Академия Нулевого Резонанса

Арка II. Интерлюдия

─── ❖ ── ✦ ── ❖ ───

За неделю до Рождества Японию накрыл самый настоящий, сказочный снегопад. Такого обилия снега в Токио не видели уже добрых лет двадцать — если, конечно, верить воспоминаниям Яги-сэнсея. На улице стремительно вечерело, а пушистые хлопья всё падали и падали, начиная с самого утра. Землю укутало плотным белым одеялом толщиной почти в пятнадцать сантиметров, что для Токио было сродни чуду. И разумеется, такая аномальная погода вызвала неподдельную, чистую детскую радость у всех обитателей академии. Сугуру стоял посреди оранжереи, расположенной прямо за главным корпусом академии. Это был просторный, некогда цветущий сад с деревянными лавочками и раскидистыми деревьями, которые теперь неизбежно теряли последние листья под натиском наступившей зимы. Обычно в тёплые дни это место оживало. Студенты оккупировали лавочки, уткнувшись в разрисованные ими же конспекты и повторяя лекции, но сейчас, здесь было тихо. Гето замер посреди этой заснеженной красоты, закинув голову и глядя в вышину. Стрелки часов едва приближались к без пяти пять вечера, но небо уже вовсю искрилось первыми зимними звёздами. В этом раннем сумраке крылась особая, хрупкая магия и звенящее спокойствие. Подобная погода всегда вызывала у Сугуру странный, щемящий восторг. Возможно, он любил эти сумерки потому, что они слишком сильно напоминали ему их с Сатору. Он сам — эта тёмная, глухая ночь и чернильное небо. А Сатору — чистый, ослепительно белый снег, который падает мягко, но настырно, укрывая собой измученную морозом землю. И ведь со стороны это выглядело неописуемо красиво и безопасно. До тех пор, пока не начнётся настоящая буря. Пока тихий снегопад не превратится в агрессивную вьюгу, а земля не перестанет дышать под тяжестью белого полотна, покорно удерживая на себе весь его сокрушительный вес.                                   Впрочем, вечно смотреть в небо было нельзя — иногда стоило опустить взгляд чуть ниже, к земле. Сугуру посмотрел на окна академии, а затем перевёл взгляд на задний выход, откуда в сторону маленького уличного сада уже шли друзья. Моргнув и окончательно стряхивая наваждение, Гето стал наблюдать за ними из глубин оранжереи. Оттуда, со смехом выбегая и толкаясь в дверях академии, на заснеженный внутренний двор высыпали остальные ребята, готовые устроить настоящую войну в снежки. Опустив голову Сугуру снова посмотрел на дорожку перед собой — туда, где уже вовсю хозяйничала Нобара. Девочка была укутанная в тёплую куртку, которая казалась больше неё самой раза в три, она бережно прятала шею в длинный красный шарф — подарок Маки. Кугисаки что-то весело напевала себе под нос, увлечённо орудуя замёрзшими ладошками. Она лепила снеговика, который, вопреки всем законам зимнего жанра, состоял не из трёх классических шаров, а из одного монолитного, продолговатого комка. Больше всего это снежное творение смахивало на гигантскую картофелину. — Сугуру, подай палитру, — бросила девочка, даже не оборачиваясь. Сугуру послушно подошёл ближе, мягко ступая по свежему снегу, чтобы не разрушить её рабочую зону. В его руках действительно была маленькая деревянная палитра с засохшими кюветами акварели и пара старых кистей. Нобара не была бы собой, если бы не попыталась превратить банальную зимнюю забаву в акт высокого — пусть и весьма сомнительного — искусства. Обычный белый ком её категорически не устраивал. Орудуя замёрзшими пальцами, она то и дело оборачивалась на Гето, оценивающе прищуривая один глаз, словно великий скульптор, которому срочно требовался ассистент для финальных штрихов на его шедевре-картофелине. Она решительно макнула толстую кисть в густой синий цвет и принялась рисовать прямо по рыхлому, мокрому снегу, выводя на теле «картофелины» нечто, отдалённо напоминающее форменные штаны. На макушке у этого снежного монстра уже красовались два наспех прилепленных шарика. Судя по всему, они изображали причёску — фирменные гульки, которые девочка уже успела яростно раскрасить в ярко-розовый. Акварель мгновенно впитывалась, расплываясь по ледяной корке сочными цветными пятнами, но Нобару это только подзадоривало. Пока Сугуру заворожённо наблюдал за этим сомнительным творческим процессом, со спины вдруг накатило знакомое и родное ощущение. Воздух вокруг словно стал гуще. Это было нечто неуловимо тёмное, мощное, но при этом обволакивающее и успокаивающее — словно тёплый морской бриз, внезапно смешавшийся с резкими, леденящими нотками ментола и парфюма — Сугурууу, — едва слышный, обжигающий шёпот раздался у самого уха, заставив Гето внутренне вздрогнуть. Сатору наклонился так низко, что его дыхание коснулось чувствительной кожи за ухом. — Ты же в курсе, что на поле боя за такую потерю бдительности сразу ставят раком? Сугуру почувствовал, как к щекам мгновенно прилил жар от этого двусмысленного намёка. Он осторожно, но настойчиво повёл плечом, слегка отодвигаясь от Годжо и косясь на спину Нобары. — Сатору, — так же тихо, сквозь зубы выдохнул Сугуру, качая головой. — Угомонись. Мы на улице. Что ты опять… Договорить ему не дали. В следующую секунду шею сзади обожгло резким, колючим холодом. Сатору, воспользовавшись моментом, бесцеремонно засыпал ему глубоко за шиворот водолазки горсть мокрого снега. — Ах ты чертила… — Сугуру резко развернулся, напрочь забыв о своей буддийской невозмутимости. Кожа под тканью теперь горела ещё сильнее от дикого контраста температур. Война была объявлена. Гето мгновенно зачерпнул пригоршню снега, прямо на ходу спрессовал её в идеальный, тяжёлый снаряд и, даже не целясь, запустил в эту довольную, зубоскалящую физиономию. Сатору попытался увернуться, но комок с влажным шлепком разлетелся прямо о его макушку, намертво застревая в белых прядях. — Эй! Моя прическа! — уже в полный голос завозмущался Сатору, комично тряся головой, из-за чего стал похож на отряхивающегося хаски. — Я теперь весь белый! — Да ладно тебе, — искренне рассмеялся Сугуру, смахивая пальцем выступившую от веселья слезу и окончательно расслабляясь в этой привычной, громкой дружеской пикировке. — Ты и так седой с рождения, Сатору. Не успели они опомниться, как к их локальной потасовке подключился весь двор. Магическая академия превратился в настоящую зону боевых действий. Ребята уже успели сообразить себе оборонительные сугробы, сооружая из них целые крепости для укрытия от «снарядов». Сатору, схватив Сугуру за рукав куртки, с победным кличем потащил его к своему стратегическому убежищу — самому дальнему и высокому сугробу на окраине двора. Если там хорошо пригнуться, то даже макушки Годжо не было видно. Забаррикадировавшись, они начали слаженно отстреливаться от всех подряд. С одной стороны на них яростно наступала Маки, швыряя снежки с точностью профессионального питчера. Чуть правее Инумаки короткими перебежками пробирался в тыл врага, подмигивая Юте. Оккоцу, который уже ходил без перевязки, всё равно старался беречь раненую руку, но другой метал снаряды на удивление метко. Дальше всех занесло Тодо. Он играл агрессивнее и громче всех, выкрикивая какие-то пафосные речи. Полной его противоположностью был Чосо — он вообще не дрался, а уныло пытался покурить за своей снежной насыпью, молясь, чтобы его никто не заметил. Где-то сбоку, у самого крыльца, караулила Утахиме. На самом деле она стояла на шухере, бдительно высматривая, не идёт ли Яга или кто-то ещё из других сенсеев. Всё-таки правила академии требовали строгого самоконтроля. Но долго сохранять образ строгой надзирательницы у неё не вышло. Сердито размахивая руками, она закричала на весь двор, пытаясь перекричать Тодо: — Прекратите немедленно! Только попробуйте попасть в окна академии, я вам… Договорить ей не дал прилетевший чётко в затылок снежок. Утахиме на секунду замерла, её лицо налилось праведным гневом, и уже в следующий миг она с воинственным воплем бросилась в самую гущу событий, бегая от одного сугроба к другому и мстя всем без разбору. И только третьекурсники, оккупировав самую дальнюю, скрытую под навесом лавочку, сохраняли абсолютный дзен. Они вальяжно сидели в обнимку с термосами, пили горячий чай и свысока наблюдали за этим детским садом. Двор дышал звонким смехом и тихим, умиротворённым счастьем. Тяжёлые мысли Сугуру окончательно растаяли в этом безумном зимнем дне, погребённые под тоннами пушистого токийского снега. Гето и Годжо помнили об осторожности. Когда Сатору в очередной раз удачно увернулся от атаки, из его груди вырвался смешок, но он тут же прикусил губу, гася звук и превращая его в едва слышный, довольный хрип. Сугуру, у которого от этого зрелища внутри всё переворачивалось, лишь приглушённо фыркал в кулак, изо всех сил сдерживая рвущийся наружу хохот и стараясь не смотреть на Сатору слишком долго. — Назад! Назад, я сказала! — грозно шипела Нобара, буквально закрывая собой «снеговика-картофелину» , в которого то и дело норовили попасть шальные снежки. — Кто посмеет разрушить моё искусство, лично скормлю проклятиям! Маки-сан, прикрой с фланга! Тем временем в самом дальнем сугробе, надёжно укрытые от посторонних глаз, Сатору и Сугуру сидели плечом к плечу, тяжело и весело дыша. Годжо то и дело осторожно выглядывал наружу, выискивая новые цели расталкивая налипшие на куртку хлопья. Их тела соприкасались от плеча до бедра, и этот скрытый от всех физический контакт кружил голову сильнее любого алкоголя. — Слушай, Сатору, — утирая пот со лба и стараясь говорить как можно тише, негромко заговорил Гето. На его губах всё ещё блуждала мягкая, тёплая улыбка. — Нам нужно перегруппироваться. Если Утахиме объединится с Маки, наш окоп разнесут в щепки за пару секунд, и никакой твой… Сатору плавно, но удивительно быстро скользнул к нему корпусом. Не давая Сугуру закончить фразу, Годжо собственническим, мягким жестом потянул его за лацканы куртки на себя, утягивая еще глубже на дно сугроба, прямо в объятия морозной тишины. Вся суета двора, ворчание Нобары, угрозы Утахиме и пафосный лепет Тодо в один миг стихли, превратившись в едва слышный фоновый шум. Сугуру замер, когда губы Сатору — обжигающе тёплые на контрасте со снегом — бережно и одновременно голодно накрыли его собственные. Это было внезапно, сладко и на грани фола, ведь в паре метров от них шла игра. Но Сатору целовал его так тягуче и глубоко что это заставляло Сугуру плавиться от контраста ледяного воздуха вокруг и обжигающего языка во рту. Гето ответил на поцелуй, едва сдерживая вздох, который мог выдать их с потрохами, и лишь сильнее впился пальцами в плотную ткань куртки Сатору. Весь мир сузился до этого крошечного, скрытого снегом пространства, запаха ментола и бешено бьющегося рядом сердца. Сатору отстранился лишь на миллиметр, лукаво сощурив видимый из-под повязки глаз, и едва слышно прошептал прямо в губы ошеломлённому, тяжело дышащему Сугуру: — Меньше слов, тактик. Нас окружают.

***

В последнюю неделю Сатору стал куда настырнее, чем раньше. Это было странно, непривычно и порой напрочь выбивало из колеи, но, признаться честно, чертовски приятно — по крайней мере, именно так думал Сугуру, когда у него оставалось время просто спокойно подышать. Годжо словно сорвался с цепей. В его прикосновениях появилась собственническая, почти осязаемая уверенность, и Гето, привыкший всё держать под контролем, с удивлением обнаружил, насколько сладко бывает этому напору подчиняться. В его голове сейчас роился целый ворох мыслей, перебивающих друг друга: от по-настоящему важных до самых пустяковых, приземлённых. Главная новость недели до сих пор казалась Сугуру чем-то сюрреалистичным — Годжо всё-таки умудрился достучаться до Яги-сэнсея. Точнее, Сатору просто взял заместителя директора измором, канюча под дверью его кабинета три дня подряд, пока тот наконец не сдался, рявкнув, чтобы они проваливали и менялись местами с Инумаки. Теперь они официально жили вдвоём. И хотя это известие не могло не радовать Гето, сам переезд моментально выявил некоторые… специфические бытовые нюансы, к которым Сугуру жизнь явно не готовила. Во-первых, Сатору умудрился занять собой абсолютно всё пространство, причём самым хаотичным образом. У него обнаружилось невероятное количество каких-то мелких, совершенно бессистемных вещей. Комната мгновенно обросла горами дурацких значков, недорогих брелоков, какими-то пёстрыми журналами с комиксами, раскиданными по углам носками и, конечно же, бесчисленными фантиками и пустыми коробками из-под сладостей. Годжо искренне считал, что одежда имеет свойство самостоятельно добираться до шкафа, а пустые кружки из-под сладкого чая на письменном столе — это естественная часть интерьера. Но самым сложным для Сугуру оказался круглосуточный тактильный голод Сатору. Всегда обжигающе горячий, лишённый каких-либо невидимых преград и пугающе близкий, Годжо в пределах их четырёх стен превращался в огромного, требовательного кота, совершенно не знавшего личных границ. Стоило Гето дождаться ночи и сесть за собственное скрытное расследование, сосредоточенно расписывая в потайном блокноте координаты и все возможные базы, где могли оборудовать подземный бункер, как вся конспирация летела к чертям. Со спины тут же притискивалось тяжёлое, разогретое тело. Длинные пальцы Сатору бесцеремонно и собственнически забирались под домашнюю футболку брюнета, медленно очерчивая рёбра и заставляя кожу покрываться мурашками. Годжо утыкался носом куда-то в изгиб плеча, а его губы начинали лениво, сонно, но чертовски настойчиво выцеловывать шею Сугуру, начисто стирая из его головы любые зацепки, карты и тактические схемы. Это было невыносимо. Это дико отвлекало от смертельно важной работы, заставляя Сугуру судорожно прятать блокнот под другие бумаги. Но каждый раз, пытаясь строго прикрикнуть на этого наглого сожителя и вернуть себе рабочую атмосферу, Гето лишь шумно выдыхал через нос. Ручка послушно отлетала в сторону, а сам Сугуру откидывал голову назад, на чужое крепкое плечо, полностью уступая этому горячему напору.

***

И когда казалось, что все вещи наконец-то расставлены по полкам, выяснилось, что на сегодня сюрпризы ещё не закончились. — Сатору, что это за погром? — спросил Сугуру, переступая порог своей — а теперь уже их общей — комнаты, и едва не растянулся на пороге. Перед ним предстала монументальная картина. Сатору сидел прямо посреди пола в позе бабочки, окружённый целой горой пакетов, коробок и ворохом каких-то личных мелочей. Вот уж кто-кто, а Годжо в быту оказывался заправским плюшкиным, тащившим в гнездо абсолютно всё. Прямо сейчас он с самым увлечённым видом разглядывал пачку каких-то старых, пожелтевших бумаг. Вещи были не просто свалены в сумки — они живописно, ровным слоем покрывали весь пол. Дойти до кровати, не наступив на какой-нибудь брелок или старый журнал, было физически невозможно. — Ну, я тут подумал… — Сатору обернулся на звук голоса, лучезарно и совершенно обезоруживающе улыбаясь. — Юта временами был таким занудой! Когда я жил один, у меня все стены были увешаны плакатами, зарисовками и постерами. И знаешь что? Когда Оккоцу ко мне заехал, он чуть ли не на коленях умолял меня всё это снять. Видите ли, они пугают его, когда он не может уснуть из-за своей чертовой бессонницы! Пф. Ну, мы тогда знатно повздорили, но ради его ментального здоровья я всё-таки их убрал. Сугуру устало вздохнул, чувствуя, как внутри зарождается лёгкое предчувствие катастрофы, и прекрасно понимая, к чему именно ведёт этот разговор. — Но ты ведь не будешь пугаться моих шедевров? Правда? — Сатору развернулся к нему всем телом, преданно заглядывая снизу вверх прямо в глаза. Сейчас он выглядел как самый невинный, чистокровный ангелочек в мире. Гето пару секунд молча созерцал это стихийное бедствие белого окраса, а затем мягко улыбнулся и покачал головой. Сопротивляться Годжо в такие моменты было выше его сил. — Делай что хочешь. Только смотри мне: на мою половину ничего не вешай, — шутливо, с напускной строгой угрозой предупредил он, скрестив руки на груди. Сатору на мгновение замер, глядя на него, а затем опустил взгляд на плакат в своих руках, словно заново изучая рисунок. К его бледным щекам медленно подступил едва заметный, непривычный румянец. Он замялся, что было совсем на него не похоже. — На самом деле... я думал немного о другом, — Сатору неловко почесал затылок и хитро, немного нервно прищурился. — Что, если мы просто сдвинем наши кровати в одну большую? Ну, чтобы спать вместе, — он коротко и смазано рассмеялся, выдавая своё волнение. Сугуру на секунду опешил. Сердце предательски пропустило удар от того, насколько сильно ему самому хотелось согласиться. Но здравый смысл, годами вбиваемый дисциплиной, быстро взял верх. Гето медленно подошёл ближе, лавируя между коробками, и аккуратно опустился на корточки прямо перед Сатору. Говорить пришлось мягко, размеренно — ей-богу, как с капризным, но горячо любимым ребёнком: — Сатору, мы не можем так сделать. Ты же сам всё прекрасно понимаешь. Нам лучше пока никому об этом не рассказывать. И уж точно не стоит давать лишний повод остальным думать в эту сторону и заострять внимание. Контроль эмоций на людях — это одно, но сдвинутая мебель сразу бросится в глаза любому, кто заглянет. — Да мы просто никого не будем пускать в комнату! — тут же импульсивно запротестовал Годжо, упираясь ладонями в пол позади себя и отклоняясь назад, недовольно вытягивая губы. — Будем запираться на ключ, делов-то. Я не хочу спать один. Он ещё пару раз картинно, с вызовом захлопал ресницами, глядя на своего парня, но, натолкнувшись на тяжеловатый, серьёзный взгляд брюнета, сдулся и обречённо вздохнул. — Ладно, ладно, я понимаю твою обеспокоенность… Я честно никому не скажу, я буду очень стараться. Но давай хотя бы на ночь их сдвигать? Ну пожааалуйста, Сугуру, — он резко подался вперёд и поймал руку Гето, крепко, до боли сжимая его ладонь своими длинными пальцами. — Я больше не смогу без тебя уснуть. Да и не хочу. Сугуру молча перехватил его ладонь, переплетая их пальцы и сжимая её в ответ с молчаливой нежностью. Ему было тяжело отказывать, но в голове слишком отчётливо всплывал образ блокнота с расследованием про бункер — Сугуру жизненно необходим был угол, где он мог бы остаться наедине со своими мыслями. — Давай сделаем так, — тихо произнёс Сугуру. — Пока мы оставим всё как есть. Если захочешь — ты всегда можешь просто прийти ко мне и лечь на мою кровать. Места нам хватит. А со временем, когда всё утрясется, попробуем их сдвинуть. Но не сейчас, Сатору. Мы и так только переехали, теперь официально живём вдвоём. К тому же… мне бы хотелось сохранить хотя бы немного личного пространства. — То есть… ты меня не любишь? — растерянно спросил Сатору. Лазурь его глаз на мгновение померкла, и в голосе промелькнула совершенно искренняя, горькая детская обида. Он действительно не понимал, как можно хотеть от него закрыться. — Что? Да нет же, глупый. Конечно, я люблю тебя, Сатору, — выдохнул Сугуру, чувствуя, как от этой его ранимости щемит где-то под рёбрами. Он протянул свободную руку и мягко, но уверенно обхватил ладонями тёплое лицо Годжо, заставляя того приподнять голову и посмотреть прямо на себя. — Я просто не хочу, чтобы мы попались из-за какой-то глупости. Нужно думать наперёд, понимаешь? Мы и так теперь будем проводить вместе всё наше время — и днём, и ночью. Не нужно делать из этого проблему, ладно? Потерпи немного. Сатору шумно вздохнул, утыкаясь лбом в плечо Сугуру, но сопротивляться больше не стал. Силы спорить у него закончились, да и мягкие ладони Гето на его лице действовали слишком умиротворяюще. Напротив, спустя пару секунд он неторопливо подался вперёд, сокращая расстояние между ними до считанных миллиметров. На его губах снова заиграла та самая, хорошо знакомая Сугуру хитрая, кошачья ухмылка — Годжо явно выторговал для себя идеальные условия. — Ну хорошо… — лениво промурлыкал он, обдав кожу Сугуру горячим дыханием. — Но если мы будем спать на одной кровати, учти: я буду прижиматься к тебе изо всех сил. Очень сильно. Буквально закину на тебя и руки, и ноги. Ты же не будешь против? Не дожидаясь ответа, Сатору окончательно сократил этот жалкий остаток дистанции и мягко, собственнически перекрыл губы Сугуру своими. Он целовал ласково, почти бережно, но с понятной лишь им двоим глубокой, голодной настойчивостью. Сатору ловил каждый рваный вдох и выдох Сугуру, бережно очерчивая языком его губы, углубляя поцелуй и заставляя брюнета окончательно позабыть и о погроме вокруг, и о своих слишком правильных, осторожных мыслях. Гето тихо выдохнул прямо ему в губы и полностью сдался, прикрывая глаза. Он растворялся в ощущении этого оглушительного тепла, мятного вкуса и родных, сильных рук, которые уже успели бесцеремонно переместиться ему на талию под куртку, притягивая почти вплотную. Весь их огромный, сложный мир сузился до размеров этой захламленной коробками комнаты, заполненной лишь их тихим, рваным дыханием и стуком сердец… Тук-тук-тук. Резкий, бесцеремонный стук в деревянную дверь прозвучал как выстрел, заставив обоих парней мгновенно замереть. Гето замер, едва сдерживая участившееся дыхание. Годжо с досадой закатил глаза к потолку, быстрым жестом вернул на место съехавшую чёрную повязку, полностью скрывая глаза, и обречённо выдохнул одними губами: «Я никого не звал». Дверь, скрипнув, приоткрылась сама — Нобара, не дожидаясь приглашения, просто просунула голову в щель. Раскрасневшаяся с мороза, в сбившемся набок шарфе, счастливая донельзя. — Вы чего дверь-то запираете? Ой! Она замерла на пороге, с любопытством оглядывая беспорядок. Гора пакетов, разбросанные вещи, и они двое — на полу, плечом к плечу, с подозрительно припухшими губами. — Так, — Нобара скрестила руки на груди, пытаясь выглядеть строго, хотя в глазах плясали смешинки. — Вы теперь живёте вместе? Сугуру открыл было рот, но Сатору лениво опередил: — А ты как догадалась, мелкая? И да, теперь мы в гражданском браке. Сугуру вздохнул и устало потёр переносицу. В висках застучало лёгкое, почти приятное беспокойство. Он вдруг осознал, что так и не сказал Нобаре самого очевидного. — Нобара, — начал он, стараясь, чтобы голос звучал спокойно, — я тебя не предупредил. О нас с Сатору… — Чтобы я никому не говорила о вас ? — она наклонила голову к плечу и ухмыльнулась — точно как Маки, когда та ловит парней на тупости. — Сугуру, ты меня за дуру держишь? Я ещё на маяке всё поняла. Ты когда на него смотрел — у тебя лицо становилось как у побитого щенка, которого наконец-то погладили. Сатору прыснул. Сугуру бросил на него короткий убийственный взгляд, но щёки предательски потеплели. — Я-то ладно, я могила, — продолжала Нобара, переступая через коробку и усаживаясь прямо на пол рядом с ними, как ни в чём не бывало. — Но вы серьёзно думаете, что вы гении маскировки? Юта, как я понимаю, с Сатору в одной комнате жил, он, по-вашему, слепой? Маки мне вчера на тренировке прямо сказала: «Если эти два придурка начнут сюсюкаться на спаррингах, я им обоим ребра пересчитаю. Но вообще, они милые». Инумаки просто молчит. Даже Чосо вчера подошёл ко мне с унылым видом и спросил: «Твой брат и Годжо… у них это серьёзно?» Чосо! Разговаривал! Гето закрыл лицо ладонями и тихо застонал. Сатору рядом с ним откровенно ржал, хлопая себя по колену. — Так что, — Нобара добила контрольным, — твой «строжайший секрет» охраняют примерно семь человек. И все изо всех сил притворяются глупыми, просто чтобы вы не смущались. — Это катастрофа, — пробормотал Сугуру в ладони. — Ну вы сами витоваты, — возразила Нобара. — А они прикрывают вам спину. Это даже как то… мило, не все тут плохие. И кстати, я вообще по делу пришла. Мей-Мей-сэнсей завтра устраивает рождественскую ярмарку во дворе. Сказала, приносить только то, что сделали сами, руками. Сатору фыркнул, снова расслабленно укладывая подбородок на плечо Сугуру: — Знаем. Эта женщина прибьёт золотой ценник рядом с каждым столом и заберёт половину нашей выручки в качестве налога за аренду воздуха. — Ну не знаю, я её ещё не видела толком, это мне Маки сказала вам передать, — хихикнула Нобара. — Но я уже записалась. Мы с Ютой будем крутить домашние моти с клубникой. А вы что? Годжо и Гето переглянулись. В воздухе повисла красноречивая пауза. Кулинарные таланты Сатору ограничивались умением красиво шуршать обёртками от конфет, а Сугуру обычно готовил что-то сытное и простое. — Ну, можно сварить чан одэна… — неуверенно предложил Сугуру. — Какой одэн на Рождество, Сугуру, ты с ума сошёл? — Сатору вдруг резко выпрямился, его плечи расправились, а под повязкой явно зажёгся азартный огонёк. — Праздники — это время сахара! Помнишь тот яблочный пирог с карамелью и корицей из кондитерской? Давай сделаем его, но в виде капкейков! Сверху бахнем огромную гору взбитых сливок! Нобара скептически выгнула бровь: — Капкейки со сливками? Сатору, а ты уверен, что вы их донесёте до ярмарки и ты не съешь весь крем ещё на этапе замешивания теста? — Обижаешь, мелкая! — Сатору гордо вскинул подбородок. — Ради общего блага я готов проявить железную выдержку. К тому же, крем будет делать Сугуру. У него руки хотя бы из плеч растут. В отличие от некоторых. Сугуру едва сдержал улыбку, сразу поняв, о чём речь. Сатору вредно припомнил случай в столовой, когда Нобара умудрилась перевернуть целый поднос с едой прямо на безупречный пиджак Нанами. — Эй! — Нобара запустила в него подвернувшимся под руку чистым носком из коробки, но Годжо со смехом увернулся. Девочка поднялась, отряхивая куртку, и направилась к выходу. У самой двери она обернулась, окинув их долгим, по-сестрински оценивающим взглядом: — Ладно, кондитеры. Не сидите допоздна. И да, — она хитро ухмыльнулась, — запирайтесь нормально. А то в следующий раз войду без стука. Дверь захлопнулась, и в комнате наконец-то воцарилась тишина. Сатору тут же расслабился, снова наваливаясь на Сугуру со спины и утыкаясь подбородком в его плечо. На этот раз Сугуру даже не подумал отстраниться. — Она вырастет и захватит мир, — лениво констатировал Сатору. Он по-хозяйски вытянулся на полу, бесцеремонно устроив тяжёлую голову на коленях Сугуру и подмяв под себя какую-то пустую картонную коробку. — Я в этом не сомневаюсь, — негромко отозвался Сугуру. Его ладонь сама собой зарылась в растрёпанные белые волосы Сатору. Пальцы мягко массировали кожу головы, распутывая мягкие пряди. От тепла чужого тела, пахнущего ментолом и карамельками, по комнате разливался уют, окончательно вытесняя недавнее смущение от визита Кугисаки. — Значит, капкейки? Со сливками? — Сугуру скептически опустил взгляд на довольное лицо сожителя. — Сатору, ты хоть представляешь, во что ввязываешься? Этот крем чертовски капризный. Его нужно взбивать строго до идеальных, плотных пиков, карауля каждую секунду. Чуть передержишь — и вместо воздушной шапки мы получим кусок приторного домашнего масла. А недодержишь — всё поплывёт и превратится в липкую лужу. Сатору резко перехватил ладонь Сугуру, не давая ему продолжить сеанс массажа, и крепко переплёл их пальцы. Он приоткрыл один глаз сквозь сдвинутую ткань повязки и лукаво взглянул на брюнета снизу вверх. На его губах заиграла опасная, дразнящая ухмылка. — Ой, ну не начинай, я в тебя верю больше, чем в себя, — промурлыкал Годжо, чуть потянув руку Сугуру на себя, заставляя того наклониться ближе. — Плотные, нежные, сладкие сливки… Лично помогу тебе их… протестировать. Буду слизывать крем прямо с венчиков. Ну, или откуда ты сам предложишь его слизать. Сугуру почувствовал, как к щекам и ушам снова подступает упрямое, густое тепло. От этой вкрадчивой, откровенно провокационной интонации Годжо внутри сладко потянуло предвкушением. Сатору безбожно нарывался на неприятности, и Сугуру прекрасно понимал: готовка на кухне имеет все шансы закончиться разбитой посудой, испачканной одеждой и сорванными планами. — В кулинарные критики заделался? — негромко, с хрипотцой усмехнулся Гето. Он послушно наклонился ещё ниже, почти касаясь своими губами виска Сатору и улавливая его участившийся пульс. Свободной рукой Сугуру ощутимо щёлкнул блондина по носу, возвращая того в реальность из его пошлых фантазий. — Хватит болтать. Сначала мы разберём этот твой филиал свалки, чтобы до кроватей можно было дойти без риска сломать шею. А сливки… сливки оставим на десерт. Когда заслужишь.

***

С погромом в комнате было покончено ближе к девяти вечера. Выдворив последние пустые коробки в коридор, парни наконец-то смогли выдохнуть и переместились в свой маленький кухонный уголок комнаты. На крошечной индукционной плитке тихо закипал чайник, а Сугуру, лениво помешивая ложкой в кружке, устроился за их небольшим столом и уткнулся в экран телефона. Он сосредоточенно листал кулинарные сайты, прикидывая пропорции. — Ну что, кондитер, — Сугуру мягко подтолкнул Сатору локтем в бок, отпивая горячий чай. — Раз уж ты пообещал капкейки, давай начнём планировать. Только из чего мы их делать будем? У нас в шкафу только три пачки быстрорастворимого рамена и сушёный кальмар. Для основы теста-то у меня пара яиц и мука найдутся, но нам не хватает самого главного по рецепту. — О-о-о, обо всём этом сейчас позабочусь я, великий кулинарный стратег Сатору Годжо! — Сатору победно поднял указательный палец вверх, с самым пафосным видом вытаскивая из кармана брюк смартфон. — Я сделаю заказ в лучшей и самой оперативной службе доставки Токио. Он со свистом прокрутил контакты, нажал на вызов и приставил трубку к уху, слушая длинные, размеренные гудки и довольно качая ногой под столом. В этот самый момент в часе езды от академии, в полуразрушенном, тёмном переулке делового квартала, Нанами Кенто тяжело, хрипло дышал, прижимаясь спиной к обшарпанной кирпичной стене. Буквально в метре от его головы только что с грохотом пролетела оторванная бетонная арматура, разлетевшись на куски, — проклятие оказалось на редкость агрессивным, быстрым и живучим. Оправив измятый пиджак и поудобнее перехватив завернутый в пятнистую ткань тупой тесак, Нанами уже собирался выйти из-за угла для финального выпада, как вдруг в кармане бешено завибрировал телефон. Кенто мельком глянул на экран. На дисплее настойчиво светилось: «Сатору». Нанами на секунду зажмурился, чувствуя, как внутри нарастает глухое раздражение. Если Годжо звонит на личный номер прямо во время его зачистки, это могло означать только одно — в академии произошло чрезвычайное происшествие особого масштаба. Нападение, прорыв барьера, катастрофа. Резко нажав на кнопку ответа, Нанами прижал трубку плечом к уху, одновременно уворачиваясь от очередного резкого выпада проклятия, которое с утробным рыком пыталось достать его огромной когтистой лапой. — Годжо! Что случилось? — рявкнул в трубку Нанами, едва успевая сделать кувырок в сторону. — Нападение? — Нанамииии! — раздался в динамике неприлично весёлый, бодрый и абсолютно беззаботный голос Сатору. На заднем плане послышалось, как Сугуру тяжело, обречённо вздохнул и, кажется, прикрыл лицо ладонью от стыда. — Тут экстренная ситуация государственной важности, Нанамин! В общем, ты же сейчас где-то в центре ошиваешься? Зайди в круглосуточный магазинчик по дороге обратно! Нам срочно нужны жирные фермерские сливки для взбивания, минимум тридцать три процента, ваниль в натуральных стручках — и смотри не перепутай с дешевым ванилином в порошке, а то Сугуру расстроится и не станет готовить! И кондитерскую посыпку! Яркую такую, рождественскую, со звёздочками! Нанами замер на месте, так и не донеся оружие для удара. Огромное, уродливое проклятие, собиравшееся прыгнуть на мага сверху и разорвать его на части, кажется, тоже слегка растерялось. Оно затормозило в воздухе, глупо моргая кучей желтых глаз, словно его напрочь дезориентировала хлынувшая из динамика телефона аура абсолютного, концентрированного идиотизма. В переулке воцарилась секундная, гробовая пауза, нарушаемая лишь бодрым сопением Годжо на том конце провода. — Годжо, — ледяным, тихим и по-настоящему смертоносным тоном произнёс Нанами. Его очки-гогглы зловеще блеснули в темноте. С разворота, он точным, идеальным по геометрии движением рассёг тушу монстра ровно пополам. В трубку полетел оглушительный звук глухого хлопка, треск ломающихся костей и шорох оседающей бетонной пыли. — Я на зачистке, — отчеканил Кенто, тяжело дыша среди развеивающихся черных шмоток проклятой плоти. — Вокруг меня только что испарились трупы проклятий. Какие, к чёрту, стручки ванили?! Ты в своем уме?! — Ой, да ладно тебе ворчать, Нанами! Ты же у нас лучший, ты всё успеешь! Чмоки! — Сатору издал губами причмокивающий звук и без зазрения совести отключился. Нанами медленно опустил руку, невидящим взглядом уставившись на потемневший экран смартфона. На его лбу, прямо под аккуратно уложенными светлыми волосами, отчетливо вздулась толстая вена. Он стоял посреди разгромленного переулка, по колено в жиже, с тупым ножом в одной руке и списком рождественских покупок в другой. Уровень абсурда происходящего превышал все допустимые лимиты его нервной системы.

***

Спустя час Нанами всё-таки доехал до академии. Выглядел он так, будто только что в одиночку прошёл третью мировую войну: пиджак в пятнах, галстук съехал, а на лице читалось желание переехать в другую страну. Но в руке у него действительно был зажат крафтовый пакет из круглосуточного магазина. Вручив его Сатору прямо в тёмном коридоре, Нанами замер на секунду, смерил парней леденящим душу взглядом и хрипло выдавил: — Если вы подорвёте кухню, я с вас шкуры поснимаю. Живьем. С обоих. Развернулся и ушёл спать, даже не дождавшись «спасибо». Парни переместились на свою маленькую кухоньку. Пространства было катастрофически мало, но Сатору это, кажется, только радовало — идеальный повод постоянно зажимать Сугуру в углах. Стоило Гето потянуться за венчиком, как Годжо тут же подкрадывался со спины, перехватывал его за талию своими длинными руками и утыкался носом в шею, шумно и нагло вдыхая запах. Сугуру честно пытался сосредоточиться на рецепте, но когда тебя со спины намертво обнимает двухметровый человек, настойчиво прижимаясь всем телом и вообще не давая сделать шаг, контролировать кулинарный процесс становится физически невозможно. — Сатору, хорош, — смеясь и пытаясь вырваться, уворачивался Сугуру. — Ты мешаешь. Раз уж стоишь без дела и страдаешь фигнёй, иди вон, сахар всыпь в миску. Там, на полке банка. Ровно сто пятьдесят грамм, не больше. — Будет сделано, шеф! — Сатору хитро ухмыльнулся, отпустил его, схватил с полки первую попавшуюся банку с белым кристаллическим порошком и щедро, даже не глядя на мерную шкалу, бахнул содержимое прямо в идеальную, воздушную масляную массу. — Всё готово! — Годжо тут же снова собственнически притянул Сугуру к себе за талию, довольно целуя его в висок. Гето улыбнулся, повернулся к миске, сделал лопаточкой пару движений и… нахмурился. Тесто вело себя как-то слишком странно. Оно пошло мелкими пузырями и подозрительно резко запахло цветами. Сугуру подцепил пальцем каплю массы, лизнул и тут же со звучным плевком скривился. — Сатору… — медленно, с угрожающими нотками произнёс Сугуру, поворачиваясь к нему лицом. — А теперь скажи мне, что конкретно ты туда насыпал. — Сахар! Ну, из той прозрачной банки на полке. Сугуру молча взял банку, посмотрел на этикетку с кривыми иероглифами и обречённо закрыл лицо рукой. — Сатору, это английская соль для ванны. С экстрактом лаванды и ромашки. — Оу, — Сатору даже не смутился. Напротив, он громко рассмеялся, обнимая Сугуру ещё крепче. — Ну подумаешь, перепутал! Зато наши капкейки имели бы потрясающий успокаивающий эффект. — Мы бы отравились и уехали на скорой, идиот, — фыркнул Сугуру, но удержаться от смеха всё равно не смог, глядя на эту довольную белобрысую физиономию. — Всё переделывать. С самого начала. И теперь к продуктам прикасаюсь только я, понял? А ты стой и работай мебелью. — О, я буду очень красивой мебелью, — промурлыкал Сатору, прижимаясь к нему вплотную и нагло перекрывая любой путь к отступлению. В итоге Сугуру пришлось готовить заново практически в спартанских условиях. В замкнутом пространстве Сатору постоянно крутился рядом: перехватывал ладони, воровал быстрые поцелуи с губ и щёк, щекотал под ребрами и всячески испытывал на прочность терпение Гето. Но, вопреки всему, через полчаса первая партия капкейков всё-таки сидела в духовке, а маленькая кухонька наконец-то наполнилась правильным, сумасшедшим ароматом сладкой корицы и запечённых яблок. — Теперь крем, — Сугуру взял глубокую стеклянную миску с охлаждёнными фермерскими сливками и принялся ритмично работать венчиком. Вот тут Сатору решил, что с него хватит кулинарии. Он шагнул вперёд, мягко, но железной хваткой перехватил запястье Сугуру, заставляя его остановить движение. — Сатору, я ещё не взбил до пиков… — начал было Сугуру, удивлённо вскинув брови. — Хватит работать, — низким, бархатным голосом перебил его Сатору, и в его интонации не осталось и следа от прежнего дурачества. Он отобрал миску, небрежно поставил её на стол, а затем плавно опустил два пальца в белоснежную, густую массу сладкого крема. С тихим, дразнящим смешком Годжо мазнул прохладными сливками по губам Сугуру, а затем провёл влажную, сладкую дорожку вниз — по подбородку, шее, прямо под воротник чёрной водолазки. Сугуру шумно выдохнул от этого контраста горячей кожи и ледяного крема, но Сатору не дал ему опомниться. Пользуясь своим преимуществом в росте и силе, Годжо резко подался вперёд, прижимая его спиной к кухонному столу. Пару баночек с пряностями с глухим стуком покатились по столешнице, но никто из них даже не повернул головы. — Сатору… — хрипло выдохнул Гето, оказываясь полностью заблокированным чужим горячим телом и длинными ногами, которые бесцеремонно перекрыли любой путь к отступлению. — Ты слишком много думаешь о рецептах, — Сатору наклонился ниже, его ладони взлетели вверх, мгновенно вытаскивая заколку из волос Сугуру. Тёмные пряди шёлком рассыпались по его плечам. — Пора переходить к дегустации. Годжо накрыл его губы глубоким, властным и невероятно горячим поцелуем. Он уверенно слизывал крем с губ Сугуру, сминая их, заставляя брюнета судорожно цепляться пальцами за ткань его домашней футболки на плечах. Сатору действовал настырно, напористо, перехватывая каждый вздох и полностью доминируя в этом тесном пространстве. Спустившись поцелуями ниже, Сатору горячим языком слизнул дорожку крема с шеи Сугуру, заставив того шумно выгнуться на кухонном столе, ловя ртом воздух. Гето хрипло простонал, когда сильные, слегка прохладные ладони Сатору бесцеремонно нырнули под его водолазку, оглаживая горячую кожу на талии и прижимая к себе ещё плотнее. — К чёрту капкейки, Сугуру… — прошептал Сатору прямо в губы ошеломлённому, тяжело дышащему Гето, лукаво щуря свои лазурные глаза. — Мой главный десерт на эту ночь — это ты. Поцелуй, начинавшийся как пробование на вкус, быстро перерос в нечто напористое и жадное. В движениях Сатору сквозила та глухая, голодная ярость, которая просыпается лишь тогда, когда дорываешься до чего-то долгожданного и ещё не до конца изученного. Он буквально вжал Сугуру в край кухонного стола, намереваясь подчинить себе и исследовать это тело до малейшего сантиметра. Гето сидел на самом краю, тяжело, рвано дыша, пока чужие нетерпеливые руки избавляли его от домашних брюк и белья. Когда прохладный воздух кухни коснулся обнажённой кожи, он непроизвольно попытался свести бёдра, остро ощутив свою уязвимость. Яркий, безжалостный свет кухонной лампы делал наготу слишком откровенной, почти ослепляющей. — Сугуру, не закрывайся от меня, — выдохнул Годжо. Его пальцы мертвой хваткой впились в колени Гето разводя их в стороны. Вклинившись между его ног и встав вплотную, Сатору прижался к нему всем телом. Его собственный член — твёрдый, горячий, сочащийся предвкушением — упёрся Гето в бедро. — Нам нужно... — брюнет запнулся, сбивчиво пытаясь вернуть контроль, когда услышал характерный щелчок крышки. На пальцы Сатору обильно выдавился прозрачный, прохладный гель. — Помедленнее. — Куда ещё медленнее, я сейчас с ума сойду, — проворчал Годжо, но в его потемневших глазах горел чистый, почти научный азарт исследователя. Свободной ладонью он обхватил подрагивающий член Сугуру, который уже плавился от чужого тепла. А затем опустил руку ниже, проскальзывая пальцами между ягодиц. Гето резко вздрогнул и выгнулся в спине, когда ледяная текстура лубриканта коснулась натянутой кожи. Лопатки со стуком встретились с деревянной поверхностью стола. Палец Сатору аккуратно, но настойчиво надавил на вход, проникая внутрь на одну фалангу. Мышцы были сжаты так плотно, что сдвинуться с места казалось невозможным. — Расслабься, ну же. Дыши, — шептал Сатору, осыпая быстрыми, успокаивающими поцелуями его подбородок и шею, пытаясь отвлечь от вторжения. Добавив ещё геля, он протолкнул палец глубже, начиная медленно, круговыми движениями растягивать упрямые, податливые мышцы. Сугуру закусил губу. Его пальцы судорожно впились в деревянный край стола, костяшки побелели от напряжения. Внутри разливалось странное, распирающее чувство, балансирующее на грани между острой болью и тягучим удовольствием. Каждое микродвижение Годжо отзывалось сладкой судорогой глубоко внизу живота. — Пожалуйста... Сатору... — тихо, умоляюще позвал он, когда внутри оказался второй палец. Их развели ножницами, заставляя ткани растягиваться ещё сильнее. Из глаз Сугуру от напряжения едва не брызнули слёзы, а лицо залил густой, лихорадочный румянец. Ему было невыносимо стыдно — и от звуков, которые он издавал, и от того, как сильно, вопреки всему, он ждал полноценного проникновения. Сатору тяжело сглотнул, чувствуя, как у него самого перехватывает дыхание от этого зрелища. В груди болезненно, сладко заныло — видеть Сугуру таким, полностью открытым, уязвимым и принадлежащим только ему, было почти невыносимо. Сатору до безумия любил каждую его черту, каждую интонацию этого измученного, хриплого вздоха, и сейчас внутри него бушевал пожар из чистой нежности и собственнического желания. Он заворожённо наблюдал, как кольцо мышц вокруг его пальцев пульсирует, пытаясь вытолкнуть чужеродное тело, и это судорожное, горячее объятие отзывалось в его собственном теле сумасшедшим пульсом. Годжо хотел унять эту дрожь, хотел дать Сугуру то наслаждение, в котором они оба так отчаянно нуждались. Поймав этот рваный ритм, он подался чуть ближе и прицельно поддел чувствительную точку на передней стенке. Гето вскрикнул, его выгнуло дугой. Сорвавшаяся влажная капля прочертила дорожку по его животу. — Вот так, нравится? — настырно допытывался Сатору, добавляя третий палец, целенаправленно подготавливая его к собственному размеру. Годжо сам едва держал себя в руках: его пах тяжело давил на бёдра Сугуру, требуя разрядки. Наконец пальцы покинули тело. Сугуру со слабым, измученным вздохом облегчения расслабился на секунду, но Сатору уже распределял остатки лубриканта по налившемуся до предела члену. Обхватив себя у основания, Годжо направил головку прямо к поблёскивающему, подрагивающему входу. Короткий толчок бёдрами — и сопротивление сфинктера поддалось. Сугуру вскинул руки, его ногти вонзились в чужие плечи. В этот момент в голове Сатору всё словно замерло. Им двигало не просто желание, а отчаянная, болезненная потребность стать с Сугуру одним целым. И сейчас чувствуя, как податливо раскрывается под ним Гето, Сатору пытался со всей возможной жадностью впитать, запечатлеть в памяти каждое мгновение. Он хотел запомнить этот момент до мельчайших деталей: прерывистый выдох Сугуру, жар его кожи, то, как плотно и горячо его сжимает родное тело. Годжо отчаянно стремился выжечь это ощущение у себя на подкорке, прочувствовать Гето всем своим существом, каждой клеточкой, чтобы эта связь осталась с ним навсегда, чтобы её невозможно было забыть или стереть. Движимый этим нетерпением и чистым, первобытным инстинктом, Сатору подался вперёд всем телом, одним мощным, затяжным движением загоняя себя внутрь до самого основания. Пространство между ними исчезло со звонким, влажным шлепком столкнувшихся лобковых костей. — А-ах!.. Сугуру запрокинул голову, из груди вырвался громкий, сорванный стон. Горячие внутренние стенки судорожно, до боли облепили плоть, принимая и приспосабливаясь к объёму. Глаза затуманились, подёрнулись влажной пеленой — он чувствовал себя полностью заполненным, буквально распятым на этом кухонном столе. Сатору замер на несколько бесконечных секунд, давая им обоим перевести дух и привыкнуть. Его лицо исказилось от почти невыносимого удовольствия, на шее резко вздулись вены. — Чёрт, Сугуру... ты такой горячий. Охренеть можно, — хрипло выдохнул он и медленно, потянув за собой податливое тело, вытянул член почти до самого конца, чтобы в следующее мгновение снова сокрушительно толкнуться внутрь. Каждый толчок Сатору был глубоким, тяжёлым и настойчивым. Старый кухонный стол ходил ходуном и жалобно, надрывно скрипел под их весом, но этот звук тонул в шуме их собственного дыхания. Сугуру до хруста сжимал челюсти, отворачивал голову и утыкался лицом в собственный согнутый локоть, отчаянно пытаясь заглушить рвущиеся наружу звуки. Ему до хотелось сохранить хотя бы иллюзию контроля, спрятаться от этой звенящей, выставленной напоказ пошлости, но Годжо не позволял. Сатору перехватил чужие бёдра и одним резким движением закинул ноги Сугуру себе на плечи, ломая всякую защиту и делая проникновение до предела глубоким. В таком положении Гето оказался полностью, беззащитно открыт. При каждом толчке его собственное напряжённый член тёрся о живот Сатору, пачкая их обоих тягучей влагой. Звуки на кухне стали грязными, оглушительными в своей откровенности: рваное, хриплое дыхание, хлёсткие, мокрые шлепки плоти о плоть и влажный чмок избытка смазки внутри. Сугуру больше не мог молчать. Из его горла, вопреки всей его гордости, начали вырываться непрекращающиеся, надсадные тихие стоны, которые он физически не мог сдерживать. Каждый удар лобковых костей выбивал из него воздух, выбивал остатки разума. Сатору двигался всё быстрее, окончательно теряя свой контроль. Ему хотелось подчинить Сугуру полностью, разбить его смущение, заставить забыть обо всём на свете — и заставить самого себя запомнить это мгновение навсегда. «Сугуру, мой Сугуру… Я тебя не забуду, слышишь?» — как сумасшедшая, непрерывная мантра звучала у него в голове с каждым толчком. Этот отчаянный, мысленный крик перекрывал весь остальной мир, пока Сатору жадно вжимался в чужое тело, пытаясь навсегда запечатлеть внутри себя этот жар, эти стоны и самого Сугуру, полностью растворившегося в его руках. — Сатору... быстрее, пожалуйста, я сейчас... — окончательно сдавшись, Гето глухо умолял, судорожно подаваясь бёдрами навстречу каждому удару и ловя ртом воздух, словно утопающий. Сатору резко ускорился. Его движения стали рваными, мощными, вколачивающими. Он целенаправленно и безжалостно задевал простату при каждом толчке, доводя Сугуру до белого каления, до полного безумия. Гето закричал прямо в поцелуй, когда Сатору снова накрыл его губы своими, сминая их в голодном росчерке, и в этот же момент тело брюнета свело резкой, неодолимой судорогой. Сугуру кончил сам, без единого прикосновения к себе, фонтанируя густыми белыми каплями прямо на собственный живот, грудь и испачканную в кухонном креме водолазку. Вид захлебнувшегося в оргазме Сугуру стал для Сатору последней каплей, сорвавшей все предохранители. Сделав ещё три хлёстких, глубоких толчка, входя на всю доступную длину, он с хриплым, животным рыком излился внутрь. Плотная, горячая струя хлынула глубоко в родное тело, заставляя внутренности Сугуру мелко, сладостно подрагивать от этого обжигающего тепла. Сатору сделал ещё одно конвульсивное движение бёдрами, отдавая последние капли, и тяжело повалился грудью на мокрое тело Гето, уткнувшись носом в его влажную от пота шею. Они лежали так несколько минут, не в силах пошевелиться. В тишине кухни был слышен лишь оглушительный, синхронный стук двух сердец и далёкое завывание ветра за стеклом. Когда Сатору медленно потянулся назад, неохотно выходя из него, Сугуру тихо, измученно охнул от резкого ощущения опустошения. Часть вязкой, горячей спермы вместе со смазкой тут же лениво вытекла наружу, пачкая тёмную деревянную столешницу. Сугуру обессиленно прикрыл лицо ладонью. Уши горели от жгучего стыда, а в мыслях обухом и похмельем накатывало осознание того, какой первобытный разгром они только что устроили на этой кухне. Сатору же, тяжело и хрипло дыша, медленно окинул взглядом этот беспорядок, задержался на перепачканном, тяжело дышащем Сугуру, и на его лице расплылась довольная, абсолютно счастливая и шальная улыбка. «Только мой…Сугуру».

***

После того как на кухне воцарился относительный порядок, а последняя партия праздничных капкейков была наконец уложена в коробки, парни устроились спать в предвкушении завтрашнего мероприятия. В комнате стояла густая полутьма. Лишь слабый, зыбкий свет уличного фонаря пробивался сквозь неплотно задёрнутые занавески, рисуя на потолке бледные, параллельные полосы. Они легли в одну кровать — разумеется, на половину Гето. Сатору устроился на спине, закинув одну руку за голову и бездумно созерцая блики на штукатурке, а Сугуру повернулся на бок, лицом к нему. Одеяло давно сбилось в ногах, но ни один из них не чувствовал холода — согревало общее, ещё не остывшее после недавнего буйства тепло. Шумный разгром на кухне остался позади, и теперь в спальне повисла долгая пауза. Она не была неловкой или натянутой — скорее созревшей, наполненной доверием, когда оба подсознательно понимают: именно сейчас, можно спросить о том, на что при свете дня не хватило бы смелости. — Сугуру, — позвал Сатору, не поворачивая головы. Голос в тишине прозвучал неожиданно мягко. — Мм? — А когда ты понял? Ну… что тебе нравятся парни. Гето моргнул, всматриваясь в силуэт напротив. Вопрос застал врасплох, но не вызвал отторжения. Сугуру тихо вздохнул, перевернулся на спину и тоже уставился в потолок. Говорить о себе открыто всё ещё было непривычно, но рядом с Сатору эта броня истончалась. — Я, наверное, всегда это знал, — негромко начал он. — Просто не подбирал правильных слов. Понимаешь, в колонии… там были парни, которые смотрели на меня слишком долго. Дольше обычного. Некоторые пытались подойти, что-то сделать. Но в тех стенах это всегда было про власть, про иерархию и подчинение, а не про чистое желание. Поэтому я никогда не принимал это за… ну, за что-то настоящее. За чистые чувства. — А что тогда было настоящим? — тихо спросил Сатору, уловив изменившуюся интонацию. Сугуру на мгновение замолчал, мысленно возвращаясь в прошлое. Перед глазами неоново вспыхнули воспоминания о колонии: серые, давящие стены, неистребимый, въевшийся запах хлорки и казённый общий душ, где мыться приходилось быстро, собранно и вечно оглядываясь по сторонам. Он помнил, как ловил себя на том, что его взгляд против воли задерживается на чужих развёрнутых плечах, крепких руках, на том, как капли воды лениво стекают по подтянутой коже молодых заключённых. Но он жёстко выжигал в себе эти мысли. Это было слишком опасно. В колонии любое, даже малейшее отклонение от так называемой «нормы» моментально превращало тебя в живую мишень. — Настоящим был, пожалуй, один надзиратель, — наконец глухо произнёс Сугуру. — Не то чтобы он мне как-то по-особенному нравился. Просто в один из дней он заговорил со мной… по-человечески. Понимаешь? Не как с порядковым номером, не как со зверем в клетке. И я вдруг поймал себя на глупой, дикой мысли: мне стало чертовски интересно, какого цвета у него глаза при обычном дневном свете, вне этих застенков. Это было странно. Сатору медленно повернул голову. В полумраке его глаза, лишённые повязки, слабо и завораживающе мерцали. — И что ты сделал? — Ничего, — Сугуру бесцветно усмехнулся в потолок. — Категорически запретил себе даже думать в эту сторону. Списал всё на тотальное одиночество. Решил, что если бы на его месте оказалась девушка, проявившая ко мне каплю искреннего тепла, я почувствовал бы ровно то же самое. Пытался обмануть себя. — А потом? — А потом в моей жизни появился ты. И все мои удобные теории с грохотом рухнули. Сатору тихо, торжествующе рассмеялся, и этот звук наводнил комнату привычным живым уютом. — Я польщён. Выходит, я лично разрушил твои идеальные гетеросексуальные иллюзии? — Ты разрушил абсолютно всё, до основания, — беззлобно, с едва уловимой нежностью отозвался Сугуру. Протянув руку, он мягко коснулся ладони Сатору, переплетая их пальцы. — А ты сам? Когда ты это понял? Годжо на мгновение посерьёзнел. Он не любил копаться в пыльных архивах собственного прошлого, искренне предпочитая жить здесь и сейчас. Но искренность Сугуру требовала честного ответа, заставляя мысленно открутить время на несколько лет назад. — Я, если честно, только сейчас начинаю раскладывать всё по полочкам, — признался Сатору. — Девушки вокруг меня всегда были… слишком настырными. Со временем это начало откровенно пугать. Да, поначалу льстило, глупо отрицать — я ведь тот ещё красавчик, внимание мне нравилось. Но позже вся эта манерность, навязчивость, с которой они пытались подобраться, стала просто вызывать глухое раздражение. Меня буквально воротило, если говорить прямо. Сатору полностью развернулся к Сугуру, заглядывая ему прямо в глаза, словно пытаясь отыскать там понимание. — Думаю, я бисексуален. Мне не чужда женская красота, я могу её оценить. Но во всех тех девушках, что я видел, поверхностным изяществом всё и заканчивалось. За красивой картинкой ничего не было, меня это не цепляло. Вообще. — Он придвинулся ближе, почти невесомо сокращая расстояние между ними. — А сейчас… сейчас я абсолютно, бесповоротно влюблён в тебя. И когда придёт время, когда нам больше не придётся прятаться по тёмным углам Академии, я буду кричать об этом на каждом шагу, чтобы весь мир услышал, как сильно я тебя люблю. Подавшись вперёд, Сатору трепетно, едва ощутимо поцеловал Сугуру в губы — закрепил обещание. Гето слабо улыбнулся, и его ладонь сама собой скользнула вверх, зарываясь пальцами в мягкие, шелковистые белые волосы. — Ты… никогда не влюблялся раньше? — тихо, с притаившейся на самом дне собственнической ноткой спросил Сугуру. Он и сам не понимал, зачем бередит чужое прошлое. Какая разница, что было до, ведь у них есть их «сейчас»? Но ревнивый эгоизм, рождённый глубиной его собственных чувств, всё же взял верх. — Было кое-что, — Сатору тяжело, шумно вздохнул и снова откинулся на спину, убирая руку. — Мне было то ли четырнадцать, то ли пятнадцать. Совсем мелкий ещё. Мне тогда понравился один из студентов старших курсов. Я в то время только начинал закрытые тренировки, но иногда меня в виде исключения допускали на пары, если тема была важной. И там был он. На пару лет старше, сильный, собранный… и он вообще не обращал на меня внимания. Наверное, сейчас это звучит дико, я ведь был совсем ребёнком. Но поскольку я оставался там единственным не-студентом, у меня просто не было выбора — я постоянно смотрел по сторонам. Годжо внезапно замолчал, поджав губы. Пауза затянулась, становясь осязаемой и тяжёлой. Сугуру, почуяв неладное, приподнялся на локте, взволнованно заглядывая в его лицо. — В общем, — с явным усилием выдавил Сатору, — как раз в тот момент, когда я только начал осознавать, что испытываю к нему что-то похожее на осознанную симпатию… он погиб. Сугуру застыл, боясь шелохнуться. Он затаил дыхание, напряжённо ожидая продолжения, но Сатору демонстративно отвернулся, всем своим видом показывая, что эта тема для него — незаживающая, сочащаяся кровью рана, в которую он не хочет пускать никого. Даже его. — Он… погиб на зачистке? — всё-таки решился спросить Сугуру, мягко коснувшись его плеча. Сатору помялся, его кадык нервно, судорожно дернулся под кожей. — Нет. Он умер здесь. В Академии, — Годжо повернулся и посмотрел на Сугуру невероятно серьёзным, потемневшим взглядом. — Сугуру, пожалуйста. Давай не будем об этом. Я правда не хочу вспоминать. Гето ещё несколько секунд всматривался в его черты. В глубине пронзительных глаз Сатору плескалась не просто застарелая тоска — Сугуру кожей почувствовал исходящий от него липкий, тщательно скрываемый страх. Он понимающе кивнул, мягко сжал его плечо и лёг обратно на простыни, уставившись в потолок и бережно переваривая услышанное. Спустя пару минут, когда тяжёлая атмосфера немного рассеялась, он тихо спросил, переводя тему: — А что ты почувствовал, когда впервые встретил меня? Сатору тут же развернулся к нему всем телом, словно радуясь спасительному вопросу, и подпёр щеку ладонью. — Я сразу почувствовал, что ты — совершенно другой. Особенный. На тебя, чёрт возьми, хотелось смотреть не отрываясь. На то, как ты плавно двигаешься, как спокойно говоришь, как забавно хмуришь свои дурацкие брови, когда я целенаправленно тебя бешу. Мне хотелось узнать, о чём ты думаешь в своей голове. И вот это было по-настоящему жутко. Потому что до встречи с тобой мне было абсолютно плевать, что творится в чужих головах. — И что же ты сделал с этим знанием? — Ничего экстраординарного, — Сатору хмыкнул, возвращая себе привычный весёлый тон. — Продолжал вдохновенно бесить тебя изо дня в день. Это был мой идеальный, гениальный план: доканывать тебя до тех пор, пока ты просто не сможешь меня игнорировать. Сугуру не выдержал и тихо усмехнулся: — Что ж, должен признать, твой план сработал на все сто. — Ещё бы, я ведь чертов гений! Они снова замолчали, но теперь это была хорошая, уютная тишина. — А можно ещё один вопрос? — хитро прищурился Сатору, придвигаясь ближе. — Ты сегодня просто ходячий вопросник. — Когда ты понял, что хочешь меня? И я сейчас не про ментальную связь, не про напарничество и даже не про дружбу. А вот так… — Сатору медленно, с лёгким нажимом провёл подушечкой указательного пальца по тыльной стороне ладони Сугуру, вызывая у того табун мурашек. — …чисто физически? Сугуру на секунду задумался, а затем на его губах заиграла двусмысленная, лукавая улыбка. — Когда ты был в моей комнате в душе, — ровно выговорил он. — Чего?! — А ты разве не помнишь? — Гето хитро прищурился, с превосходством глядя на ошарашенного блондина. — Ты стоял в моей душевой кабине и без стыда и совести дрочил на меня, пока я был на кухне. — Сугуру не выдержал и звонко расхохотался, глядя на вытянувшееся лицо напарника. — Ты серьёзно думал, что я настолько тупой и ничего не понял? Сатору уставился на него в неподдельном, абсолютном шоке. Его кадык снова совершил нервное движение. — Как… как ты вообще?.. — Сатору, ты иногда напрочь забываешь, что не ты один чувствуешь выбросы чужих эмоций сильнее остальных курсаров, — Сугуру уже искренне, во весь голос смеялся, прикрывая рот ладонью. — Я ещё с кухни уловил этот сумасшедший всплеск, когда ты кончал. Меня тогда, если честно, аж в ступор на секунду ввергло от неожиданности. Сатору продолжал смотреть на него во все глаза, пока его бледные щеки стремительно заливал густой, бесстыдный румянец. — Сука… а я-то был уверен, что я тактический гений! — Он тоже не выдержал и прыснул со смеху, утыкаясь лицом в подушку. — Как ты мог? И ты всё это время молчал?! Между прочим, мог бы проявить сострадание и помочь одинокому, страждущему парню… — О господи, Сатору, ты просто нечто… Не дотерпеть даже до собственной комнаты, это надо же, ахаха! — Эй! Это вообще-то целиком и полностью твоя вина! — Сатору шутливо, но настойчиво ткнул пальцем в тёплую щеку Сугуру, на которой уже блестели дорожки слёз от безудержного смеха. Отсмеявшись и утерев глаза, Сугуру закинул руку за голову, хитро глядя на парня: — Ладно, раз уж мы разоткровенничались… А ты сам когда это осознал? Ну, физическое желание. Сатору неловко повёл плечами, его уши всё ещё алели в полумраке. — В Ханно, когда мы мылись вместе в душе, — нехотя, непривычно смущённо начал он. — Ты там был такой… мокрый, распаренный. У меня тогда встал так сильно, что я всерьёз испугался, что ты заметишь это убожество. Пришлось судорожно прикрываться мочалкой и руками. Это было максимально унизительно, клянусь. — Мы два феерических идиота, — констатировал Сугуру, когда очередная волна смеха наконец покинула его. — Именно. Об этом определённо нужно написать приключенческий роман. Представь: «Хроники Академии Нулевого Резонанса. Глава пятая: Как Сатору Годжо прятал свой большой член за мочалкой». — Гарантированный бестселлер. После ещё короткого разговора и дурачеств они снова притихли. Сатору придвинулся вплотную, без лишних слов утыкаясь носом в надёжное плечо Сугуру. Тот машинально положил ладонь ему на голову. Его пальцы мягко перебрали отросшие белые пряди, заставляя Годжо блаженно, по-кошачьи зажмуриться и полностью раствориться в этом моменте покоя. В голове Сатору, заглушая все тревоги, лениво и тепло пульсировала одна-единственная мысль: «Моё спасение. Только здесь, только с тобой». — Я люблю тебя, — глухо, но отчётливо произнёс Сатору в ткань чужой футболки. — Слышишь? Я люблю тебя. Просто потому, что ты — это ты. Гето тяжело сглотнул. В горле мгновенно сжался тугой спазм, но это было невероятно приятное, разливающееся по венам тёплое чувство. — Иди сюда, — тихо скомандовал он, сильнее притягивая Сатору к себе и укрывая их остатками одеяла. Они лежали, намертво сплетясь руками и ногами, а за окном бесконечным безмолвным саваном всё падал и падал пушистый рождественский снег. Где-то в глубине главного корпуса Академии, старинные напольные часы глухо пробили полночь. Наступило Рождество. — С Рождеством, Сугуру. — С Рождеством, Сатору. И в этой тихой, отрезанной от остального мира тёмной комнате, на сбитых, пахнущих порошком простынях, среди неразобранных картонных коробок и едва уловимого аромата запечённой корицы, два парня, которым твердили, что эмоции — это уязвимость и проклятие, лежали в объятиях друг друга. Они чувствовали так много и так остро, что этого тепла хватило бы, чтобы согреть целый мир. И это было их самое прекрасное и осознанное нарушение всех существующих правил.

***

Утро встретило Академию Нулевого Резонанса звонким, хрустящим холодом и пушистым, лениво падающим снегом. Прямо перед монументальным каменным фасадом главного здания развернулась долгожданная рождественская ярмарка, в один миг изменившая привычную суровую серость этих стен. Пространство двора преобразилось до неузнаваемости: длинные деревянные прилавки, заботливо укутанные лапником и оплетённые нитями тёплых, мерцающих на батарейках гирлянд, буквально ломились от праздничных угощений. Крупные, невесомые хлопья снега плавно опускались на столы, на плечи смеющихся студентов и на старые черепичные крыши, создавая невероятно густую, убаюкивающую атмосферу зимней сказки. В самом центре двора, гордо возвышаясь над суетой, стояла огромная, пушистая рождественская ель. На её пахучих ветвях под мягкими слоями свежего снега переливались шары, а у самого подножия, прямо на белоснежном сугробе, громоздилось настоящее множество красиво упакованных подарков — коробки, перевязанные яркими лентами, были бережно приготовлены для каждого без исключения курсара Академии. Сатору и Сугуру вышли во двор одними из последних, когда ярмарка уже шумела вовсю. Снова потому, что Годжо с самым честным видом пытался убедить Гето, будто «ещё пять минут абсолютно ничего не решат», и снова потому, что эти пять минут под покровом тёплой спальни как-то незаметно и лениво растянулись во все пятнадцать. В итоге им пришлось в спешке покидать комнату, пока Сугуру на ходу поправлял воротник своей водолазки, который кто-то совсем недавно слишком настойчиво, до горячих следов на коже, оттягивал губами. Сейчас они вдвоём бережно несли большой деревянный поднос с двенадцатью капкейками, бережно укрытыми от снегопада. В морозном воздухе, смешиваясь с чистым запахом зимы, от парней отчётливо и нежно пахло домашним уютом — сладкой, согревающей корицей и терпкой ванилью. Вокруг вовсю кипела жизнь, расцвечивая заснеженный двор Академии яркими мазками эмоций. Чуть поодаль, у соседнего наряженного стенда, возился Хайбара. Его глаза буквально сияли от восторга, а с губ не сходила широкая улыбка, пока он самым отчаянным образом зазывал всех проходящих мимо попробовать его домашнее печенье. Рядом с ним, ещё сильнее кутаясь в плотное строгое пальто, стоял Нанами. С глубоким, исполненным абсолютного жизненного смирения вздохом он меланхолично поправлял съезжающие от порывов ветра коробки, пока его неугомонный напарник восторженно размахивал руками, рискуя снести праздничный навес. Шоко, пряча нос в пушистый воротник объёмного пуховика, неторопливо прохаживалась между деревянными рядами. Она лениво грела пальцы о дымящийся бумажный стакан с обжигающим чаем и о чём-то неспешно переговаривалась с Ягой-сенсеем, который сегодня выглядел на удивление благодушным и умиротворённым. — Опаздываете, — вместо приветствия констатировала Нобара. Она уже успела оккупировать самый удобный столик в первом ряду первого курса и теперь победоносно сидела прямо на его краю, беззаботно болтая ногами в тяжёлых ботинках. Её длинный красный шарф выделялся на фоне сплошной стены падающего белого снега. — Я тут, между прочим, уже всё успела попробовать, пока вы там прохлаждались. Моти Юты — это просто божественно, они тают во рту. Печенье Чосо — ну, такое, приторное, слишком сладкое. Пряники Утахиме — вообще огнище, Тодо чуть весь прилавок не поджёг своими спецэффектами, а Инумаки... Она внезапно замялась, наткнувшись на безмятежный взгляд стоящего рядом парня. Инумаки, ни слова не говоря, молча и с самым серьёзным видом поднял над головой заранее заготовленную деревянную табличку: «Я испёк печенье с предсказаниями. Нобаре выпало: "Ты слишком много болтаешь"». — Это была чистая случайность! Вы посмотрите на него! — тут же картинно возмутилась Нобара, всплеснув руками и едва не задев чужую кружку. — Ты наверняка их все до единого так подписал, признавайся! Инумаки лишь тепло улыбнулся одними глазами, спрятанными за высоким воротником, и забавно пожал плечами, давая понять, что такова воля рождественской судьбы. Внезапно гомон у прилавков стал заметно тише, словно сам морозный воздух вокруг стал плотнее. Из массивных дверей главного корпуса на крыльцо медленно, с особой торжественностью вышел директор Куросава. Его появление всегда внушало окружающим невольный трепет: безупречно сидящее длинное чёрное пальто, глухие чёрные очки, которые он не снимал, несмотря на пасмурную зимнюю погоду, и неизменно прямая, словно вылитая из стали осанка. Директор сдержанно, неторопливым шагом спустился по каменным ступеням во двор, заложив руки за спину. Нобара, едва завидев его высокую, монументальную фигуру, мгновенно подобралась. Она буквально вжалась в край деревянного стола, уставившись на приближающегося мужчину взглядом, полным глубокого недоверия и целой кучи немых, колючих вопросов. Острые плечи Кугисаки напряглись под курткой, а пальцы крепче сжали край шарфа. Гето, чутко уловив это внезапное изменение в её состоянии, мягко шагнул ближе. Он осторожно, но ощутимо сжал её подрагивающее плечо ладонью и нежно, ободряюще улыбнулся одними губами. В этом жесте читался безмолвный, тёплый намёк: «Тише. Не волнуйся и не выказывай лишних эмоций, всё хорошо». Нобара сделала глубокий вдох и едва заметно расслабилась, хотя взгляда от директора так и не отвела. Тем временем директор Куросава медленно проходил мимо рядов. Он внимательно, цепко осматривал праздничные столы, искрящиеся в свете гирлянд, и сдержанно, низким голосом спрашивал студентов о том, как у них дела и всё ли готово к празднику. Дойдя до конца ряда, он остановился прямо около парней и затихшей Кугисаки. Куросава замер на мгновение и строго, пронизывающе окинул их троих своим скрытым за тёмными стёклами взглядом. — Праздник праздником, курсары, — негромко, но веско произнёс он. — Отдыхать тоже нужно уметь. Но я прошу вас держать себя в руках и вести себя сдержанней. — Всё под полным контролем, директор, — с лёгкой усмешкой отозвался Сатору, слегка подтолкнув Сугуру плечом. — Мы сама скромность и благоразумие. Сугуру лишь сдержанно улыбнулся, вежливо кивнув: — Мы поняли вас, директор. Директор еще раз окинул парней серьезным лицом, а затем перевел взгляд на Нобару. Кугисаки, несмотря на внутреннее напряжение, упрямо вздернула подбородок, и Куросава несколько долгих секунд молча выдерживал ее колючий, полный вопросов взгляд. Наконец, ничего не сказав, он размеренно двинулся дальше вдоль рядов. Как только его высокая чёрная фигура отошла на безопасное расстояние, Сатору шумно выдохнул и с преувеличенным облегчением вытер руки о фартук, а Сугуру мягко присел на край стола рядом с Нобарой, безмолвно делясь с ней остатками своего спокойствия. К общему удовольствию, через некоторое время директор все же соизволил окончательно уйти во внутренние помещения корпуса, оставив студентов в покое и позволив праздничной атмосфере снова захватить двор. В этот момент дальние столы начали занимать третьекурсники. Они сплотились в дружную, шумную компанию, наперебой раскладывая свои товары и весело что-то обсуждая. Но всеобщее внимание внезапно привлекло другое: к одной из студенток третьего курса — девушке с невероятно красивыми блондинистыми волосами — неторопливо подошел Чосо. К огромному изумлению всех вокруг, они принялись очень мило и тепло переговариваться. Суровое, обычно замкнутое лицо Чосо дрогнуло, и он мягко, искренне улыбнулся собеседнице. Окружающие едва ли не рты раскрыли — никто в Академии раньше не видел, чтобы этот нелюдимый парень вообще умел улыбаться. Взгляд Нобары, заинтригованно пробежавшись по этой удивительной сцене, скользнул дальше и внезапно наткнулся на студента, который держался особняком. Он пришел во двор вместе с третьим курсом, но даже шёл на пару шагов позади всех, словно сознательно удерживая дистанцию. Сейчас он замер примерно в десяти метрах от праздничной суеты, буквально приросши спиной к холодной каменной стене Академии, и безучастно смотрел себе под ноги на падающий снег. Нобара заметила его далеко не сразу — в своей темной одежде он почти сливался с серой кладкой здания. Он стоял в абсолютном одиночестве, отрешённо прислонившись плечом к морозному камню. Его длинные пальцы, покрытые контрастным чёрным лаком, аккуратно сжимали кружку с горячим чаем, а в другой руке он держал небольшой блокнот. Плотная джинсовая куртка была наброшена поверх форменной одежды подчеркнуто небрежно, но в этой позе угадывалась странная, завораживающая грация. Многочисленные шрамы на его лице — тонкие, серебристые линии, похожие на трещины на фарфоре — в блеклом свете зимнего дня казались по-своему завораживающими и пугающими. — А это кто? — шёпотом спросила Нобара, настойчиво дёргая Сугуру за рукав тёплой куртки. — Вон там, у самой стены. Он что, тоже с третьего курса? Сугуру медленно проследил за направлением её взгляда и едва заметно нахмурился, вглядываясь в замерший силуэт. Сатору, краем уха уловивший их шушуканье, лениво обернулся, мазнул глазами по дальней стене и негромко хмыкнул: — А, это Махито. Слушай мой совет, Кугисаки: лучше не пялься на него так откровенно. — Это ещё почему? — Нобара недовольно вскинула брови, но голос всё же снизила до минимума. Сатору заговорил совсем тихо — эта тема определённо была не из тех, что стоило обсуждать во всеуслышание посреди праздничного двора. — Он числится на третьем курсе. Уже года три как числится — его постоянно оставляют на повторное обучение. И нет, не потому что он тупица. Просто он… странный. Наглухо. Ни с кем в Академии не общается, ни с кем не дружит, а на зачистки всегда выходит в одиночку. Он даже напарника себе не берёт, да и вообще часто и надолго пропадает вне стен школы. Поговаривают, что у него какая-то совершенно жуткая техника. — А шрамы? — Нобара упрямо подалась вперёд, и в её глазах, несмотря на предостережение, ярким костром загорелось то самое опасное, чисто кугисаковское любопытство. — Откуда на лице столько шрамов? — В том-то и фокус, что никто толком не знает, — Сугуру ответил за друга, переведя взгляд на Нобару. — Но ходит слух, что большую часть этих отметин он нанёс себе сам. Экспериментировал. — Зачем?! Кому в здравом уме придёт такое в голову? — Если бы мы знали ответы, он, наверное, не казался бы всем настолько жутким, — Сатору легкомысленно пожал плечами, вновь возвращая себе расслабленный вид. — Короче, к нему никто не лезет с расспросами, и он сам ни к кому не навязывается. Идеальный, мать его, баланс для этого места. Нобара ничего не ответила, но упрямый взгляд снова перевела на одинокую фигуру у стены. И ровно в этот миг Махито повернул голову — плавно, почти лениво, словно почувствовав чужое внимание. Их глаза встретились сквозь густую пелену падающего снега. Это странное, липкое мгновение длилось всего пару секунд. Глаза у Махито оказались необычного, мутного болотного оттенка, и в них не было ни капли тепла — лишь холодное, оценивающее изыскание. Он смотрел на Нобару не как на человека, а как на сложную структуру, мысленно разбирая её тело на линии. Затем он едва заметно моргнул, равнодушно отвёл взгляд и снова уставился куда-то в пустоту перед собой. Кугисаки только сейчас сообразила, что всё это время не дышала. Она шумно, со свистом выдохнула морозный воздух: — Жуткий. Но интересный. — Вот-вот, все поначалу говорят ровно то же самое, — понимающе кивнул Сатору, поправляя съезжающий фартук. — А потом очень сильно жалеют. — И ты жалел? — подловила его Нобара. — Я не общался с ним настолько близко, чтобы успеть пожалеть, — хмыкнул Годжо, закинув руки за голову. — Я всего лишь попытался пару раз шутки ради завести с ним дежурный разговор. Знаешь, что произошло? Он смотрел прямо сквозь меня. С таким выражением лица, будто я — подопытная мышь в прозрачной клетке. Сугуру, решив прервать этот внезапно сгустившийся поток мрачных мыслей, молча потянулся к подносу, взял один из их свежих капкейков и аккуратно вложил его Сатору в ладонь. Тот благодарно кивнул, тут же с удовольствием откусил добрую половину и моментально, со свойственной ему легкостью, переключился на насущное: — О! Слушай, Сугуру! А тут крем как будто совсем по-другому взбит! Ты что, тайно добавил меньше сахара? Или это из-за того, что мы вчера… ну, ты сам понимаешь… тесто немного передержали? — Тесто не перестаивает от того, что ты меня на кухонный стол усадил, — совершенно невозмутимо, тихим, но кристально отчётливым голосом произнёс Сугуру, даже не поведя бровью. Нобара, которая в этот самый момент делала глоток из своей кружки, судорожно закашлялась и сдавленно поперхнулась горячим чаем. — Я вас умоляю! — прохрипела она, отчаянно вытирая тыльной стороной ладони мокрый подбородок и свирепо глядя на парней. — Имейте жалость к моим ушам! Сатору от такой реакции моментально засмеялся — громко, раскатисто, на весь заснеженный ряд, ни капли не смущаясь привлечённого внимания. Сугуру же лишь спокойно и невозмутимо пригубил свой чай, с мягкой полуулыбкой наблюдая за этим предпраздничным хаосом. Когда все уже изрядно наелись, весёлая толпа студентов переместилась в праздничный холл к украшенной ёлке. Вокруг неё, подмигивая разноцветными огоньками, пестрела гора подарков, и по традиции каждому причиталось строго по одному свертку. Но когда Нобара вдруг заметила среди хвойных лап сразу три аккуратные коробочки со своим именем, её глаза округлились. Не веря своему счастью и мгновенно заподозрив подвох, она тут же, словно коршун, сгребла все три коробки в охапку, крепко прижав к груди. Нобара воинственно огляделась по сторонам, готовая насмерть стоять за своё законное имущество, будто кто-то посмел бы прямо сейчас отобрать у неё этот внезапный праздничный триумф. Усевшись прямо на расчищенную от снега брусчатку, она с азартом принялась потрошить первую коробку — самую строгую, перевязанную официальной лентой. Это был подарок от Академии. Внутри, в ложементе из плотного бархата, покоился тяжёлый кожаный чехол, а в нём — набор из шести сбалансированных тренировочных кинжалов. Они пока ещё не были заточены до опасной бритвенной остроты, но по весу и форме идеально повторяли боевое оружие. Эти небольшие изящные клинки были созданы специально для того, чтобы пулять в проклятия на тренировочных полигонах, оттачивая меткость до автоматизма. К ним прилагался удобный набедренный крепеж. Следом она придвинула к себе вторую коробку. На яркой бумаге размашистым почерком Сатору было выведено её имя, а рядом красовалось идеально ровное сердечко, выведенное твёрдой рукой Сугуру. Нобара сорвала крышку, ожидая чего угодно, но содержимое заставило её удивленно вскинуть брови. Внутри лежал профессиональный, защищённый от любых ударов армейский мини-проектор и к нему — портативный холщовый экран на треноге, который можно было развернуть в любой комнате или даже в лесу во время миссии. Под проектором обнаружилась увесистая коробка с редкими плёнками её любимых старых триллеров и мультиков, о которых она как-то вскользь рассказывала Сатору. Рядом с ними аккуратно устроилась пара тяжёлых керамических кружек с ручной росписью. На самом дне коробки Нобара нашла записку, написанную аккуратным почерком Сугуру: «Чтобы тебе не было скучно одной по вечерам. Приходи к нам в субботу, мы уже заготовили попкорн и сделаем какао». Это был потрясающий, очень личный и по-семейному тёплый подарок. Годжо и Гето явно хотели, чтобы у неё было место, где она всегда сможет почувствовать себя дома и просто выдохнуть, оставив за дверью все тревоги. — Придурки, — шёпотом буркнула она, хотя её губы сами собой расплылись в счастливой улыбке. Сугуру, наблюдавший за ней от стола, лишь тепло и понимающе ей кивнул. Наконец, осталась третья коробка — небольшая, аккуратная, на которой каллиграфическим почерком было написано: «От твоих друзей: Маки, Юты и Инумаки». Нобара открыла её и обнаружила внутри три маленьких свёртка. От Маки там лежали крутые, стильные кожаные митенки-перчатки без пальцев с тиснением в виде дерзкого черепа — идеальные, чтобы рукоятки кинжалов не скользили в ладонях во время бросков. От Юты достался крошечный, но очень красивый серебряный амулет-подвеска в виде маленького молоточка на прочной цепочке — его личный ручной талисман на удачу. А Инумаки положил в коробку забавный круглый значок с изображением злого они и баночку согревающих пастилок с корицей — чтобы Нобара не застудила горло во время долгих зимних тренировок на улице. Кугисаки сидела на снегу, окруженная своими богатствами, а пушистые хлопья продолжали падать на её рыжие волосы. В этот рождественский день, вопреки всему холоду этого мира, она чувствовала себя самой счастливой девчонкой во всей Академии. А в стороне, под старыми каменными арками, укрытый от чужих глаз, Махито неторопливо перевернул страницу своего потрёпанного блокнота. Он аккуратно, каллиграфическим почерком вывел на белом листе несколько новых строк. Кто знает, что бы могло поменяться, если бы кто-то заглянул сейчас в этот блокнот. Возможно, вся здешняя жизнь совершила бы крутой поворот. И этот шаг навстречу правде направил бы чужие судьбы совершенно в другое — по-настоящему безопасное и счастливое русло. Но блокнот с тихим шелестом захлопнулся. Махито спрятал его в карман куртки и бесшумно растворился, унося свои тайны с собой. Нобара звонко засмеялась где-то вдалеке, едва не повалив Сатору прямо в сугроб под тихий смех качающего головой Сугуру. И этот их общий, живой смех, раскатившийся над заснеженной Академией, на мгновение показался сильнее любого грядущего шторма.