь о свои штаны. В последний раз обернулся и окинул тусклым взглядом разгромленный, уничтоженный его собственными руками кабинет. Развернулся и быстрыми, рваными шагами пошел к двери. Ноги сами понесли его туда, где был Сугуру. Туда, где рядом с ним можно было наконец просто дышать.

***

Крыша Сатору замолчал. Его надрывный, сиплый голос сорвался на последнем слове и окончательно угас, как крошечный уголек, в котором больше не осталось сил гореть. Он всё еще стоял, мертвой хваткой вцепившись одной дрожащей рукой в металлические перила, а другой — судорожно сжимая рукав форменной куртки Сугуру. Его широкие плечи мелко, непрерывно вздрагивали. Он больше не кричал. На это просто не осталось ресурса. Из его груди вырывались лишь тихие, рваные всхлипы, а слезы продолжали течь по бледным щекам. Сугуру не двигался. Всё то время, пока Сатору, задыхаясь, выплескивал из себя этот кошмар, Гето стоял вплотную, бережно положив ладонь ему на затылок, и медленно, размеренно гладил его по мягким белым волосам. Он не перебивал. Не задавал лишних, ранящих вопросов. Сугуру чувствовал эту боль Годжо физически — как удушающую тяжесть в собственной груди, как могильный холод, стремительно расползающийся откуда-то изнутри, из самого солнечного сплетения. А следом его накрыла удушливая пелена чистой, праведной злости. Как этот чертов старик мог так поступить? Как он вообще посмел? Родной дед — не чужой человек, не заклятый враг на поле боя, а кровь от крови — стоял перед собственным внуком и хладнокровно выговаривал ему, что тот является грязным пятном на фамилии. Что он — сплошное разочарование. Что он обязан стать пустым, бездушным автоматом. Сатору… Сатору, который всю свою жизнь втайне таскал в себе этот липкий, постыдный страх: страх оказаться недостаточным, не справиться с ожиданиями, не защитить. Страх, что это он сам виноват в том, что родители когда-то сбежали, бросив его. Страх, что с ним самим с самого рождения что-то глубоко не так, раз даже единственные родственники отвернулись. И теперь явился Рэйдзи и своим ледяным тоном подтвердил абсолютно всё, чего Сатору так отчаянно боялся в свои самые темные, одинокие ночи. Сугуру физически не мог на это смотреть. Не мог и не стал. Он рванулся вперед и обнял Сатору — гораздо крепче, чем секунду назад, буквально всем телом прижимая его к себе, пытаясь защитить от всего мира. Его ладонь плотно легла на подрагивающую спину Годжо, прямо между лопаток, и Сугуру крепко закрыл глаза. Он не спрашивал разрешения. Не предупреждал. В тот момент, из спины Сатору, потекла едва заметная зеленоватая дымка. Она плавно заструилась по коже Гето и обвила запястья , медленно втянулась через кончики его пальцев. Она послушно несла с собой чужую, разъедающую боль. Боль Сатору. Сугуру почувствовал этот груз моментально — словно получил жестокий, резкий удар под дых. Его крупно передернуло, колени на миг подогнулись. Чужая боль хлынула в его сознание сокрушительной, сметающей всё на своем пути лавиной: удушающая детская обида, слепой гнев, первобытный страх, леденящее одиночество, которое копилось в Годжо долгими годами. Сугуру без остатка и сомнений впитал всю эту грязь в себя, и на долю секунды ему показалось, что его собственное сердце сейчас просто не выдержит и остановится. В какой-то момент он отчетливо различил вкус. У боли Сатору был реальный, осязаемый вкус. Горечь. Острая, концентрированная полынная горечь , осевшая плотным налетом на корне языка, такая, что к горлу мгновенно подступила дурнота. Его желудок судорожно сжался. Сугуру тяжело сглотнул, силой подавляя рвотный позыв, и до хруста сжал зубы, крепче впиваясь пальцами в куртку Сатору. Постепенно и очень медленно, широкие плечи Сатору перестали дрожать с такой силой. Горькие всхлипы становились всё реже, затихая. Рваное, сиплое дыхание Годжо начало понемногу выравниваться, становясь глубже и спокойнее. Сразу после этого Сугуру почувствовал, как по его собственной бледной щеке медленно скатилась горячая слеза. Чужая, выпитая до дна боль переполнила его внутренний сосуд до самых краев и теперь просто искала выход, вытекая наружу. Но он не отпрянул. Не ослабил хватку. Наоборот, прижался к Сатору еще крепче, отдавая взамен всё свое тепло. Еще сильнее. А затем Сатору внезапно замер. Его дыхание остановилось на долю секунды, словно он только что очнулся от затяжного кошмара, а затем он резко, упрямо выпрямился в чужих объятиях и посмотрел Сугуру прямо в лицо. Его глаза удивленно расширились. Он отчетливо увидел измученное лицо Гето — неестественно бледное, с искусанными губами и мокрой дорожкой на щеке. И мгновенно всё понял. — Сугуру… Что ты?.. Зачем ты это сделал? — Голос Сатору заметно дрожал, но теперь в этом надрыве звеняла не его собственная боль , а страх. — Ты не должен был этого делать! Ты же знаешь, как тяжело это на тебе сказывается, что это с тобой делает… Ты… зачем, Сугуру?! Гето молча посмотрел на него в ответ. Его собственные глаза всё еще слезились , но при этом он мягко, открыто улыбался. Это была та самая улыбка, которую Сатору любил больше всего на свете: теплая, чуть застенчивая, с прикрытыми глазами. Чистая детская улыбка на взрослом, уставшем от жизни лице. — Сатору, — тихо, почти невесомо произнес он, не переставая улыбаться. — Я тебя люблю. Сатору потрясенно приоткрыл рот, судорожно сглотнув вставший в горле ком. Они замерли, глядя друг другу в глаза в упор. Сатору медленно поднял руку и провел подушечкой пальца по скуле Сугуру — плавно, бережно, словно очерчивал контур чего-то невероятно хрупкого и священного. А затем, он мягко наклонился вперед. Их губы встретились. Это был неспешный, ласковый и нежный поцелуй. В этом прикосновении крылось нечто куда более глубокое. Сатору целовал его так, как пьют сладкий чай после бесконечно долгой, изматывающей дороги под проливным ледяным дождем — осторожно, до капли смакуя долгожданное тепло, боясь расплескать хотя бы малую часть этого блаженства. Он чувствовал характерный вкус соли на губах Сугуру — вкус своих собственных слез, которые тот так самоотверженно забрал себе. Чувствовал родной, успокаивающий запах. Чувствовал, как Сугуру послушно, доверчиво подался всей грудью вперед, охотно отвечая на это неспешное движение. Вторая рука Сатору плавно скользнула вверх, мягко зарываясь в густые черные волосы Сугуру. Он легонько сжал их у самого затылка, и Сугуру от этого жеста тихо, сладостно выдохнул ему прямо в губы. Они неохотно отстранились друг от друга всего на мгновение — ровно настолько, чтобы коснуться лбами, не разрывая этой близости. Кончик носа Сугуру ласково терся о нос Сатору. Их согретое дыхание смешивалось в воздухе, превращаясь в крошечные, тающие облачка белого пара. Сатору открыл глаза и увидел его лицо так близко, что мог без труда разглядеть каждую темную ресничку, каждую пору. И тогда Сатору улыбнулся. Искренне, открыто. Так, как умел улыбаться только для него одного. — Я тебя тоже люблю, — тихо сказал он, и его широкая улыбка стала еще теплее. — Мой Сугуру. Он ласково притянул его обратно к себе, и их второй поцелуй оказался точно таким же нежным и трепетным, как первый, но куда более глубоким. Медленным. Скользящим. Любимыми.

***

С вечера они подготовили всё, что могло понадобиться. Сатору скидывал вещи в спортивную сумку с привычной небрежностью — свитер, запасная повязка, телефон, зарядка и какая-то мелочь. Сугуру собирался иначе, педантично укладывая смену одежды, сухой паёк на всякий случай, флягу с водой и небольшой потертый блокнот в кожаной обложке. В этом блокноте уже были его тайные зацепки и Сугуру надеялся, что в поместье Годжо ему удастся добавить к ним новые записи, способные пролить свет на прошлое его семьи и академии. — Готов? — спросил Сатору, появившись в дверях. В его лице читалась молчаливая благодарность за то, что он едет не один. — Почти, — Сугуру застегнул молнию. — Идем. Яга ждёт. В кабинете куратора они коротко изложили план. Когда зашла речь о поисках архивов Минамото, Яга нахмурился, предупреждая об опасности, если Рэйдзи что-то заподозрит. Но Сугуру твердо пообещал быть осторожным. Директор не стал спорить — он сам надеялся найти в бумагах Годжо ответы на вопросы о «Проекте С» и Основателе. Перед выходом он обнял обоих за плечи, назвав их лучшим, что есть в Академии. Сатору в своей манере пообещал вернуться и снова устроить ему головную боль. У ворот их перехватила заспанная Нобара. Чтобы не пугать девочку, Сугуру соврал, что они едут на день к другу Сатору. Кугисаки предсказуемо засомневалась в наличии у Годжо друзей, но спорить не стала — лишь широко улыбнулась и потребовала привезти вкусняшку. Когда та уже убежала на очередную тренировку Сугуру смотрел ей вслед и чувствовал, как в груди теплеет. Она была так увлечена этими тренировками, так горела идеей «стать сильнее», что, казалось, всё остальное её не волновало. Это рвение вызывало у него смешанные чувства. С одной стороны, он гордился ею. С другой — до конца надеялся, что ей никогда не придётся применять эту силу по-настоящему. Черный автомобиль прибыл ровно в девять. Молчаливый водитель загрузил сумки, и они отправились в двухчасовой путь до аэропорта. В аэропорту их привезли к отдельному терминалу для частных рейсов. Прямо на взлетной полосе ждал дорогой белый самолет с гербом клана Годжо на хвосте. Сатору лишь иронично присвистнул, оценив демонстрацию силы деда. Внутри салона всё было заставлено кожаными креслами и деревом. Стюардесса принесла Сатору колу, а Сугуру — хороший зеленый чай, который разозлил его еще больше своей показной роскошью. Они сели друг напротив друга у окна. При разгоне самолета Сугуру почувствовал укол паники — после колонии он не любил замкнутые пространства, но колено Сатору, коснувшееся его ноги под столом, быстро вернуло чувство реальности. — Ты как? — спросил Сатору, когда они набрали высоту. — Нормально. Думаю о том, что твой дед прислал за нами частный самолет. Это странно. — Он наверное просто не хочет, чтобы его драгоценного наследника везли на автобусе, — Сатору криво усмехнулся. — Не бери в голову. Главное — мы вместе. Он протянул руку через стол и просто накрыл ладонь Сугуру своей. От этого простого жеста Сугуру наконец почувствовал, что дышать стало легче. До Осаки оставалось два часа лета, после чего их ждала еще пара часов на машине до самого поместья в горах. Гето достал блокнот, открыл чистую страницу и четко написал сверху: «Поместье Годжо». Сатору, заметив это, мягко улыбнулся и назвал его своим маленьким шпионом. Беззлобно огрызнувшись, Сугуру велел ему спать дальше и копить силы. Сатору попытался отшутиться, что он сильнейший и сорока минут сна в машине по пути в аеропорт ему вполне хватило, после чего тихо рассмеялся, стараясь не привлекать внимания стюардессы. За иллюминатором плыли густые белые облака, а впереди их обоих ждал чужой дом и неизвестность.

***

Автомобиль затормозил у высоких ворот, сложенных из тёмного камня. Над ними темнел герб клана Годжо: стилизованный глаз в обрамлении переплетённых линий. Сугуру внимательно рассматривал его, пока водитель ждал, когда створки разъедутся в стороны. Сатору сидел рядом и молчал. Его спина была неестественно прямой, и Сугуру кожей чувствовал, как сильно тот напряжен. Его пальцы, лежавшие на колене, едва заметно подрагивали, но лицо оставалось абсолютно спокойным, почти безмятежным. Сугуру слишком хорошо знал эту маску. Ворота со щелчком открылись, и машина въехала на гравийную дорожку. Поместье оказалось огромным — целый комплекс традиционных зданий, соединённых крытыми переходами-галереями. Главный дом с тёмной черепицей был опоясан деревянными верандами. Вокруг росли вековые сосны, а в центре ухоженного сада темнел пруд с каменными фонарями. Всё здесь дышало древностью, абсолютной властью и холодом. У входа их уже ждали: несколько слуг в тёмных кимоно, сухой управляющий и пара пожилых мужчин с каменными лицами. Рэйдзи стоял на самом пороге, прямой и застывший. Он не сделал ни шага навстречу машине, заставляя их подойти самим. Сатору вышел первым. Сугуру последовал за ним, покрепче перехватив сумку.Гравий отчетливо хрустел под подошвами. Декабрьский воздух пах хвоей и горьковатым дымом. — Не опоздали, — произнёс Рэйдзи вместо приветствия. — Хорошо. Он скользнул тяжелым взглядом по Сатору, а затем перевёл его на Сугуру, задержав взгляд на секунду дольше. В этом прищуре не было открытой злости — только холодное, оценивающее любопытство, от которого у Сугуру внутри всё непроизвольно сжалось. — Добро пожаловать в родовое поместье Годжо, — сухо добавил старик. — Надеюсь, вы оцените гостеприимство. Сатору привычно растянул губы в улыбке. Сугуру ненавидел этот его взгляд — широкий, демонстративно открытый, но абсолютно мертвый внутри. Улыбка для врагов. — Оценим, — отозвался Сатору. — Особенно если нас сразу накормят. Мы с дороги голодные как черти. Рэйдзи ничего не ответил. Он просто развернулся и ушел вглубь дома. Сатору шумно, едва заметно выдохнул через нос. На секунду парни переглянулись. «Держимся», — говорило напряженное лицо Сатору. «Держимся», — ответил ему Сугуру. Самого начала их повели в восточное крыло. Управляющий — подтянутый немолодой мужчина с безупречной осанкой — шёл чуть впереди, ни разу не обернувшись. Сатору шагал следом, небрежно заложив руки в карманы штанов. Он тихо насвистывал под нос навязчивую мелодию. Сугуру знал этот приём назубок: когда Сатору находился на грани, он либо начинал слишком громко и глупо шутить, либо напевал. Это помогало ему удерживать баланс. Коридоры казались бесконечными. Деревянные полы глухо поскрипывали, а с высоких стен на них смотрели старые гравюры: сцены сражений с проклятиями, клановые ритуалы и портреты предков в церемониальных одеждах. Сугуру внимательно сканировал их глазами, выхватывая каждую деталь. Никаких следов других родов. Только Годжо и их абсолютное превосходство. — Ваши комнаты, — объявил управляющий, остановившись перед двумя соседними дверьми. — Господин Сатору — здесь. Господин Гето — следующая дверь. — Отдельные? — Сатору иронично приподнял бровь. — Как мило. Прямо как в нашем любимом общежитии. Управляющий проигнорировал реплику. Он вежливо, но коротко поклонился и бесшумно скрылся за поворотом. Сатору толкнул дверь и вошел внутрь. Сугуру зашел следом, прикрыв дверь. Комната была просторной, обставленной дорогой, но совершенно безликой мебелью: широкая кровать, письменный стол, шкаф и ваза с сухоцветами в углу. Окно выходило в сад. Здесь не было ни единой личной вещи, которая говорила бы о характере Сатору. — Уютно, — повторил Сатору, оглядывая углы. — Как в дорогом отеле, где за порчу полотенец выставляют огромный счет. Сугуру подошел ближе. — Ты как? Сатору мгновенно перестал улыбаться. — Нормально. Просто… — он неопределенно обвел ладонью пространство. — Это место. Я чувствую себя здесь не просто чужим, Сугуру. Я чувствую себя здесь неправильным. Сугуру подошел вплотную и ободряюще положил руку ему на плечо. Сатору тут же накрыл его ладонь своей, крепко сжав пальцы. — Мы здесь ненадолго, — тихо напомнил Сугуру. — Всего один день. Завтра утром мы уедем обратно. Они постояли так в тишине еще около минуты, пока в коридоре снова не раздались шаги. Управляющий возвращался. — Господин Рэйдзи ожидает вас в главном зале, — донесся ровный голос из-за двери. — Он желает показать вам дом перед обедом. Сатору привычным движением вернул на лицо маску безразличия. Сугуру напоследок крепче сжал его плечо и отступил назад.

***

Рэйдзи ждал их в главном зале — огромной комнате, дальнюю стену которой полностью занимал алтарь предков. Длинные ряды деревянных табличек с именами тускло подсвечивались масляными лампами. Сатору замер у самого входа. Сугуру видел, как тот смотрит на эти имена — десятки людей, которые по факту были его семьей, но не значили для него ровным счетом ничего. — Это алтарь великого рода Годжо, — произнёс Рэйдзи, вырастая рядом с ними. — Здесь покоятся все, кто с гордостью носил нашу фамилию за последние триста лет. Когда-нибудь, Сатору, здесь займет свое место и твоя табличка. И таблички твоих будущих детей. Сатору промолчал. Его дежурная улыбка стала совсем тонкой, почти прозрачной. Они двинулись дальше по коридорам. Тренировочный зал оказался просторным помещением с гладким деревянным полом и рядами старых клинков на стенах. Рэйдзи монотонно рассказывал, как здесь его собственный отец учил его держать меч и как он сам тренировал бы Сатору, если бы тот рос в поместье. Сатору проглотил этот упрек, но Сугуру заметил, как его кулаки глубоко в карманах сжались до хруста. Затем была библиотека. Рэйдзи открыл массивную деревянную дверь с явной неохотой. — Здесь хранятся закрытые семейные архивы. Книги, секретные свитки, подробные отчеты о миссиях. Всё, что наш клан бережно копил столетиями. Сугуру мысленно зафиксировал расположение: южное крыло, второй поворот от главного зала, окна выходят во внутренний сад. Он никак не выдал своего интереса, лишь равнодушно кивнув, будто эта комната его совершенно не волновала. Потом им показали большой зал, где уже накрывали стол к обеду, гостевые комнаты и закрытую дверь личного кабинета Рэйдзи. Туда их вводить не стали, старик лишь коротко бросил: «Здесь я работаю». Экскурсия завершилась там же, где и началась — у входа в восточное крыло. Рэйдзи развернулся к парням лицом. — Через час обед, — сухо сообщил он. — Там будут присутствовать важные люди, которые хотят лично познакомиться с будущим главой клана. — Старик в упор посмотрел на внука. — Постарайся произвести на них правильное впечатление. — О, обязательно постараюсь, — Сатору нагло оскалился. — Я вообще большой мастер производить впечатление. Правда, это не всегда заканчиваеться так как планировалось. Рэйдзи шутку не оценил. Его взгляд медленно перетек на Гето. — Вы тоже приглашены, — процедил он, словно выдавливая слова через силу. — Как гость. И как… напарник. Последнее слово старик выговорил с таким выражением, будто попробовал что-то горькое. Сугуру вежливо и спокойно наклонил голову: — Благодарю за приглашение. Рэйдзи ушел. Сатору тут же шумно выдохнул и тяжело прислонился спиной к стене. — Боже… — пробормотал он, потирая лицо. — Еще и обед с какими-то «важными людьми». Он что, серьезно решил пропихнуть меня в этот клан за один чертов день? — Похоже на то, — тихо отозвался Сугуру. — Но ты справишься. — Конечно, справлюсь, — Сатору убрал руку от лица и посмотрел на него. — Просто я до тошноты ненавижу всю эту показуху. — Я знаю. — Ты ведь будешь рядом? — Конечно, — твердо пообещал Сугуру. — А потом, когда тебя уведут на эти бесконечные смотрины, я отлучусь и попробую найти в библиотеке то, зачем мы сюда приехали. Сатору посмотрел на него, и его улыбка впервые за день стала настоящей — слабой, но искренней. — Будь осторожен, Сугуру. — Ты тоже.

***

Парадный зал, куда их привели, поражал своими размерами. Это было огромное, гулкое помещение с высоким потолком, посреди которого стоял колоссальный стол из темного лакированного дерева, рассчитанный чуть ли не на тридцать персон. Сейчас он был накрыт лишь наполовину, и от этого ощущение пустоты и чуждости этого места только усиливалось. Когда парни вошли, четверо гостей уже занимали свои места. Двое пожилых мужчин — ровесники Рэйдзи, с такими же холодными, оценивающими взглядами и прямыми спинами. Молодая женщина в строгом, дорогом кимоно, которая сразу же уставилась на вошедшего Сатору с нескрываемым интересом. И управляющий, застывший у дверей в ожидании приказов. Рэйдзи коротким жестом распределил места. Сатору усадили возле самого главы — как полноправного преемника. Сугуру посадили сбоку, прямо возле Сатору и напротив молодой женщины. Её представили как госпожу Такахаси — девушку из какого-то влиятельного союзного клана. Она улыбалась Сатору слишком часто, прицельно и открыто. Сугуру физически почувствовал, как глубоко внутри него начинает подниматься глухая, собственническая злость. Он силой подавил это чувство и заставил себя сосредоточиться на еде. Разговор за столом шел о вещах, которые Сугуру всегда считал невыносимо скучными: распределение ресурсов между курсарами, клановая политика и старые межведомственные соглашения. Голоса тонули в пространстве огромного зала. Сатору отвечал ровно, четко, иногда вставлял свои привычные едкие шутки. Гости понимающе и вежливо улыбались в ответ, но Сугуру прекрасно видел, как сильно напряжены плечи друга, как плотно он сжимает бамбуковые палочки и что эта дежурная веселость вообще не касается его глаз. В какой-то момент один из стариков — Годжо Хироши, двоюродный брат Рэйдзи, — перевел взгляд на Гето: — А вы, молодой человек, стало быть, его напарник. И как вам наше родовое гнездо? — Внушительно, — максимально нейтрально ответил Сугуру, окинув взглядом просторный зал. — Здесь остро чувствуется история. — История — это главный фундамент, на котором мы стоим, — веско кивнул Хироши. — И наше будущее, я уверен, будет не менее великим. — Он многозначительно и прямо посмотрел через весь стол на Сатору. — Ведь крепкий и сильный род не может целиком зависеть от жизни всего одного человека. Сатору со стуком отложил палочки на подставку. — Я прекрасно осведомлен о ваших ожиданиях, — его голос прозвучал заметно холоднее и тише, эхом отразившись от высоких стен. — И я обязательно учту их. Когда сочту, что время пришло. Сугуру краем глаза заметил, как госпожа Такахаси при этих словах чуть подалась вперед, заинтересованно разглядывая Годжо. В этот момент Гето больше всего на свете захотелось просто встать, перевернуть этот огромный стол и выйти вон. Но он остался сидеть, не шевелясь. Рэйдзи, сидевший напротив, молча и внимательно наблюдал за каждым из них. Его лицо по-прежнему напоминало маску, но Сугуру кожей чувствовал: старик сканирует каждое слово, каждый жест и траекторию их взглядов. Этот обед был не просто приемом пищи, это был жесткий экзамен. И Сатору его сдавал — на грани фола, на чистом упрямстве, но сдавал. Как только с едой было покончено, Рэйдзи поднялся со своего места. — Сатору, — позвал он. — Я должен представить тебя еще нескольким важным людям. Они уже ждут в моем кабинете. Пройдем. Сатору на долю секунды переглянулся с Сугуру. В этом коротком кивке читалось четкое: «Я в порядке, справлюсь. Действуй». Годжо встал и молча пошел вслед за дедом. Остальные гости потянулись за ними. Сугуру остался сидеть один в пустом, огромном зале. Он замер, мысленно отсчитывая секунды на часах. Ровно шестьдесят секунд в абсолютной тишине. Затем он бесшумно поднялся, вышел из-за стола и уверенным шагом направился в южное крыло. Гето двигался быстро, держался уверенно и не крался: если кто-то из прислуги поймает его здесь, он просто разыграет вежливого, заблудившегося гостя, который ищет уборную. Любопытный напарник молодого господина — это еще не преступник. Он восстанавливал маршрут по памяти: налево у массивной лестницы, мимо закрытого кабинета деда и дальше, вглубь южного крыла. Тяжелая резная дверь библиотеки оказалась незапертой. Сугуру на секунду замер, нахмурившись — то ли Годжо были слишком уверены в абсолютной неприкосновенности своих границ, то ли в общем зале не хранилось ничего секретного. Он аккуратно приоткрыл створку, проскользнул внутрь и прижал дверь спиной до тихого, едва слышного щелчка замка. В помещении пахло старой рисовой бумагой, сухими травами, воском и вековой пылью. Зал был небольшим, но очень высоким — стеллажи из темного дерева уходили под самый потолок, плотно забитые папками, старыми книгами и свитками в потемневших тканевых чехлах. Единственное окно выходило во внутренний сад, пропуская внутрь тусклый, серый декабрьский свет. Сугуру замер, сканируя пространство. Никого. Он начал поиск методично, без суеты. Первый стеллаж — официальная хроника. Генеалогические древа, отчеты о расходах, старые записи о выполненных зачистках. Сугуру быстро пробегал пальцами по корешкам, выхватывая взглядом даты и фамилии. Ни единого упоминания о Минамото. Ни слова об экспериментах или «Проекте С». На втором и третьем стеллажах оказалась такая же вычищенная, безупречная пустота, аккуратно расставленная по полкам. Клан Годжо идеально заботился о своем имидже. На полпути к четвертому стеллажу Сугуру резко замер, едва не выдав себя вздохом. Прямо за дверью раздались шаги. Тяжелые, размеренные, они приближались слишком быстро. Сугуру рванулся вглубь зала, прячась в узком проходе между стеллажами, и вжался спиной в полки, задерживая дыхание. Сердце гулко ударило в ребра. Ручка двери дрогнула и со скрипом повернулась. В образовавшуюся щель заглянул один из тех пожилых людей, что сидели с ними за обедом. Он медленно обвел взглядом полутемный зал. Сугуру застыл, не смея даже могнуться — старик стоял всего в трех метрах. Тот нахмурился, вглядываясь в тени у окна, сделал шаг внутрь... и в этот момент в коридоре его кто-то окликнул. Старик раздраженно цыкнул, отпустил ручку и пошел обратно, не прикрыв за собой дверь до конца. Сугуру дождался, пока его шаги стихнут, и шумно выдохнул, заставляя пальцы разжаться. Времени оставалось катастрофически мало. На четвертом стеллаже хранились тренировочные методики и заметки о контроле резонанса. Сугуру на секунду задержал взгляд на свитке о подавлении эмоциональных всплесков, невольно подумав, что это могло бы пригодиться Сатору. Но сейчас была другая цель. Он перешел к пятому стеллажу. Здесь стояли личные биографии и мемуары глав. Почти сразу Сугуру наткнулся на массивный том в темно-бордовом кожаном переплете с золотым тиснением: «Годжо Рэйдзи. Путь воина». Он едва заметно фыркнул. Человек, который держит в страхе собственного внука, заказал про себя целую книгу. Он взял ее в руки и книга открылась посредине. Страницы были тонкими, как папирус, исписанными сухим архивным слогом: отчеты о ликвидации проклятий, спасение людей, восхождение на пост главы. Рэйдзи действительно был образцовым сильнейшим курсаром своего времени. Настоящим героем из учебников. Сугуру перевернул страницу, и из нее прямо ему под ноги выскользнула старая, пожелтевшая фотография. Он поднял ее. На снимке были двое молодых мужчин. Они стояли плечом к плечу и открыто, искренне улыбались в камеру. Одним из них был молодой Рэйдзи. Те же холодные глаза, но в уголках губ таилось непривычное, живое тепло. А вторым… У Сугуру перехватило дыхание, а по спине пробежал мороз. Он узнал это лицо. Он видел его после поглощении броши, это был тот человек который подарил её его матери. Высокий лоб, чуть лукавый прищур темных глаз, темные волосы. Его дед. И глава клана Минамото. Пальцы Сугуру задрожали. Он перевернул выцветший снимок. На обороте твердой рукой, размашистой тушью было написано: «Годжо Рэйдзи и Минамото Кенджи. Лучшие друзья. Бункер. Уровень 20» Сугуру смотрел на эти строчки, и его мозг на секунду отказался обрабатывать информацию. Минамото Кенджи, чей клан вырезали по указке верхушки, и Годжо Рэйдзи когда-то были лучшими друзьями. Внутренний голос Сугуру лихорадочно зацепился за последнее слово. «Бункер. Уровень 20». Гето на секунду зажмурился, и в его памяти мгновенно всплыла пластина, выпавшая из тела проклятия. На ней было четко выбито: «Проект «С» . Образец 03. Уровень 17.» Уровень семнадцать... Да что это, черт возьми, такое? Сугуру снова вгляделся в саму фотографию, пытаясь рассмотреть задний план. За спинами улыбающихся Рэйдзи и Кенджи не было улицы. Там угадывалось глухое, мрачное помещение, похожее на рабочий кабинет или лабораторию. Позади них громоздились стопки каких-то документов, папок и непонятных приборов. А в самом дальнем углу кадра, почти провалившись в густую тень, за столом кто-то сидел. Силуэт был настолько размыт, что невозможно было различить лица или рассмотреть детали. Было понятно лишь одно: этот человек был в белом медицинском халате, он не смотрел в объектив камеры и, низко склонившись над столом и что-то писал. В голове Сугуру словно со свистом лопнула натянутая струна. Пазл, который они пытались собрать вместе с Ягой, только что развалился, оставив вместо ответов еще более пугающую тайну. В этот момент тишину библиотеки разорвал отчетливый шорох прямо у входа. Сугуру резко обернулся. В приоткрытую дверь заходила служанка с подносом для уборки. Она уже заносила ногу, направляясь прямо к его ряду. Сугуру среагировал на чистых рефлексах. Он мгновенно, взял в руки маленький камень из вазы с декоративными камешками и бросил в другой угол библиотеки. Из темноты у окна раздался резкий, отчетливый глухой стук . Служанка вскрикнула от неожиданности, выронила тряпку и бросилась к окну, отвернувшись от стеллажей. Этого выигрыша в три секунды Сугуру хватило. Он молча захлопнул книгу, сунул фотографию в нагрудный карман куртки и, бесшумно перебирая ногами, выскользнул из своего ряда. Он проскочил за спиной напуганной женщины и тенью вывалился в коридор, аккуратно притянув за собой дверь. Когда Гето наконец добрался до своей гостевой комнаты и заперся изнутри, его дыхание было рваным, а ладони — ледяными. Он сел на край кровати, вытащил снимок и снова вчитался в неровные строчки на обороте. Сатору должен узнать об этом. Он спрятал фотографию обратно в карман и стал вслушиваться в коридор, считая минуты до возвращения Годжо.

***

Сугуру сидел на краю кровати, поджав под себя одну ногу, и писал. Блокнот лежал на колене, страница была исчерчена мелким, убористым почерком — он исписал уже три листа, но ясности не прибавилось. Напротив каждого вопроса, который он вывел час назад, теперь стояли пометки, стрелки, перечёркнутые слова. Факты упирались друг в друга, как рассерженные кони, и отказывались выстраиваться в ряд. Он отложил ручку и потёр переносицу. Глаза сильно устали от тусклого света настольной лампы. За окном окончательно стемнело — сад превратился в чёрное полотно, на котором дрожали огоньки каменных фонарей. Телефон завибрировал на тумбочке. Сугуру взял его, взглянул на экран: Нобара. Короткой перепиской — всего в несколько сообщений — она дала понять, что в общежитии всё в порядке, тренировка с Маки прошла отлично, ужинала с Ютой, скучает, но не слишком. Сугуру написал в ответ что-то нейтральное, успокаивающее, и отложил телефон. С Нобарой всё было хорошо. Это давало хоть какую-то опору — островок стабильности в море неопределённости. Дверь открылась. Сатору вошёл без стука — и сразу закрыл её за собой, прислонившись спиной к косяку. Он выглядел так, будто его выжали, как тряпку. Повязка съехала набок. Волосы, обычно растрёпанные в художественном беспорядке, сейчас казались просто спутанными, как будто он много раз проводил по ним рукой. Его лицо было бледным, под глазами залегли темные тени, но взгляд, который он бросил на Сугуру, был живым. Уставшим, но живым. — Ненавижу это место, — сказал он вместо приветствия. — Ненавижу этих людей. Ненавижу всё, что здесь говорят и как на меня смотрят. Сугуру отложил блокнот и выпрямился. — Что случилось? — Ничего. — Сатору усмехнулся, но усмешка вышла кривой. — В том-то и дело. Ничего особенного. Просто пару часов разговоров о том, какой я «надежда клана», и десять разных способов сказать «ты должен». Должен быть сильным. Должен быть достойным. Должен жениться. Должен наплодить наследников. Должен, должен, должен. — Он сдёрнул повязку и швырнул её на стол. Сугуру молчал. Он видел, как Сатору дрожит от напряжения, которое накапливалось весь день и теперь наконец искало выхода наружу. — Иди, садись ко мне, — тихо сказал Гето. Сатору рвано выдохнул и подошёл. Опустился на кровать и без лишних слов тяжело опустил голову на колени Сугуру. Он сильно ссутулился, подтянув ноги, и закрыл глаза. Сугуру мягко положил ладонь ему на затылок, запуская пальцы в спутанные светлые волосы, и начал медленно, успокаивающе перебирать пряди.. Сатору чуть вздрогнул от прикосновения, но тут же расслабился, полностью отдавая свой вес. — Они смотрели на меня, — продолжил он гораздо тише, уткнувшись лицом в ткань брюк Сугуру. — И я знал: каждый из них думает, что я недостаточен. Что я слишком молод. Слишком «эмоционален». Слишком чужой. И самое паршивое — я сам начинаю в это верить. Я стою там, в этом зале с алтарём, и чувствую себя так, будто я действительно какая-то ошибка. Как будто я случайно занял чьё-то чужое место. — Ты не ошибка. — Голос Сугуру был ровным, но в нём звенело что-то твёрдое, непреклонное. Его пальцы продолжали мерно массировать чужую голову. — Ты Сатору. Ты не их собственность. Ты свой собственный. И ты со мной. Сатору едва заметно повернул голову, приоткрывая один глаз и глядя на него снизу вверх. Его взгляд — без повязки, бездонно-голубой, безумно уставший — вдруг стал теплее. — Ты всегда знаешь, что нужно сказать. — Я просто говорю правду. Сугуру на секунду замер, а затем его движения стали более сосредоточенными. — Раз уж мы заговорили о правде, — тихо произнес Гето, не убирая ладони от его волос. — Мне нужно показать тебе то, что я вытащил из библиотеки. Он свободной рукой потянулся к куртке, лежавшей рядом, достал из внутреннего кармана пожелтевшую старую фотографию и аккуратно опустил её перед лицом Сатору. Годжо нахмурился, сфокусировал взгляд, и мгновенно считал изображение. Сатору резко приподнял голову с колен Сугуру, забирая снимок в руки. — Это… Рэйдзи? — Сатору удивленно приоткрыл рот, приподнимаясь на локтях. — Такой молодой. А рядом… Кто это? — Глава Минамото. Минамото Кенджи. Мой дед, — сказал Сугуру внимательно следя за реакцией. — Переверни её. Посмотри, что написано на обороте. Сатору послушно перевернул снимок. Его взгляд скользнул по неровным строчкам, написанным размашистой тушью. «Годжо Рэйдзи и Минамото Кенджи. Лучшие друзья. Бункер. Уровень 20» Сатору замер, перечитывая слова. На его лице отразилось глубокое замешательство. — Лучшие друзья? Наш дед и твой дед были друзьями? Но Рэйдзи же ненавидел их, он… — Сатору запнулся, а потом его взгляд намертво прилип к последней строчке. — «Бункер. Уровень 20». Что это за бред? Какой еще бункер? Сугуру подался вперед, почти касаясь плеча Сатору. Его голос упал до заговорщического шепота: — Сатору, вспомни ту железную пластину, которая выпала из тела того жуткого проклятия-образца, с которым мы дрались. Что там было выбито? Сатору на секунду нахмурился, сводя брови к переносице, а затем его глаза расширились от дикой догадки. — Погоди… Ты хочешь сказать… — Да! — перебил его Сугуру, и его пальцы сильнее сжали покрывало. — Мы-то думали, что «Уровень 17» — это какая-то классификация силы проклятия или стадия его мутации. Степень опасности образца. Но посмотри на фото! Здесь написано то же самое слово: «Уровень 20». И перед ним стоит совершенно четкое указание локации — «Бункер». Сатору, это не уровни проклятий. Это долбаные этажи! Какое-то огромное, колоссальное подземное сооружение. Бункер как минимум в двадцать этажей глубиной. И там, под землей, кто-то создал целую фабрику. Фабрику по выведению искусственных существ. Сатору сидел неподвижно, тяжело дыша. Информация укладывалась в его голове с жутким, леденящим скрипом. Он снова перевернул фотографию, уставившись на само изображение, и приблизил её к глазам. — Сугуру, смотри сюда… — Сатору ткнул пальцем в задний план фотографии. — За их спинами. — Я видел, — мрачно отозвался Гето. — Там что-то вроде лаборатории или архива. Полно каких-то папок, документов, странных приборов на полках. Но самое жуткое в углу. — Да, — выдохнул Сатору, вглядываясь в размытый силуэт в густой тени. — Там кто-то сидит за столом. Силуэт почти не разобрать. Сатору поднял глаза на Сугуру, и в его взгляде заплясали опасные, ледяные искры. Напряжение в комнате подскочило так, что воздух, казалось, затрещал от статического электричества. — То есть, мой дед и твой дед стояли плечом к плечу на двадцатом подземном этаже какого-то секретного бункера, где ставились эксперименты, — медленно, проговаривая каждое слово, произнес Сатору. — Сугуру… во что, черт возьми, были ввязаны наши семьи? И кто этот ублюдок в халате? Сугуру ничего не ответил. Он лишь молча смотрел на снимок, понимая, что их ночная вылазка в библиотеку теперь становится делом не просто мести или любопытства, а вопросом выживания. Настоящая правда о высшем руководстве оказалась гораздо чернее и масштабнее, чем они могли себе вообразить. Сатору еще несколько секунд гипнотизировал фотографию взглядом, словно пытался силой пробиться сквозь толщу времени и разглядеть лицо человека в халате. Затем он бережно опустил снимок обратно на кровать, поднялся и молча направился к двери в ванную комнату. — Пойду в душ, — не оборачиваясь, бросил он глухим, изменившимся голосом. — Мне нужно все это переварить. И смыть с себя этот день. Дверь за ним закрылась, и через минуту из-за нее донесся ровный, монотонный шум горячей воды. Сугуру остался сидеть один в полумраке, слушая этот звук и невидящим взглядом уставившись на блокнот.

***

Когда Сатору вернулся из душа, с него всё ещё капала вода. Он перекинул полотенце через плечо и прошёлся по комнате босиком, оставляя на тёмном деревянном полу влажные следы. Волосы прилипли ко лбу и вискам, с кончиков капало на плечи. Он был в одном полотенце, обёрнутом вокруг бёдер, и чувствовал, как прохладный воздух комнаты касается разгорячённой после душа кожи. Сугуру ждал его, сидя на краю кровати. Он уже переоделся в чистые домашние штаны и свободную футболку . Его волосы были распущены и падали на плечи тёмными волнами. Он поднял глаза на Сатору, и что-то в его взгляде заставило Сатору остановиться прямо посреди комнаты. — Что? — спросил он. — Ничего. Просто смотрю. — Сугуру чуть склонил голову набок. — Ты мокрый. — Обычно после душа так и бывает. Он натянул чистые штаны, бросил полотенце на спинку стула и сел на кровать рядом с Сугуру. Матрас прогнулся под их общим весом. Теперь между ними было сантиметров пятнадцать — и это расстояние казалось невыносимым после всего, что они пережили за день. — Я тоже хочу в душ, — сказал Сугуру. — Подожди меня. Он поднялся, взял полотенце и скрылся за дверью ванной. Сатору откинулся на подушку и закрыл глаза. Из-за стены доносился шум воды, и он представлял, как Сугуру стоит под горячими струями, как вода течёт по его плечам, по шраму на боку, по бёдрам. От этих мыслей член начал твердеть, и Сатору пришлось прикусить губу. Когда Сугуру вышел из душа, Сатору открыл глаза и тут же забыл, как дышать. Сугуру стоял в дверном проёме, и его кожа после горячей воды чуть порозовела. Волосы, мокрые и потемневшие, прилипли к шее и плечам. На бёдрах — полотенце, и больше ничего. Капли воды скатывались по его груди, по животу, исчезали в складках ткани. — Ты так и будешь смотреть? — спросил Сугуру. — Да, — честно ответил Сатору. — Ты очень красивый, Сугуру. Сугуру ничего не ответил, но уголки его губ чуть дрогнули. Он подошёл к кровати, и Сатору подвинулся, освобождая место. Сугуру лёг рядом — на спину, глядя в потолок. Сатору повернулся на бок, подпёр голову рукой и стал смотреть на него сверху вниз. Он не торопился. Он хотел запомнить этот момент — как Сугуру лежит в постели, в доме его предков, и как его чёрные волосы разметались по белой подушке, как от него пахнет гелем для душа, который пахнет тем что Сатору не мог назвать иначе как «тепло». Сатору наклонился и поцеловал его. Не глубоко — просто коснулся губ, как будто пробуя впервые. Сугуру ответил — так же осторожно, и их губы двигались медленно, привыкая. У Сугуру был вкус зубной пасты, и от этого простого, бытового ощущения у Сатору защемило в груди. Он углубил поцелуй. Его язык скользнул между губ Сугуру, и тот приоткрыл рот, впуская. Их языки встретились — сначала робко, потом всё увереннее. Сатору придвинулся ближе, опёрся на локоть, и его свободная рука легла на плечо Сугуру. Кожа была тёплой и чуть влажной. Он провёл ладонью вниз, по груди, чувствуя, как под пальцами перекатываются мышцы. Сугуру тихо выдохнул в поцелуй. Его руки потянулись к Сатору — одна легла на затылок, зарываясь в мокрые волосы, вторая скользнула по спине, ощупывая лопатки, позвоночник, поясницу. Они целовались долго, не спеша, и с каждым движением напряжение между ними нарастало. Сатору оторвался от его губ и начал целовать его лицо — скулы, подбородок, уголок челюсти. Сугуру откинул голову назад, подставляя шею. Сатору воспользовался этим — он целовал его шею с левой стороны, туда, где под кожей бился пульс. Он провёл языком по влажной коже, чуть прикусил, и Сугуру зашипел сквозь зубы. — Тише, — прошептал Сатору, хотя сам дышал так громко, что его, наверное, было слышно в коридоре. — Сам тише, — ответил Сугуру и потянул его обратно к своим губам. Теперь поцелуй был другим — жадным, требовательным. Сатору полностью лёг на Сугуру, прижимая его к матрасу. Их бёдра соприкоснулись, и Сугуру почувствовал, как твёрдый член Сатору упирается ему в бедро даже сквозь ткань штанов. Сатору, в свою очередь, чувствовал, как член Сугуру отвечает тем же — такой же твёрдый, такой же горячий. Они начали тереться друг о друга, и это было мучительно хорошо и мучительно недостаточно. Сатору запустил пальцы за край полотенца на бёдрах Сугуру и потянул. Полотенце размоталось и упало на простыню, открывая его полностью. Сатору отстранился — ровно настолько, чтобы посмотреть. Сугуру лежал перед ним обнажённый, и в тусклом свете настольной лампы его кожа казалась золотой. Член лежал на животе — длинный, тяжелый, с тёмной головкой, уже влажной от выступившей смазки. Сатору сглотнул. — Иди сюда, — сказал Сугуру и потянул его за пояс штанов. Сатору стянул штаны, отбросил в сторону и снова лёг на него. Теперь между ними не было ничего — только горячая кожа, прижатая к горячей коже. Их члены соприкоснулись, и оба одновременно выдохнули. Сатору начал двигать бёдрами — медленно, создавая трение. Сугуру отвечал, подмахивая навстречу, и их члены тёрлись друг о друга, скользя в собственной смазке. — Боже, — прошептал Сатору. — Я хочу тебя. Он начал спускаться поцелуями вниз. Грудь. Живот. Пупок. Он обводил языком каждую мышцу, каждую косточку, и Сугуру дрожал под ним, сжимая простыню в кулаках. Когда Сатору добрался до паха, он на секунду замер, глядя на член Сугуру. Потом взял его в руку — и провёл языком по всей длине, от основания до головки. Сугуру дёрнулся. Его рука вцепилась в волосы Сатору. — Сатору… — выдохнул он. — Ты не обязан… — Я хочу. Сатору взял головку в рот. Он не знал, как это делается правильно. Он обвёл языком уздечку, и Сугуру застонал — низко, утробно, тут же закусив губу, чтобы заглушить звук. Сатору продолжил, стараясь не задевать зубами. Он вбирал член всё глубже, и когда головка коснулась нёба, Сугуру всхлипнул. — Блядь… Сатору… Это завело Сатору до предела. Его собственный член болел от возбуждения, и он невольно тёрся о матрас, продолжая сосать. Он двигал головой, вбирал и выпускал, и каждый раз, когда Сугуру издавал сдавленный звук, внутри Сатору что-то взрывалось. Но тут Сугуру потянул его за волосы вверх. — Подожди, — выдохнул он. — Подожди. Остановись. Сатору замер, выпустил член изо рта и поднял глаза. — Что? Я сделал больно? — Нет. Нет. — Сугуру тяжело дышал. Его лицо раскраснелось, на лбу выступил пот. — Всё очень хорошо. Слишком хорошо. Я почти кончил. Но я… я не хочу так. Сатору вытер губы тыльной стороной ладони и придвинулся ближе. — А как ты хочешь? Сугуру посмотрел ему прямо в глаза. — Я хочу почувствовать тебя в себе. Я хочу, чтобы ты был во мне, Сатору. По-настоящему. Сатору почувствовал, как его сердце пропускает удар. — Так вот почему ты так на долго пропал в душе… Но, ты уверен? Это может быть больно. — Я знаю. Но давай попробуем. Сатору улыбнулся и потянулся к своей сумке, которая сиротливо валялась на полу у кровати, среди брошенной в спешке одежды. Раздался резкий, сухой звук расстегиваемой молнии, короткое шуршание плотной ткани, и вот в его длинных пальцах оказался небольшой тюбик. Обычный медицинский лубрикант в аптечной упаковке. Сугуру уставился на тюбик. Моргнул один раз, затем второй, словно пытался осознать реальность происходящего. А потом тишина комнаты поместья Годжо внезапно взорвалась его приглушенным хохотом. Он резко зажал рот ладонью, чтобы не шуметь — ведь за тонкими стенами, сокрытый вековыми традициями, спал огромный клан — но его плечи сильно, судорожно тряслись от смеха. — Ты… — Сугуру никак не мог договорить, ловя ртом воздух сквозь пальцы. — Ты серьезно купил это? Заранее? Ты таскал с собой смазку всё это время?! Сатору ухмыльнулся, хотя его бледные щеки чуть покраснели, выдавая волнение. Этот контраст между его абсолютной уверенностью и мальчишеским смущением делал его до безумия живым. — Я предусмотрительный, Сугуру. Ты разве еще не понял? — Предусмотрительный?! — Сугуру всё еще смеялся, качая головкой на подушке, его длинные черные волосы разметались по простыне. — Ты притащил лубрикант в родовое поместье своего деда? — А что? По-моему, отличный, тщательно продуманный план, — Сатору уже откручивал крышку, раздался легкий щелчок пластика. — Шоко, кстати, сказала, что слюна — это ужасная идея. Что кожа там слишком нежная, и если мы не хотим устроить кровавое месиво, надо использовать нормальную смазку. Я просто послушался умного человека. — Ты… ты обсуждал это с Шоко?! — Сугуру простонал, его лицо вспыхнуло густым румянцем, и он закрыл глаза ладонью, не зная, куда деться от стыда. — Она сама начала! — Сатору хохотнул, устраиваясь удобнее. — Подошла ко мне на перемене, затянулась сигаретой и сказала: «Когда вам двоим наконец надоест тереться друг о друга ладонями и вы решите трахаться — не будьте идиотами, возьмите это». И сунула мне в карман. Сугуру снова застонал, но смех постепенно стихал, уступая место совершенно другой, плотной и душной атмосфере. Когда он медленно убрал руку от лица, его темные глаза всё еще блестели — но уже не от веселья, а от нахлынувшего, тяжелого возбуждения. Взгляд стал глубже, влажнее. Сатору наклонился ниже, ломая оставшееся расстояние, и поцеловал его. — Я люблю тебя, Сугуру. И я хочу, чтобы тебе было хорошо. Чтобы не было больно. Поэтому просто доверься мне, ладно? Сугуру сглотнул вставший в горле ком и молча кивнул. Подчиниться Сатору в этот момент казалось самым естественным и одновременно самым пугающим поступком в жизни. Он всё ещё краснея от неловкости медленно развел ноги, сгибая их в коленях и сильнее раскрывая бедра. Сатору тут же устроился между ними, его тяжелое, натренированное тело нависло сверху, обдавая жаром. Годжо перевернул тюбик и выдавил на пальцы щедрую порцию смазки. Прозрачная, густая жидкость оказалась прохладной, без какого-либо запаха. Он медленно растёр её между подушечками пальцев, согревая теплом собственного тела, и неотрывно посмотрел Сугуру прямо в глаза. — Готов? — Да… Только медленно. Пожалуйста. Сатору осторожно коснулся его кожи между ног. Когда скользкие, влажные пальцы впервые коснулись нежной промежности, Сугуру сильно вздрогнул, его бедра инстинктивно дернулись вверх от непривычного контраста температур. Сатору нашел пальцами плотно сжатое, подрагивающее кольцо мышц и начал осторожно водить по нему круговыми движениями, слегка надавливая, распределяя лубрикант по складкам кожи. Из-за этого влажного трения раздался тихий, шлепающий звук. Сугуру задышал чаще, его грудная клетка высоко поднималась и опускалась. Его собственный член, на мгновение потерявший жесткость от неловкого смеха, от этих неторопливых ласк начал стремительно наливаться кровью, тяжелеть, с его головки сорвалась прозрачная капля предэякулята. — Я ввожу палец, — тихо предупредил Сатору, его голос стал непривычно хриплым, глубоким. — Давай… Кончик указательного пальца, обильно покрытый смазкой, медленно скользнул внутрь, преодолевая сопротивление. С коротким влажным чмоканьем плоть сомкнулась вокруг него. Сугуру резко зашипел, впиваясь пальцами в простыни, его анус судорожно сжался вокруг чужого пальца — невероятно туго, горячо, словно тисками. Сатору тут же замер, не двигаясь ни на миллиметр вперед, давая его телу время привыкнуть к чужому присутствию. — Всё нормально? Не больно? — Да… нормально. Просто… очень странно. Продолжай. Сатору начал двигаться миллиметр за миллиметром. Он продвигал палец невероятно медленно, выходя почти полностью, увлекая за собой смазку, и снова погружаясь обратно, глубже в это узкое, податливое тепло. Наконец, палец вошел полностью, по самое основание. Сатору замер внутри, и Сугуру отчетливо почувствовал, как глубоко в его теле что-то пульсирует — это были его собственные внутренние мышцы, отчаянно пытающиеся подстроиться под вторжение. Это не было настоящей болью, скорее шокирующим чувством распирания, инородного предмета, которого там быть не должно. Но в то же время, от одной только мысли, что это длинный, изящный палец Сатору сейчас двигается внутри него, проникая в самые скрытые уголки его тела, по венам Сугуру разливался удушающий, парализующий жар. — Ты такой тугой, Сугуру, — прошептал Сатору. — Я еле протиснулся. Мышцы так сильно сжимают меня… — А ты ожидал, что будет легко? — через силу выдохнул Сугуру, его лицо было мокрым от выступившего пота. — Нет. Но я не ожидал, что это будет так… — Сатору вдруг осёкся, тяжело сглатывая и не находя нужного слова. — Так горячо. Он снова начал двигать пальцем, теперь чуть увереннее, исследуя бархатистые стенки, заставляя их растягиваться. Сугуру кусал уже собственное запястье, чтобы сдержать рвущиеся наружу стоны. Его пальцы переместились со складками простыни на широкие плечи Сатору, ногти впивались в крепкие мышцы, пока он пытался заставить себя дышать ровно. Постепенно ощущение дискомфорта начало отступать, уступая место новому, глубокому, тягучему удовольствию, которое зарождалось где-то в самом низу живота. — Я добавляю второй, — негромко скомандовал Сатору. Он плавно извлек палец — изнутри Сугуру вырвался отчетливый, влажный, хлюпающий звук, заставивший обоих смущенно вздрогнуть. Сатору выдавил из тюбика еще одну порцию прохладного геля и снова приставил пальцы ко входу. Теперь указательный и средний вместе. Сугуру судорожно задержал дыхание, когда они начали продвигаться внутрь. На этот раз было намного труднее. Кожа натягивалась до предела, кольцо мышц сопротивлялось удвоенному объему, и ощущение балансировало на самой грани острой боли. Но Сугуру заставил себя расслабиться — он понимал, что если сожмется от страха, станет только хуже. Он сделал глубокий, дрожащий вдох, затем медленный выдох, расслабляя бедра, и пальцы Сатору тут же скользнули глубже, пробивая сопротивление плоти. — Вот так, — шептал Сатору прямо ему в ухо нависая над Гето сверху а его горячие губы то и дело задевали мочку. — Вот так, мой хороший. Умница. Ты отлично справляешься … — Хватит… не называй меня так, — прошипел Сугуру, но в его сорванном голосе не было ни капли злости. Только жгучее смущение, смешанное с диким, первобытным возбуждением. Годжо довольно улыбнулся и продолжил работу. Он двигал пальцами внутри Сугуру, осторожно разводя их в стороны, ножницами, намеренно растягивая тугое кольцо мышц, подготавливая его к чему-то гораздо более крупному. Его движения были бережными, но в то же время настойчивыми. Сугуру стонал — теперь уже глухо, сдавленно, утыкаясь носом в плечо Сатору и кусая его кожу, чтобы не закричать. Осознание того, что в любой момент в коридоре могут появиться слуги, или его дед, или важные шишки из верхушки клана, обостряло каждое прикосновение до предела. Риск быть пойманными смешивался со смазкой и потом, превращаясь в чистый адреналин. — Третий, — выдохнул Сатору, его дыхание уже было рваным. — Давай… Быстрее, Сатору. Третий палец пошел труднее всего. Сугуру крепко зажмурился, его голова запрокинулась назад, обнажая напряженную линию горла. Каждое микродвижение Сатору отзывалось во всем теле. Он чувствовал, как его бесцеремонно растягивают, как мышцы отчаянно сопротивляются, а затем с тихим хлюпаньем уступают натиску. Это было почти больно — но эта боль моментально растворялась, когда Сатору наклонялся всем телом и начинал покрывать лихорадочными, влажными поцелуями его живот, грудь, ключицы, переходя на губы и сминая их в голодном, глубоком поцелуе. — Я сейчас просто с ума сойду от этого звука и от того, какой ты внутри. — шептал Сатору в самые губы, делясь своим горячим дыханием. — Я хочу тебя так, что у меня крышу сносит. — Тогда давай… — выдохнул Сугуру, полностью ломаясь под его напором. — Я готов. Сатору резким, но аккуратным движением извлек пальцы. Сугуру на секунду почувствовал холодную пустоту — странное, почти неприятное чувство после столь сильной наполненности. Его анус судорожно пульсировал, растянутый, влажный и блестящий от обилия лубриканта. Сатору, не теряя ни секунды, вытер испачканную руку о простыню, схватил тюбик и щедро выдавил оставшуюся смазку прямо на свой член. Он начал медленно, с нажимом размазывать прохладный гель по всей длине. Сугуру, тяжело дыша, смотрел на это зрелище широко раскрытыми глазами. Он видел, как длинные пальцы Сатору скользят по его собственному бледному, огромному стволу, как они обхватывают его у основания, проходясь по вздувшимся от напряжения венам и размазывая смазку по ярко-розовой, пылающей головке, на которой уже блестели капли его собственного сока. От этого откровенного, грязного зрелища член Сугуру судорожно дернулся несколько раз, пачкая его собственный живот. Сатору наконец пристроился между его широко разведенных ног. Он опустился на локти, нависая над Сугуру всем своим весом, так что их лица оказались в нескольких миллиметрах друг от друга. Их губы почти соприкасались, ловя вздохи друг друга. В бесконечных синих глазах Сатору сейчас плескалось что-то темное, первобытное и абсолютно голодное. — Я люблю тебя, Сугуру, — повторил Сатору, и в его голосе звенела неподдельная серьезность. — Я знаю… Я тоже тебя люблю. Сатору медленно опустил одну руку вниз, перехватил свой член у самого основания и уверенно направил налившуюся головку прямо к подрагивающему входу. Она упёрлась в растянутое кольцо мышц — невероятно горячая, твердая, как камень, густо покрытая скользкой смазкой. Сугуру полностью затаил дыхание, вцепляясь пальцами в матрас так, что затрещала ткань. Он почувствовал, как Сатору сделал плавный толчок вперед, и широкая головка начала медленно, с влажным нажимом раздвигать его плоть, проникая внутрь. Сугуру судорожно зажмурился, его голова вжалась в подушку, а рот приоткрылся в беззвучном, ломающем горло стоне. Это было совершенно, абсолютно не так, как пальцы. Пальцы казались тонкими, гибкими соломинками; они легко проскальзывали внутрь, маневрируя и почти не встречая сопротивления после лубриканта. Член Сатору был чудовищным в своем объеме — толще, жестче, обжигающе горячее. Сугуру спинным мозгом чувствовал каждую вздувшуюся вену на его стволе, каждую анатомическую неровность, пугающую плотность чужой плоти, которая бесцеремонно распирала его изнутри. Его анус растягивался до предела, кожа горела, и это ощущение балансировало на самой грани острой боли — но это была та самая сладостная, долгожданная боль, которую он хотел всем своим существом. — Сугуру… — голос Сатору задрожал, срываясь на какой-то утробный рык. Он резко замер, продвинувшись внутрь едва ли на треть. —Ты как? Ты в порядке? — Да… — Сугуру дышал тяжело, часто, судорожно хватая ртом воздух. На его лбу выступили крупные капли пота, склеивая пряди черных волос. — Только… стой. Сатору, не двигайся пока. Дай мне секунду. Сатору послушно застыл, хотя по его телу пробегала крупная дрожь отчаянного напряжения. Его член тяжело, крупно пульсировал глубоко внутри Сугуру, и Годжо отчетливо ощущал, как невероятно тугие, горячие стенки судорожно сжимаются вокруг него, как мышцы то панически напрягаются, то пытаются расслабиться под этим весом. Для Сатору это было самое мучительное и одновременно самое прекрасное ощущение в жизни. Ему хотелось сорваться, глубже ворваться в это темное тепло, начать трахать Сугуру наотмашь, дико и грубо, но он держался из последних сил. Потому что Сугуру попросил. — Дальше… — выдохнул Гето, приоткрывая влажные глаза. — Но медленно, Сатору. Сатору плавно двинулся вперед — еще сантиметр, еще один тягучий, плотный миллиметр. Сугуру до крови укусил собственную нижнюю губу, чувствуя солоноватый привкус. Его пальцы соскользнули с плеч Сатору, царапая его спину, оставляя на бледной коже яркие, горящие красные дорожки. Когда член вошел наполовину, заполняя Сугуру тяжелой, непреклонной сытостью, Сатору снова был вынужден остановиться. Его лоб блестел от испарины, белоснежные волосы прилипли к вискам, а дыхание стало свистящим. — Слишком…, — прошептал Годжо, задыхаясь, словно после марафона. — Я… я сейчас кончу, Сугуру. Если я сделаю еще хоть одно движение, я просто разлечусь на куски. Ты сжимаешь меня так, будто хочешь задушить. — Не смей, — выдохнул Сугуру, и в его сорванном голосе прозвучало что-то среднее между яростным приказом сильнейшего и отчаянной, скулящей мольбой. —Еще слишком рано… — Дай мне… секунду. — Сатору крепко закрыл глаза, судорожно сглатывая слюну и заставляя свой перегруженный мозг думать о чем-то абсолютно отвлеченном. О завтрашнем скучном отъезде. О ворчливом директоре Яге. О занудных тренировках. О чем угодно, кроме того факта, что Сугуру Гето прямо сейчас заглатывает его член своим анусом, обхватывая и сжимая его изнутри. Через несколько секунд невыносимая, обжигающая острота ощущений чуть притупилась, вернув ему подобие контроля, и он смог продолжить. Сатору резко наклонился и впился в губы Сугуру поцелуем — глубоким, мокрым, яростным, с грубым переплетением языков, чтобы этой вспышкой вкуса и страсти отвлечь их обоих от физического давления внизу. Их губы двигались в сумасшедшем, рваном ритме, смазывая слюну, и пока они целовались, Сатору медленно, миллиметр за миллиметром, с тяжелым нажимом входил до самого упора. Когда его лобок наконец с глухим, влажным шлепком коснулся ягодиц Сугуру, а бедра плотно прижались к бедрам, Сатору замер, тяжело вжимаясь в него всем телом. — Всё… — выдохнул он в самые губы Гето, обжигая их. — Я весь внутри. Посмотри на меня. Сугуру открыл затуманенные, поплывшие глаза. Он чувствовал себя наполненным до какого-то абсолютного предела. Член Сатору сидел внутри него целиком и это ощущение было… ошеломляющим. Сугуру чувствовал себя тотально уязвимым, раздетым, вывернутым наизнанку, и в то же время — в абсолютной безопасности. Потому что это был Сатору. Его личный, ошалевший от любви бог. — Как ты? — спросил Годжо. Его голос был настолько хриплым и натянутым, словно струна. — Много… — честно, с трудом ворочая языком, ответил Сугуру. — Сатору, тебя так много внутри… Но… хорошо. Это чертовски хорошо. Сугуру вспыхнув от смущения притянул его за шею к себе для нового, глубокого поцелуя. На этот раз их поцелуй был медленным, тягучим, полным смазанных вздохов, и пока их языки лениво двигались вместе, Сатору наконец начал полноценно двигаться внутри. Он вышел почти полностью — медленно, дразняще, заставляя Сугуру почувствовать, как горячие внутренние стенки с влажным шорохом трутся о его выходящий ствол, — и так же плавно, с тяжелым нажимом вошел обратно, до самого основания. Сугуру судорожно выдохнул прямо в этот поцелуй, его рука скользнула по мокрой от пота спине Сатору вниз, к его ягодицам, пальцы впились в плотные мышцы, подталкивая его глубже, требуя больше объема. Сатору повторил движение. Еще раз. Еще. Он задавал их первый, интимный ритм. — Так хорошо? — прошептал Сатору, его бедра методично шлепали по ягодицам Сугуру, вбивая член внутрь. — Да… Продолжай, не останавливайся. С каждым новым толчком Сатору заходил чуть под другим углом, пробивая внутренности чуть глубже прежнего. Тело Сугуру постепенно адаптировалось к нагрузке, и теперь это уже не приносило боли — это было чистейшее удовольствие. Сатору раз за разом прицельно задевал чувствительную, пульсирующую точку, промежность прошибало током, что заставляло Сугуру судорожно вздрагивать всем телом и тихо, жалобно поскуливать. — Вот здесь? Да? — Сатору моментально уловил эту реакцию и его ухмылка стала хищной. Он прицельно повторил резкое, короткое движение в ту же точку. — Да! Сатору, да! — Сугуру потерял контроль, он резко зажал себе рот собственным кулаком, кусая суставы пальцев, чтобы сдержать дикий, срывающийся крик удовольствия. Бедра Гето начали непроизвольно дергаться навстречу каждому толчку. — Тише, — с издевкой напомнил Сатору, тяжело отдуваясь, хотя его собственный разум уже плавился. — Заткнись… просто заткнись и трахай меня! Этого приказа Сатору только и ждал. Его движения мгновенно стали быстрыми, жесткими, уверенными. Он отбросил всякую осторожность, вбиваясь в податливое тело Сугуру снова и снова, мощно, глубоко, до самого упора. Каждый толчок отдавался в теле Сугуру сокрушительной волной наслаждения, вышибая из легких остатки воздуха. Их мокрые от пота бёдра встречались с громким, частым, откровенно грязным влажным шлепком — этот плотский звук в тишине ночного традиционного дома казался оглушительно громким. Плевать. Лубрикант внутри Сугуру вспенился от бешеного трения, издавая хлюпающие звуки. Сатору пытался сдерживать напор, чтобы не разбудить поместье, но животная страсть окончательно взяла верх. Он вколачивал себя в него, как безумный. — Я сейчас… — выдохнул Сатору, его глаза полностью закатились, являя лишь безумную синеву, а вены на шее вздулись. — Сугуру, я не удержусь… Я сейчас кончу! Сатору сделал еще три сокрушительных, резких, максимально глубоких толчка, буквально впечатывая Сугуру в матрас, и с оглушительным, хриплым стоном кончил. Его крепкое тело свело мощной судорогой, он тяжело рухнул вперед, уткнувшись мокрым лицом в изгиб шеи Сугуру. Гето изнутри почувствовал, как чужой член судорожно, крупно пульсирует прямо в его утробе, и как первые, невероятно густые, обжигающе горячие струи спермы мощными толчками выплескиваются внутрь него, заполняя растянутую плоть до краев. Это порочное ощущение — чувствовать, как Сатору Годжо сладко содрогается и изливается глубоко внутри него, — стало для Сугуру последней каплей. Острота удовольствия перешагнула все мыслимые границы. Член Сугуру, зажатый между их плотно прижатыми друг к другу животами, без какого-либо прикосновения судорожно дёрнулся несколько раз подряд. Изголодавшаяся плоть Гето сдавленно выплеснула обильную, густую, кипящую сперму вверх, пачкая его собственный пресс и живот Сатору. Сугуру громко, навзрыд всхлипнул, из глаз брызнули слезы оргазма, он из последних сил закусил губу, и его обессиленное, полностью опустошенное тело обмякло на пропитанных смазкой и потом простынях, принимая на себя весь тяжелый вес тяжело дышащего Сатору. Сатору тяжело лежал на нем сверху, все еще оставаясь глубоко внутри, и отчаянно пытался вернуть контроль над собственными легкими. Сугуру, уставший, с ватными конечностями, медленно водил ладонью по его широкой, влажной от пота спине — эти движения были ленивыми, успокаивающими, заземляющими их обоих после пережитого безумия. — Ты как… Живой? — тихо, с хрипотцой спросил Гето, чувствуя, как внутри все еще подрагивает чужая плоть. — Я… да..да, — Сатору с трудом приподнялся на локтях, нависая над ним и заглядывая в лицо. Его бездонные синие глаза светились и лихорадочно сияли даже в густом полумраке комнаты, отражая остатки шальной, довольной искры. — Это было… Сугуру, у меня слов нет. Я даже не знаю, как это описать на человеческом языке. — Слово «хорошо» вполне подойдет, — чуть слышно усмехнулся Сугуру, хотя у самого внутри все сладко тянуло. — «Хорошо» — это слишком жалко и слабо для того, что ты со мной сделал, — Сатору снова приник к его губам, целуя уже без дикой страсти, а нежно, делясь теплом и смазывая остатки слюны. — Это было сногсшибательно. Ты просто потрясающий. Сугуру слабо улыбнулся кончиками губ и запустил пальцы в его растрепанные, мягкие белые волосы, мягко массируя затылок. Сатору вздохнул и начал осторожно, медленно тянуть бедра назад, выходя из него. Из-за обилия смазки и семени этот процесс сопровождался громким, влажным, хлюпающим звуком. Как только член полностью покинул его тело, оба они отчетливо почувствовали, как скопившаяся внутри горячая, густая сперма Сатору ленивым, обильным потоком вытекла наружу, пачкая промежность и с тихим шлепком пропитывая ткань простыни. Сугуру невольно поморщился от ощущения липкости. — Надо убраться… Мы всё изгадили. Одеяло, простыни… — Потом, — отрезал Сатору. Он обессиленно упал рядом на бок, бесцеремонно закинул на бедро Сугуру свою длинную ногу и крепко притянул его к своей груди. — Сейчас никуда не ходи. Просто полежи со мной. Они лежали так, тесно сплетясь телами, еще минут десять, позволяя сорванному дыханию выровняться. Горячий пот постепенно остывал на коже, превращаясь в легкий озноб. — Я хочу еще, — внезапно нарушил тишину Сатору, и его голос уже не звучал уставшим. В нем снова прорезались те самые жадные, собственнические нотки. Сугуру удивленно повернул голову на подушке, встречаясь с ним взглядом. — Уже? Ты издеваешься? Ненасытный. — Не прямо в эту секунду, но скоро, — Сатору придвинулся ближе и собственнически поцеловал его в острое плечо, чуть прикусив кожу. — Я же еще даже не все попробовал. Мы только начали. — И что конкретно твоя извращенная фантазия хочет попробовать теперь? — Например… — Сатору медленно провел ладонью по его плоскому животу вниз, пачкая пальцы в их смешанной, еще теплой сперме, и мазнул по бедру. — Я хочу, чтобы теперь ты был сверху. Чтобы ты сел на меня. Хочу видеть тебя всего. Сугуру удивленно приподнял бровь, в его глазах промелькнула растерянность. — Я не умею, Сатору. Я без понятия, как двигаться. — Я тоже не знаю, — Сатору мягко улыбнулся, целуя его в подбородок. — Значит, будем учиться вместе. С нуля. В темноте комнаты, посреди чужого и холодного поместья, они закрыли глаза и вместе провалились в глубокий сон без сновидений. На одну ночь здесь, на границе чужих тайн, они были в безопасности.