Академия Нулевого Резонанса

Ветер на вершине горы бил наотмашь, забивая рот и нос сухой колючей крупой. На плато вынесло три фигуры. Все трое шли согнувшись, по пояс утопая в сугробах, и хрипели от бешеного темпа. — Вы видите что-нибудь?! — Нанами сорвал очки. Толку от них всё равно не было — стёкла моментально затянуло инеем. Он сощурился, пытаясь разглядеть хоть какой-то силуэт сквозь белую стену. Панда, тяжело дыша, рванулся чуть вперёд. Он лихорадочно крутил головой, пытаясь разглядеть хоть что-то, но шторм вылизал площадку дочиста. — Ни черта! — Панда обернулся, его глухой голос едва пробивал этот гул. — Всё замело! Снег валит так, что за три шага ничего не разобрать! В этот момент Хайбара, шедший чуть левее, споткнулся, провалился по грудь, кое-как вылез и замер у самого края уступа. — Нанами! Панда! Сюда. Быстрее. В его голосе не было привычного тепла — только плоский замёрзший страх. Они вдвоём дошли до него, вязня в снегу, и посмотрели вниз. Прямо под ними край скалы обрывался свежим рваным сколом. Огромный пласт снега и породы ухнул в бездну совсем недавно — из-под серого наста ещё торчали чёрные обломки камней, которые метель не успела засыпать. Дальше начиналась пустая ровная серая мгла хребта. Пропасть, куда ушла лавина. — Кенто… — Панда подошёл вплотную со спины, его тяжёлая ладонь опустилась Нанами на плечо. — Если они улетели туда… при таком уклоне и высоте… Они трупы. Хайбара резко перевёл взгляд с Панды на Нанами. Его лицо побелело, губы посинели от холода. — Они же… Сатору и Сугуру, они сообразят, они должны… Нанами? Нанами молчал. Пальцы в промокших перчатках закоченели и почти потеряли чувствительность, но он всё равно сжал их в кулаки, чувствуя, как внутри всё стягивается в тугой холодный узел. Под лавиной у человека есть от силы минут пятнадцать, пока не кончится воздух. А если они разбились при падении? Если один выжил, а второй… — Нанами, надо уходить, — Хайбара дёрнул его за рукав, настойчиво. — Сами мы тут ничего не сделаем. Связи нет, пальцы уже не гнутся. Нужно разворачивать наших спасателей. Мэй Мэй должна быть уже внизу и… — Идёмте, — перебил его Нанами. Голос прозвучал хрипло, но в нём снова появилась та резкая командная трезвость, которая всегда включалась у него в худшие моменты. — Надо спешить. Спустимся к ресторанному комплексу, найдём Мэй Мэй и поднимем спасательную бригаду с техникой. Дорога обратно превратилась в тупую изнуряющую борьбу за каждый шаг. Путь, который в хорошую погоду занял бы минут двадцать, теперь растянулся на бесконечный час. Ноги то и дело проваливались в скрытые расщелины, колени ломило от холода. Нанами шёл первым, тупо глядя перед собой и молясь только об одном: чтобы эти двое невыносимых придурков оказались достаточно упрямыми, чтобы продержаться до прихода помощи. Возле здания ресторана вовсю мигали габаритные огни. На заснеженном пятачке стояло несколько тяжёлых внедорожников и крытый микроавтобус — подмога, которую успела организовать академия. Шоко и её медицинские ассистенты уже развернули мобильный пункт прямо внутри. Когда Нанами, Панда и Хайбара толкнули тяжёлые дубовые двери и вошли в главный зал ресторана, у них перехватило дыхание. Курсары привыкли видеть смерть и разрушения, когда ликвидировали проклятия, но видеть огромный праздничный зал, усыпанный ранеными союзниками и совсем ещё юными студентами, — это было совершенно другое. Для тех, кого с первого дня учили душить в себе проявления чувств, этот хаос был открытой раной. В центре зала Шоко Иэири, с засученными по локоть рукавами, в окружении санитаров лихорадочно оказывала помощь Яге. Масамичи лежал на наспех брошенном мате, его массивный силуэт казался неестественно неподвижным — мужчина был без сознания после тяжелейшего удара. Шоко направляла на него ладони, концентрируя технику, и отдавала резкие отрывистые команды троим медикам, едва успевая переходить от одного пострадавшего к другому. Нанами перевёл взгляд левее. У стены на полу лежал Чосо. Его голова была плотно замотана окровавленными бинтами, а грудная клетка стянута фиксирующим корсетом. Возле него, прямо на коленях, сидела Юки Цукумо. Её правая рука от самого плеча до запястья была туго забинтована, но левой она крепко судорожно сжимала ладонь Чосо, не отрывая от него тяжёлого взгляда. Хайбара нерешительно подошёл к ней, тихо спросив о состоянии парня. Спустя полминуты он вернулся к Нанами, его лицо осунулось ещё сильнее. — У него множественные переломы рёбер, сильное сотрясение и разбита голова… Юки сказала, он принял на себя основной удар волны. Прикрыл её собой. Нанами лишь медленно, тяжело выдохнул сквозь зубы и прошёл дальше вглубь зала. Чуть поодаль сидели младшие. Тогэ Инумаки, бледный как мел, прижимал к груди туго перевязанную руку. Рядом с ним на низком стуле сидела Маки. Её шею плотно облегал массивный жёсткий фиксатор-воротник — подозрение на перелом шейных позвонков. Она сидела абсолютно прямо, не имея возможности повернуть голову, и в её глазах горела такая бешеная бессильная злость, что к ней страшно было подходить. Во всём помещении стояла давящая оглушительная тишина, нарушаемая лишь шорохом бинтов и тихими стонами. Из этой полутьмы к Нанами бесшумно выступила Мэй Мэй. Как всегда, безупречно собранная, с неизменным хладнокровием на лице, контрастирующим с общим хаосом. — Кенто, — негромко позвала она. — Что там? Какие новости? — Ничего хорошего. — Мне уже доложили обо всём, что здесь произошло, — Мэй Мэй слегка качнула головой, переводя взгляд на раненых студентов. — Что ж. Это явно не то, чего мы все ожидали от праздничного дня. Расклад отвратительный. Остальных увезли в ближайшую больницу с тяжёлыми травмами. Она сделала короткую многозначительную паузу, внимательно всматриваясь в лицо Нанами. — Куда делись Годжо и Гето? И что с девчонкой? — Проклятие уволокло Нобару. Сугуру и Сатору рванули следом. Мы потеряли их из виду. Мэй Мэй едва заметно нахмурилась. — Чёрт… До последнего надеялась, что бредни Махито — это просто его очередная глупая шутка. Упоминание этого имени заставило Нанами мгновенно подобраться. Вся его усталость уступила место холодному концентрированному подозрению. — Где он? — Вон там, в углу. Сидит с Ютой. Рада, что у нашего мальца хотя бы появился друг, способный поддержать в такой… Нанами не дал ей договорить. Даже не дослушав, он развернулся и размашистым тяжёлым шагом направился вглубь зала, туда, где в тени массивной колонны стояли двое парней, намеренно державшихся подальше от общего эпицентра суеты. — Юта, — резко оборвал их разговор Нанами, подойдя вплотную. Оккоцу вздрогнул, испуганно посмотрев на старшего курсара. — Иди к остальным. Маки и Тогэ сейчас нужна твоя поддержка. Помоги медикам, если нужно. Юта растерянно захлопал глазами, переводя взгляд с Нанами на Махито, но спорить не посмел. — Да… Хорошо, Нанами-сенсей. Сейчас пойду. Как только Оккоцу отошёл на безопасное расстояние, Нанами развернулся всем корпусом к Махито. Тот сидел на краю стола, расслабленно покачивая ногой. Его извечная ухмылка выглядела неуместно среди этого филиала ада. — Что с тобой? — ледяным тоном спросил Нанами, буквально сканируя парня взглядом. — Что-то не так? Махито округлил глаза, состроив максимально невинное и шокированное лицо. — Что? Нет, Нанами-сан, всё в полном порядке! А что-то должно быть не так? Я просто переживаю за ребят… — Что это у тебя там? — Нанами проигнорировал его напускное дружелюбие, резко переведя взгляд на толстый блокнот, лежавший на столе прямо за спиной Махито. — Там есть что-то интересное? Махито на секунду замер. Его зрачки едва заметно сузились. Он судорожно сглотнул, но тут же взял себя в руки, поспешно потянувшись рукой к блокноту и прижимая его к груди. — А, это? — он выдавил короткий сбивчивый смешок. — Обычные конспекты по теории резонанса, вот, видите? Я даже в праздники стараюсь учиться, повышать квалификацию, так сказать… Он легонько заискивающе рассмеялся. Нанами, не отрывая от него тяжёлого буравящего взгляда, молниеносным движением выбросил руку вперёд и мёртвой хваткой перехватил Махито за запястье той самой руки, которой он держал блокнот. Книга с глухим стуком вывалилась из пальцев Махито на пол. — А это что? — вкрадчиво, с опасным нажимом спросил Нанами, медленно сжимая чужую руку в своей ладони. — Ты ведь вопил, что эта рука у тебя сломана. Да? Что же ты ею машешь так активно? Кенто с силой сжал пальцы и резко отпустил его, делая шаг назад. Махито судорожно сорванным голосом выкрикнул от боли, мгновенно хватаясь за придавленную руку и сгибаясь пополам. — Ой-ой-ой! Больно же! Нанами-сан, зачем так грубо?! Я просто… я просто на адреналине забыл про боль! — Махито, — Нанами процедил это так тихо, что у стоявшего рядом санитара пробежали иголки по спине. — Чтобы я тебя больше близко не видел рядом со студентами. И не дай бог ты мне ещё хоть раз соврёшь. Вылетишь из академии со свистом, окончательно и без права возвращения. Нанами развернулся, собираясь уходить к Шоко. Махито, продолжая баюкать руку, тихо рассмеялся ему в спину. — Это будет очень тяжело сделать, Нанами-сан… Директор меня ох как любит. Ценит мой потенциал. Видимо, поэтому до сих пор и не отпускает от себя. Нанами остановился, полуобернулся и смерил парня таким тяжёлым презрительным взглядом, от которого любой другой сжался бы в точку. — Я слежу за тобой, Махито. Каждое твоё движение под моим контролем. Кенто развернулся и окончательно ушёл вглубь зала. Махито тут же опустил «болевшую» руку. Его лицо в секунду потеряло всякое выражение боли, превратившись в холодную маску. Он стоял в тени колонны и немигающим взглядом сверлил широкую спину Нанами, пока тот не скрылся за медицинскими ширмами. Нанами тяжёлым шагом подошёл к Шоко, которая сидела перед Ягой и продолжала его лечить. — Как он? — негромко спросил Кенто, остановившись рядом. Шоко медленно выпрямилась, устало потирая переносицу. Она стянула с рук испачканные медицинские перчатки, бросила их в лоток и точным заученным движением выудила из кармана халата помятую пачку. Щёлкнула зажигалка, и Иэири глубоко, до судорожного вздоха затянулась, выпуская сизый дым. — Пока стабильно, — ответила она, переводя тусклый взгляд на Нанами. — Проклятие вдавило его в бетонные сходы всем корпусом. Он, как я поняла, упал на колени, и суставы просто не выдержали такой нагрузки — связки в хлам. Но мы… — она на секунду запнулась, оглядывая заполненный ранеными зал, и её голос дрогнул: — Мы постарались излечить всех техниками. Но меня на всех не хватит. Я сделала всё, что могла, Кенто. Она снова затянулась, низко опустив голову. Плечи этой девушки сейчас казались непривычно хрупкими. — Иэири, вы отлично справились, — Нанами мягко, но надёжно приобнял её за плечо. — В том, что случилось, есть и моя вина. Нужно было просчитать все риски перед тем, как везти сюда студентов. Кто же знал, что это проклятие окажется настолько сильным. Сильнее я в своей практике ещё не встречал. Кроме того… Нанами резко снизил голос, наклоняясь к самому уху Шоко, чтобы их слова не улетели дальше: — Это та самая тварь, за которой мы безуспешно гнались два месяца назад в лесу возле барьера. Шоко, этот монстр впитывал разные эмоции, а не одну конкретную. Понимаешь? Либо мы столкнулись с чем-то принципиально новым, о чём в академии даже не догадываются, либо… этот Образец вывели искусственно. Шоко неотрывно смотрела на него сквозь пелену дыма, её зрачки сузились. После его слов она сделала ещё одну долгую затяжку и выдохнула облако в потолок, прикрывая глаза. — Мне всё это очень не нравится, Кенто. Боюсь, вся эта история перестаёт быть просто случайностью. А ещё… я переживаю за парней и Нобару, — добавила она совсем тихо, едва шевеля губами. — Бедный Сугуру, я даже представить не могу, что он чувствует сейчас… Ещё и Сатору… чёрт, он... В этот момент к ним бесшумно подошла Мэй Мэй, прерывая их разговор. — Нужно что-то решать, и как можно быстрее. Я послала запрос за дополнительной подмогой и уже созвонилась с собственником этого ресторанного комплекса. Благо, человек оказался понимающим и не стал устраивать скандал из-за разрушений, — она небрежно повела рукой в сторону развороченного фасада здания. — Нашу основную поисково-спасательную группу тоже подняли по тревоге. Но загвоздка в том, что добираться сюда они будут непозволительно долго. В такую метель пускать вертолёты — чистая вода самоубийство, а наземные отряды сейчас разбросаны по городским центрам. Сами понимаете, праздник, зачистки в самых людных местах Токио. В общем, подкрепление будет здесь только к утру. Если не позже. Нанами резко нахмурился. — Неужели у нас нет вообще никого с противоположной стороны горного хребта? Там ведь должны быть жилые посёлки и небольшие города. Там обязаны дежурить старшие курсары на постах. — Все до единого стянуты в центр столицы, — отрезала Мэй Мэй, покачав головой. — Наплыв людей огромный, они рапортуют, что уровень негативных эмоций зашкаливает. Проклятий слишком много, они едва справляются своими силами. Снимать оттуда людей никто не станет. — Чёрт… — тихо, сквозь зубы процедила Шоко. — Это хуже некуда. — Нанами… — донёсся сзади слабый хриплый голос Яги. Все трое тут же обернулись и поспешно подошли к лежащему на мате. Шоко немедленно опустилась рядом на колени, проверяя его пульс. — Яга-сенсей, как вы? Пожалуйста, не двигайтесь, — с тревогой произнёс Нанами. — Всё нормально, Нанами… Живой я, — Масамичи тяжело задышал, морщась от резкой боли в коленях. — Что с Сатору и Сугуру? Я слышал обрывки вашего разговора. Докладывай. — Они пропали, — Мэй Мэй бесцеремонно перебила Нанами, не давая ему смягчить удар. — Девочку украли. Гето рванул за ней, а Сатору полетел следом. — Мы потеряли их из виду в лесу прямо перед тем, как началась сильная буря. Простите, — негромко вставил подошедший сзади Панда, виновато опуская голову. — Что?! — Лицо Яги в секунду перекосило от непонимания и нарастающего ужаса. Он, превозмогая страшную боль и протестующие возгласы Шоко, медленно приподнялся на одной руке. — Что значит — потеряли?! Где они сейчас? — Глубоко в горах. Мы уже созвали наши экстренные службы, но… — Да слышал я, как вы их созвали! — Яга сорвался на глухой клокочущий рык, из-за чего тут же закашлялся. — Приедут к утру?! Вы в своём уме?! Да они же там просто замёрзнут или сдохнут от проклятия! Два дебила!.. В такую метель! — Мы сделали всё, что предписывает протокол… — попытался вставить Нанами. — Недостаточно! — Яга тяжело рубанул здоровой рукой по воздуху. — Нанами, вызывайте гражданских. Поднимайте местных спасателей, егерей, полицию, волонтёров — всех, у кого есть снегоходы и тёплая техника! Чтобы их всех нашли до наступления темноты. Живыми! Нанами замер, его лицо сделалось каменным. — Яга-сенсей, в лесу орудует сильнейшее проклятие на моей памяти. Если гражданские наткнутся на него и оно нападёт — завяжется бойня. Будут десятки, если не сотни случайных жертв. Мы не имеем права рисковать обычными людьми, это идёт вразрез со всеми правилами нашей академии. Это запрещено. После этих слов в зале повисла тяжёлая гнетущая тишина. Яга медленно опустил голову и прикрыл глаза. В его душе прямо сейчас разворачивалась жестокая, ломающая изнутри битва. Перед ним стоял выбор, который ложился на плечи каждого командира: до самого конца оставаться бесчувственным воином… или остаться человеком. В этой тяжёлой давящей тишине перед мысленным взором мужчины вспыхнул один конкретный день, случившийся много лет назад. День, когда Сатору Годжо впервые переступил порог академии. Тогда была ранняя промозглая зима. Накануне выпал первый робкий снег, который так и не смог укрыть землю — он почти сразу превратился в грязную склизкую кашу на широких каменных ступенях главного корпуса. Ветер со свистом гулял между массивными колоннами, бросая в лицо колючую ледяную крупу. И на этих самых ступенях, у самого выхода, сжавшись в крошечный почти незаметный ком, сидел восьмилетний мальчик. Его привезли на рассвете, когда небо едва окрасилось в грязно-серый цвет. Родители зашли в канцелярию с каменными чужими лицами. Они сухо, без единого лишнего слова подписали документы, передали ребёнка академии, словно залежалую партию бракованного товара, и уехали. Машина шуршала шинами по мокрому асфальту, а они ни разу не обернулись. Назад не посмотрел никто. Для собственных родителей Сатору был не сыном, а опасной силой, чудовищным напоминанием о жизни, к которой никто из них не хотел иметь отношения. А для клана этот ребёнок стал клеймом несмываемого позора — «грязным» человеком, рождённым от связи его матери с мужчиной, который мало того что абсолютно не подходил ей по статусу, так ещё и не имел ни капли резонанса. Пустышка. Родители годами судорожно скрывали этот грех, но когда у Сатору прорезался резонанс и сила, они пришли в первобытный ужас. Оставить его у себя означало признать эту силу, вытащить наружу и навечно ввязаться в опасный мир курсаров. И они нашли самый трусливый подлый выход: просто привезли и бросили ребёнка здесь, навсегда отрекаясь от его имени, чтобы этой жертвой смыть с себя пятно. Сатору сидел на ледяном промёрзшем граните, уткнувшись носом в колени. Его пальчики посинели от холода, но он намертво вцепился в полы своей куртки. Она была ему велика — её явно покупали на вырост, не заботясь о том, как нелепо и сиротливо смотрится в ней ребёнок. Тонкие белоснежные, как этот первый снег, волосы растрепал безжалостный ветер. А на глазах была повязана широкая грубая чёрная ткань, наспех стянутая на затылке тяжёлым узлом. Сатору был зашуган до предела. Его обострённое восприятие сходило с ума от обилия чужих эмоций, разрывая детскую голову на части. Мальчик вздрагивал от каждого шороха, от каждого далёкого шага внутри корпуса, испуганно втягивая голову в плечи. И упрямо, с каким-то детским надрывным и отчаянным упорством шептал себе под нос, глотая холодный воздух, что это всё ошибка. Что папа просто улаживает дела. Что сейчас за ним обязательно вернутся. Заберут. Отнимут от этого страшного холодного места. Масамичи Яга, тогда ещё совсем молодой, работавший всего лишь помощником одного из старших преподавателей, тихо подошёл со спины. В руках он держал тяжёлую охапку канцелярских папок. Наверное, он торопился, но, заметив на крыльце это белое пятнышко, замер. Из-за звука его тяжёлых размеренных шагов Сатору мгновенно подобрался, словно дикий загнанный в капкан зверёк. Он весь зажался, выставив вперёд худые острые локти и часто-часто задышал, готовый защищаться от любого удара. Из-под повязки по бледной щеке катилась одинокая успевшая остыть слеза. — Эй, — негромко, стараясь сделать свой от природы грозный рокочущий голос как можно мягче, позвал Яга. — Ты чего здесь сидишь, малец? Замёрзнешь ведь насмерть. Пойдём внутрь, там тепло, а на кухне девчонки чай горячий заварили. С сахаром, сладкий. Хочешь? Маленький Сатору резко вскинул голову. Сквозь ткань повязки невозможно было увидеть его глаза, но Яга физически, кожей ощутил, какая волна дикого панического одиночества и страха исходит от этого ребёнка. — Меня заберут, — тонким сорванным, но отчаянно упрямым голоском отозвался Сатору. Он ещё сильнее вжался спиной в холодную каменную колонну, пытаясь буквально слиться с ней, и спрятал ледяные ладошки поглубже в рукава. — Папа сказал сидеть здесь. Сказал, что если я буду хорошим… если я буду тихим и не буду кричать, за мной приедут. Я очень тихий. За мной приедут. Яга посмотрел на его маленькие распухшие и покрасневшие от сырого ветра пальцы, на эту хрупкую беззащитную фигурку посреди огромного чужого крыльца. Внутри у молодого помощника всё перевернулось, тяжёлым свинцовым комом потянув вниз. Он ведь уже успел краем глаза пролистать бумаги в канцелярии. Он прекрасно знал то, чего этот восьмилетний ребёнок ещё просто не мог осознать в силу своей детской веры: за ним никто и никогда больше не приедет. Его выбросили как ненужный мусор, оставив замерзать на пороге чужого дома под прикрытием лживых обещаний. Масамичи не стал читать ему нотации. Не стал говорить жестокую правду и не потащил силой в корпус. Вместо этого он молча, тяжело и шумно вздохнув, опустился на корточки прямо рядом с ним — прямо в эту грязную снежную кашу, на холодную гранитную ступеньку. Несмотря на свои огромные пугающие габариты и вечно суровый хмурый вид, Яга сел так, чтобы оказаться на одном уровне с ребёнком. Чтобы не довлеть над ним, не пугать его своей огромной тенью сверху вниз. — Знаешь… — тихо сказал Яга. Он запустил большую руку в карман куртки и бережно достал оттуда маленькую наспех сшитую им вручную фетровую игрушку. Это был смешной неуклюжий зелёный медвежонок с кривыми пуговицами вместо глаз и грубоватыми швами наружу. — Пока ты ждёшь, мне очень нужна помощь. Я тут одного парня смастерил, а как назвать — никак не придумаю. Он аккуратно протянул медведя Сатору. Мальчик замер, перестав дышать. Все его обострённые до предела чувства сканировали этого огромного человека, искали подвох, угрозу, фальшь. Но от Яги шло только ровное спокойное убаюкивающее и абсолютно безопасное тепло. Настоящее. Безграничное терпение и жалость. Сатору нерешительно, сантиметр за сантиметром, протянул руку и тонкими ледяными пальцами коснулся мягкого шершавого фетра. — Он… кривой, — шёпотом выдал ребёнок, осторожно ощупывая маленькими пальцами неровные крупные швы на голове игрушки. — Есть немного, — хмыкнул Яга, и на его суровом лице впервые появилась настоящая мягкая улыбка. — Я совсем не мастер шить, пальцы толстые, иголку держать неудобно. Но этот парень, знаешь, он умеет хранить чужие секреты. И если тебе вдруг станет очень страшно, или одиноко, или шумно… можно просто сжать его покрепче. Хочешь, я посижу с тобой здесь, пока за тобой «едут»? Вдвоём ведь ждать не так скучно. Сатору ничего не ответил. На его губах застыл немой выдох. Но медвежонка из рук он больше не выпустил — судорожно, изо всех детских сил прижал его к своей маленькой груди, словно этот кривой кусок ткани был его единственным якорем в рушащемся мире. А потом случилось то, чего Яга никак не ожидал. Медленно, едва заметно, Сатору качнулся в сторону и привалился своим худеньким дрожащим плечом к его огромному надёжному боку. Интуитивно, как спасённый от бури зверёк, ища защиты и тепла у того, кто протянул ему руку. Крошечный, преданный родной кровью и брошенный всем миром мальчик просто больше не мог справляться с этим холодом в одиночку. Ему нужно было, чтобы его кто-то согрел. Чтобы кто-то был рядом. И Яга сидел. Он не шевелился, чтобы не спугнуть это хрупкое доверие. Он сидел час, два, три, пока сумерки полностью не сгустились над академией, бережно закрывая ребёнка своим широким могучим телом от пронизывающего зимнего ветра. Сатору в какой-то момент забылся тревожным сном, уткнувшись носом в чужую куртку, а Яга всё караулил покой зашуганного мальчика. Мальчика, который в тот самый серый вечер, сам того ещё не зная, обрёл свой единственный в жизни настоящий дом. И своего настоящего отца. Яга медленно открыл глаза. Воспоминание растаяло, возвращая его в суровую леденящую реальность. Он посмотрел на Нанами Кенто. Взгляд Масамичи больше не был взглядом сомневающегося командира, взвешивающего риски и сухие параграфы устава. Из глубины его глаз смотрела безграничная разрывающая сердце боль отца, чьи дети прямо сейчас замерзали или умирали где-то в чёрной глубине штормящей горы. — К чёрту правила, Нанами, — глухо отчеканил Яга. Превозмогая страшную боль в изувеченных коленях, он, опираясь на подставленное плечо Панды, окончательно поднялся во весь рост. Его массивный силуэт казался огромной непоколебимой скалой посреди разрушенного зала. — Поднимай гражданских. Поднимай всех. Если проклятие нападёт на людей — я лично встану между ними, даже если мне придётся ползти туда на карачках. Перед директором я сам потом отвечу. За каждое нарушение, за каждую строчку протокола. Но моих детей мы в этих горах не оставим.

***

Тем временем вход в шахту поглотил Сугуру и Сатору, отрезав их от ревущего снаружи шторма. Свист метели мгновенно сменился гробовой давящей тишиной подземных коридоров, нарушаемой лишь частым тяжёлым дыханием парней и глухим стуком их берцев по обледенелому каменистому полу. Сугуру вытянул телефон. Связи, как он и предполагал, не было, но экран хотя бы давал немного света. Гето включил фонарик и пошёл вперёд, выставив одну руку перед собой, а второй касаясь холодной сочащейся влагой стены. Сатору следовал за ним на расстоянии вытянутой руки. Его глаза улавливали след раненой твари — рваные чужеродно светящиеся пятна на полу, уходящие вглубь лабиринта. Ссоры прекратились. Обиды и невысказанные слова словно застыли в этом ледяном подземном воздухе, уступив место изнуряющему глухому поиску. Они шли долго. Минуты складывались в удушливые бесконечные отрезки. Вот уже больше часа они двигались по вязкому следу, углубляясь в самую утробу горы. Заброшенные выработки казались бесконечным уродливым лабиринтом, который словно сжимался вокруг них с каждым шагом. Старые деревянные подпорки, наполовину сгнившие от многолетней сырости, угрожающе глухо трещали над их головами, осыпая волосы вековой пылью. Под ногами то и дело попадались ржавые изогнутые остатки рельсов для вагонеток и острые обломки скальной породы. В какой-то момент основной тоннель разделился на три абсолютно одинаковых тёмных ответвления. Светящийся след проклятия вильнул в самый узкий левый проход. — Нам туда, — глухо бросил Сугуру, не оборачиваясь. Голос после криков на метели звучал хрипло и безжизненно. — Стой. Свод слишком низкий, — Сатору впервые нарушил тишину, сделав шаг вперёд. Он дотронулся до покрытой плесенью деревянной балки. — Этот проход держится на честном слове. Если тварь устроит засаду и начнётся драка — нас завалит заживо. Опоры не выдержат волнового удара. — Мне плевать. Нобара там, — отрезал Гето и, пригнувшись, первым вошёл в зловещую темноту расщелины. Сатору лишь стиснул зубы и пошёл следом. Проход сузился настолько, что им пришлось продвигаться буквально боком, пролезая сквозь узкие полузаваленные расщелины. Со стен непрерывно капала ледяная пахнущая ржавчиной и мертвечиной вода, мгновенно пропитывая куртки. В одном из таких заторов ткань на плече Сугуру намертво зацепилась за торчащую из стены ржавую арматуру. — Не дёргайся, я отцеплю, — тихо сказал Сатору, протягивая руку. — Я сам могу, — процедил Гето, упрямо пытаясь вывернуться. — Да стой ты нормально! — в голосе Сатору снова прорезалось отчаяние вперемешку со злостью. Он силой перехватил запястье Сугуру, фиксируя его, а второй рукой аккуратно снял плотную ткань с острого железного штыря. — Хватит строить из себя камикадзе. Ты еле дышишь. Сугуру резко вырвал руку, как только освободился. Его тёмные глаза блеснули в полумраке диким лихорадочным блеском. — Со мной всё будет в порядке. Если что-то пойдёт не так — просто иди дальше и найди мою сестру. Они двинулись дальше, пока коридор не вывел их к затопленному участку шахты. Старый деревянный мостик над чёрной маслянистой водой давно сгнил и обвалился. Светящиеся следы Образца вели прямо по дну этого подземного озера — тварь просто прошла насквозь. Сугуру замер у самого края. На секунду он рванулся вперёд, готовый шагнуть в эту чёрную бездну, но вовремя остановился. Разум вопреки панике трезво подсказал: вода ледяная, обжигающая. Если он промокнет по пояс при таком морозе внутри горы, то просто умрёт от обморожения через двадцать минут, так и не дойдя до сестры. Сердце Сугуру сжалось от глухой невыносимой боли. Он зажмурился и про себя, почти в бреду, взмолился лишь об одном: «Только бы эта тварь не додумалась намочить Нобару... Только бы она не потащила её через эту воду, она же замёрзнет насмерть...» — Здесь есть обход, — тихо, но твёрдо раздалось из-за спины. — Справа, через верхние карманы выработки. Там узкие проёмы, но мы пролезем. Сугуру ничего не ответил. Сжав зубы, он резко повернул направо, цепляясь пальцами за острые выступы скалы, и протиснулся в едва заметную расщелину. Сатору двигался следом, буквально вжимаясь спиной в холодный камень. Проёмы были настолько узкими, что каменная крошка царапала лицо, а дышать приходилось через раз. Обойдя затопленный участок, они вышли в небольшое тупиковое ответвление шахты, откуда тянуло застоявшейся кровью и сыростью. Волновой след вёл дальше, но здесь их внимание привлекло кое-что другое. В полумраке, прямо на грязном земляном полу, лежал мужчина. Его левая рука была намертво придавлена огромной чугунной шестернёй от старого шахтного подъёмника, которая сорвалась с прогнивших креплений и рухнула вниз. Тяжёлый металл буквально расплющил кости, пригвоздив несчастного к земле. Мужчина был всё ещё в сознании — его бледные губы мелко дрожали, изо рта вырывался слабый пар, но в глазах не было и намёка на шок. Он лежал в этой ледяной темноте совершенно один, окутанный давящей тишиной заброшенной шахты и подступающей смертью. Незнакомец тихо надрывно хрипел, но его лицо оставалось пугающе неподвижным. Сугуру замер при виде этой картины. Его пальцы судорожно дёрнулись, а в горле встал ком. Каждая секунда была на счету, Нобара находилась где-то дальше, в глубине выработок, но оставить человека заживо умирать здесь он не мог. К тому же, раненый мог что-то видеть. Они с Сатору бросились к нему. От запаха свежей крови и сырости кружилась голова, но Гето заставил себя сконцентрироваться. — Слышите меня? Эй! Смотрите на меня! — Сугуру аккуратно, но сильно похлопал бедолагу по бледной щеке, не давая ему окончательно провалиться в беспамятство. Мужчина хрипнул, его стеклянный взор с трудом сфокусировался на лице парня. В этих глазах не было вообще ничего — ни боли, ни паники. — Я… — едва слышно прошелестел он, бесполезно дёргая зажатой рукой. — Я не чувствую пальцев… Сугуру упёрся в огромную чугунную шестерню, пытаясь сдвинуть её хотя бы на сантиметр. Металл даже не шелохнулся. — Чёрт… Сатору, помоги! Мне одному её не поднять, у него рука всмятку! — Сугуру, отойди. Кости уже раздроблены. Если мы начнём поднимать неправильно, острая кость порвёт артерию окончательно, и он истечёт кровью за минуту. Сатору подошёл ближе и опустился на корточки с другой стороны обломка. — Нам нужно действовать одновременно. Я приподнимаю этот край, ты резко вытягиваешь его на себя. Готов? — Давай, — процедил Сугуру, перехватывая мужчину под мышки. — На счёт три. Один... два... — Три! — выдохнул Сатору. Годжо до предела напряг мышцы и с глухим рыком рванул тяжеленный кусок чугуна вверх. Металл со скрежетом поддался, приподнимаясь всего на несколько дюймов, но этого хватило. Сугуру с силой дёрнул раненого на себя, увлекая его прочь из-под завала. Сатору с грохотом бросил шестерню обратно на землю. Подземный коридор снова отозвался угрожающим раскатистым эхом. Сугуру тяжело дышал, аккуратно перетаскивая бесчувственное тело в самый дальний, относительно безопасный угол тупика. — Он жив, но пульс слабый, — Гето быстро наложил импровизированный жгут из куска старого провода, валявшегося под ногами, туго затягивая его выше локтя пострадавшего. В этот момент мужчина, тяжело и прерывисто дыша, снова приоткрыл глаза. Мужчина посмотрел на них абсолютно пустыми выцветшими глазами, в которых словно выгорела сама жизнь. Он казался чёрной бездонной воронкой. Безжизненным. Именно это и почувствовал Гето, едва прикоснувшись к нему. Абсолютное ничто. И когда незнакомец заговорил, его голос прозвучал как сухой шелест опавших листьев, лишённый малейшей интонации: — Вы... курсары? Верно? — хрипло, мёртвенно-спокойно спросил он, глядя прямо на Сугуру. Парни на секунду застыли и переглянулись. — О чём вы? Мы не… — попытался было съехать Сатору, сделав шаг вперёд и на ходу придумывая легенду про спасателей. — Не нужно обманывать, мальцы, — мужчина тяжело откашлялся, на его бледных губах выступила розовая пена, но выражение лица не изменилось ни на йоту. — Всё в порядке, я знаю, кто вы. Что вы делаете в такой глуши? На вид ещё совсем студенты... — Мы... ищем кое-кого, — глухо ответил Гето, не в силах оторвать взгляд от этого лица-маски. — Вы не видели случайно огромное проклятие? Оно... украло кое-кого. Мою сестру. — Украло? Украло, значит… — мужчина едва заметно прикрыл веки. — Тогда ты её больше не увидишь. Гето насупил брови, решив, что это просто бред умирающего от шока человека. — Вы не знаете, что за этой шахтой? Или внутри неё? — быстро спросил Сатору, наклоняясь ближе. — Может, какое-то пристанище? — Этого я не знаю… Я не помню… Будто сам себе стёр память. — Так вы... вы тоже курсар? — удивлённо спросил Сугуру, всматриваясь в незнакомца. — Уже нет, — тихо, с какой-то мёртвой иронией выдохнул мужчина. Его губы едва шевелились. — Как это — уже нет? — Не знаю... я ничего не помню, — прошептал незнакомец, и его пустой взгляд начал медленно тускнеть, стекленея по-настоящему. — Но сил у меня больше нет. Мой источник... он просто иссяк. Словно его выжгло. Дотла. Сугуру покачал головой, чувствуя, как по спине пробежал свирепый мороз. — Это возможно вообще? Чтобы резонанс ушёл насовсем? Сатору? Годжо смотрел на умирающего, и в его распахнутых бездонно-голубых глазах отразился неподдельный ужас. Он чувствовал в нём пустоту. Очаг силы внутри мужчины не просто угасал из-за физической смерти — он был уничтожен задолго до обвала шестерни. Выжжен изнутри каким-то противоестественным жутким процессом. Проклятие выгорания чувств и вечная пустая оболочка, которая, казалось, тянула свои невидимые руки к самому Годжо из его собственного туманного будущего. — Нет, Сугуру… — тихо, едва слышно, но совершенно чётко ответил Сатору, оборачиваясь к Гето. — Это не должно быть возможно. Он не настолько стар, чтобы сил стало меньше. Или чтобы они пропали вообще. Но он пуст. Мужчина больше ничего не услышал. Его пальцы, цеплявшиеся за рукав Гето, медленно разжались и бессильно соскользнули на грязную землю. Грудь незнакомца в последний раз судорожно поднялась, выпуская крошечное облачко пара, и замерла. Голова бессильно упала на бок, упираясь в холодный камень стены. Последняя капля жизни покинула это измученное совершенно пустое тело, оставляя парней наедине с мёртвой тишиной. Сугуру поднялся на ноги. Его шатало от усталости, лицо было серым, а в голове набатом стучали слова незнакомца. — Идём, — он развернулся и быстрым шагом направился обратно к основному коридору. Сатору молча двинулся за ним, держась на расстоянии двух шагов и содрогаясь от нехорошего предчувствия. Они спускались всё ниже. Тоннель уходил глубоко в утробу горы, круто заворачивая по спирали. Каменный свод над головой становился ниже, заставляя парней пригибаться. Сырой воздух шахты здесь почти застыл, превратившись в тяжёлую спёртую взвесь с резким запахом серы и застарелой гари. Каждый вдох давался с трудом. Сугуру двигался вперёд на одном лишь упрямстве, хотя его тело уже начинало сдавать. Горло нещадно драло, дыхание отзывалось хрипом. Сатору шёл сзади — безмолвный, бледный как призрак. Он то и дело бережно придерживал Гето за локоть на самых крутых и скользких участках, но Сугуру каждый раз молча вырывал руку, упрямо уходя вперёд по петляющему следу твари. — Всё в порядке, не трогай, — в очередной раз прохрипел Сугуру, когда его нога соскользнула с обледеневшего деревянного бруса. Он едва не полетел вниз, в темноту вертикального технического штрека, но успел в последний момент уцепиться пальцами за шершавую стену. — Сугуру, хватит, — тихо, но с нарастающим давлением произнёс Сатору. Он перехватил его за плечо и силой прижал к стене, удерживая на месте, чтобы дать обоим перевести дух. — Прекрати. Нам нужно держаться вместе, иначе мы попросту не дойдём. — Тем более нельзя терять время, — процедил Сугуру. Они продолжили спуск. Сатору то и дело задерживал взгляд на стенах — грязно-жёлтые липкие от паники волновые следы Нобары здесь вспыхивали всё ярче и отчётливей. Девочка буквально цеплялась за острые выступы породы, оставляя на них отпечатки своих маленьких ладоней в надежде, что Сатору их увидит. Эти эмоциональные маркеры пекли глаза Годжо, передавая ему всю глубину её ужаса. В самом низу, где коридор наконец выровнялся, они упёрлись в глухой тупик. Здесь следы Образца резко обрывались, впитываясь в огромную уродливую груду обвалившейся скальной породы. Завал был свежим — тяжёлые валуны лежали вперемешку с обломками сгнивших досок, полностью перекрывая дальнейший путь. И именно из-под этой груды камней, из самой глубины завала, след твари проступал ядовитым пульсирующим маревом. Он был настолько концентрированным, что казался почти осязаемым. Сугуру замер перед этой горой булыжников. Его сердце пропустило удар, а затем забилось с дикой оглушающей силой, отдавая в виски. «Только бы не она там, в камнях... Господи, только не она... Пожалуйста...» — лихорадочно, как в бреду, билась в голове одна-единственная мысль. Гето качнулся вперёд, падая на колени прямо в сырую грязь перед завалом. Его пальцы, уже ободранные и покрытые тёмной кровью, судорожно впились в первый попавшийся острый валун. Он начал яростно вслепую разгребать тяжёлые камни, пытаясь пробиться внутрь этой каменной могилы. Сатору быстро опустился рядом, перехватывая его за запястья. Его глаза лихорадочно сканировали завал. На серых булыжниках сверху не было эмоциональных следов Нобары — она не трогала эти камни. Но то, что скрывалось под ними, заставляло след проклятия буквально исходить ядом. — Сугуру, стой, подожди! Погоди, дай мне посмотреть. Давай вместе, по одному камню, иначе всё сложится! Сугуру тяжело хрипло дышал, но спорить не стал — упрямо кивнул, утирая пот и грязь со лба. Они начали лихорадочно, но аккуратно разбирать верхний слой завала, освобождая проход. Сантиметр за сантиметром они вгрызались в эту каменную толщу, из-под которой всё ярче проступал ядовитый разноцветный след Образца. В какой-то момент Сугуру ухватился за плоский обломок породы, глубоко ушедший вглубь кучи. Он стиснул зубы и упрямо, с глухим рыком дёрнул камень на себя. Это стало роковой ошибкой. Нарушился хрупкий баланс, на котором держалась вся эта многотонная конструкция. Вверху, под самым сводом тоннеля, что-то глухо предупреждающе треснуло. Посыпалась мелкая каменная крошка. — Назад! Назад, Сугуру! — успел рявкнуть Сатору, бросаясь вперёд, чтобы оттолкнуть его в сторону. Но потолок уже пришёл в движение. Сверху, прямо из темноты, увлекая за собой лавину щебня, рухнула подгнившая набрякшая от многолетней влаги деревянная балка перекрытия. Тяжёлый брус с глухим стуком наотмашь полоснул Сугуру прямо по виску, сминая воротник куртки. Гето даже не успел вскрикнуть. Звуки шахты — хруст старого дерева, грохот падающих валунов, панический голос Сатору — в то же мгновение оборвались. Сознание выключилось мгновенно. Мир перед глазами окончательно погас, и Сугуру рухнул вперёд, погружаясь в глухую плотную темноту беспамятства.

***

Сначала не было ничего. Ни мыслей, ни образов — только вязкое тяжёлое ничто, в котором растворилось его собственное имя. Полноценное сознание возвращалось мучительно долго, неохотно пробиваясь сквозь слои липкого бреда. Первыми вернулись запахи. В нос ударил резкий удушливый запах застоявшейся сырости, мокрой земли и старой пыли, от которого мгновенно подступила тошнота. Затем где-то на периферии глухо прорезался монотонный звук: кап... кап... кап... Ледяные капли методично разбивались о камень совсем рядом. Сугуру приоткрыл глаза и далеко не сразу понял, где находится. Вокруг было темно, но не кромешно — тусклые едва заметные отсветы выхватывали стены чего-то, похожего на маленькую техническую комнату внутри шахты. Висок тут же разорвало дикой пульсирующей болью, от которой перед глазами полыхнули белые вспышки. Гето тихо застонал. Он лежал на каком-то старом полусгнившем и пыльном матрасе, который, видимо, остался здесь ещё со времён работавших в шахте горняков. — Са... то... ру... — попытался позвать он, но из пересохшего ободранного горла вырвался лишь едва слышный жалкий сип. Попытавшись пошевелиться, Сугуру ощутил глухое тяжёлое тепло, окутывающее его тело. Опустив взгляд, он понял, что до самого подбородка укрыт массивной плотной курткой Сатору, пахнущей морозным ветром и едва уловимым знакомым парфюмом. С огромным трудом повернув голову, преодолевая подступающую к горлу тошноту, Сугуру замер. Всего в пяти метрах от него, у противоположной бетонной стены, сидел Сатору. На нём была одна лишь тонкая чёрная кофта, совершенно не спасающая от пронизывающего подземного холода. Опираясь спиной о ледяную стену и вытянув длинные ноги прямо в грязь, Годжо спал, тяжело провалившись в беспамятство от тотального истощения. Без своей привычной повязки, с растрёпанными грязными от копоти белыми волосами и мертвенно-бледным лицом он выглядел пугающе, почти неестественно хрупким. Его длинные ресницы мелко подрагивали, а дыхание, шедшее через приоткрытый рот, было частым рваным и тяжёлым. При виде этой картины сердце Сугуру пропустило болезненный глухой удар. Горло перехватило от острой режущей вины, а в голове набатом застучали собственные злые слова, которые он кричал Сатору в метели. Захотелось немедленно подняться, подойти и вернуть эту куртку её хозяину. Превозмогая тошноту и резь в глазах, Гето тихо поднялся и сел на матрасе, поджав ноги. Взгляд снова упал на плотную ткань чужой куртки. Переминая её пальцами, чтобы аккуратно сложить и накрыть спящего, Сугуру вдруг наткнулся на что-то небольшое и твёрдое в глубоком внутреннем кармане. Машинальное любопытство взяло верх. Запустив дрожащие пальцы внутрь, он потянул находку наружу. На его ладони лежал маленький белый зип-пакетик. Тот самый, который Сатору тайно забрал у незнакомой девчонки и потом так судорожно бережно прятал от чужих глаз. Гето посмотрел на спящего Годжо. Внутри с новой силой поднялась удушливая горькая волна ревности. Прищурив глаза от нахлынувшей обиды и тяжело дыша, Сугуру всё-таки потянул за край пластиковой застёжки. Пакет с тихим сухим треском открылся. Гето перевернул его, высыпая содержимое себе на ладонь. На бледную кожу, испачканную угольной пылью, скатились две маленькие круглые таблетки. Сугуру насупил брови. Непонимание ледяными каплями растекалось по венам. Он поднёс ладонь ближе к глазам, вглядываясь в крошечную едва заметную штамповку на лекарстве. Буквы на латыни медленно выстроились в ровный ряд: Tramadol. Где он уже слышал это название?.. Точно. Шоко упоминала его, когда читала им лекцию о сильных психотропных веществах. Мозг, словно в лихорадке, начал выдавать обрывки сухих медицинских фактов. Это был сильнейший опиоидный анальгетик центрального действия. Коварная дрянь, которую выписывают только тогда, когда обычная жизнь превращается в непрекращающуюся адскую пытку от боли, а стандартные блокаторы уже не справляются. Побочные эффекты этого препарата были страшными: галлюцинации, паранойя, спутанность сознания, вспышки неконтролируемой агрессии, резкие скачки давления, учащённое дыхание, потливость… Гето сидел неподвижно, мертвенным взглядом уставившись на две несчастные таблетки. Пазл, который он так упорно складывал из подозрений, чужих недомолвок и собственной ревности, с грохотом рассыпался. В памяти Сугуру мгновенно вспыхнули события последних нескольких дней. Сумасшедший лихорадочно искрящийся взгляд Годжо на вершине горы. Его дикая пугающая ярость, когда он швырнул его на скалу на краю обрыва. Тяжёлое прерывистое дыхание через открытый рот и холодный пот, градом катившийся по бледному лицу всё время. Сугуру перевёл взгляд на спящего в пяти метрах парня. Теперь, когда пелена слепой разъедающей злости окончательно спала, он ясно видел, насколько Сатору истощён. Вокруг его глаз залегли глубокие иссиня-чёрные тени, кожа казалась тонкой, почти пергаментной, а пальцы рук даже в глубоком сне судорожно безостановочно подёргивались от подступающего тремора. «Зачем? Для чего он так издевался над собой? Что с ним происходит?» Дикая паника накрыла Гето с головой. Он сжал таблетки в кулаке так сильно, что их твёрдые грани больно врезались в кожу, и беззвучно, задыхаясь от подступивших к горлу слёз, уставился на Сатору. Сугуру медленно поднялся с грязного матраса. Ноги оставались ватными, но он даже не замечал собственной слабости. Стараясь не издать ни единого звука, он сделал несколько шагов по холодному бетонному полу и тяжело опустился на колени прямо перед спящим. Вблизи Годжо выглядел ещё страшнее. Его обычно безупречное точёное лицо сейчас казалось пепельно-серым, осунувшимся. Губы были искусаны до крови, а под закрытыми веками непрерывно лихорадочно метались глазные яблоки. Сугуру завис. Ладонь замерла в паре сантиметров от растрёпанных белых волос, и Гето вдруг осознал, что у него нет ни малейшего понятия, куда именно нужно прикладывать руки. Сатору никогда не жаловался. Он вообще никогда не говорил, что у него что-то болит — для этого он был слишком гордым, слишком «неуязвимым». Сатору Годжо в представлении окружающих просто не мог испытывать физическую немощь. И эта неизвестность пугала Сугуру больше всего. Что именно глушили эти чёртовы таблетки? Старую травму? Внутреннее кровотечение? Или у него прямо сейчас отказывал какой-то орган? Да и чем он сам сможет ему помочь? Пальцы Сугуру мелко задрожали. Хотелось немедленно растолкать Сатору, схватить его за плечи, вытрясти из него правду, наорать, заставить признаться. Но глядя на то, каким хрупким и изломанным Годжо выглядел сейчас на этом грязном полу, Сугуру просто не посмел нарушить его сон. Резонанс курсаров был тонкой штукой. Сугуру не был медиком, как Шоко, но он надеялся уловить хотя бы общий очаг — то место, где волны Сатору сбоят, где они скручиваются в тугие болезненные узлы, выдавая скрытый источник боли. Сведя брови и до предела сконцентрировав остатки своих сил, Сугуру едва ощутимо, самым кончиком указательного пальца прикоснулся к бледной коже на виске Сатору. В ту же долю секунды Гето прошибло так, словно через его тело пропустили мощнейший разряд тока высокого напряжения. Его буквально отшвырнуло назад. Сугуру с тихим рыком оторвал руку от Сатору, хватаясь за собственное запястье, которое теперь била крупная неконтролируемая дрожь. В ушах оглушительно зазвенело. Расширенными от ужаса глазами он увидел, как из точки прикосновения на виске спящего Годжо, прямо сквозь поры кожи, в сырой воздух тонкими рваными струйками начала сочиться зловещая густая субстанция тёмно-фиолетового цвета. Это была та самая дымка, которую он уже видел в тренировочном зале. Только теперь она была в разы темнее, тяжелее и ядовитее. Она сочилась наружу, окутывая голову Сатору, словно удушливый похоронный саван. То, что он успел уловить и пропустить через себя за эту мизерную долю секунды прикосновения, едва не свело его с ума. Это был настоящий кромешный ад. Мозг Сатору прямо сейчас работал на грани фола — миллионы нервных окончаний горели и искрили так, словно в черепную коробку живьём непрерывным потоком заливали раскалённый свинец. И эти проклятые таблетки, которые Сатору тайно глотал, лишь глушили оглушительный грохот, искусственно удерживая его нервную систему от окончательного коллапса и создавая для окружающих хрупкую обманчивую иллюзию контроля. Неужели Сатору жил в этом кошмаре все последние дни? Что разрушало его изнутри? Он дышал этой невыносимой болью, засыпал с ней и просыпался, но упрямо молчал, продолжая держать спину ровно и ухмыляться. И ни слова не сказал Гето. Сугуру с силой зажал рот обеими ладонями, сдерживая рвущийся из груди отчаянный глухой рык. Горячие слёзы хлынули из глаз с новой силой, обжигая грязные щёки от осознания масштаба чужих страданий. Он смотрел на фиолетовые струйки дыма, медленно тающие в холодном сыром воздухе шахты, и предельно ясно понимал одну страшную вещь: Сатору прямо сейчас медленно умирает на его глазах. А он, его самый близкий человек, вместо того чтобы спасать, собственноручно устраивал ему изощрённую казнь. Сугуру снова перевёл взгляд на зажатые в кулаке таблетки. Нахлынувшая ярость и глубокое удушающее отвращение к этим белым кругляшкам затопили сознание. Гето резко развернулся и со всей злостью швырнул лекарство назад, на пыльный матрас — подальше от Сатору, подальше от их жизни. Сделав глубокий судорожный вдох, чтобы унять дрожь в коленях, Сугуру решительно придвинулся вплотную к спящему парню. Он поднял обе руки, зависая ладонями над его осунувшимся лицом. Внутри не осталось ни сомнений, ни страха за себя. Плевать, что будет дальше. Плевать, насколько сильно это удушающее эхо ударит по нему самому. Если цена за спасение Сатору — его собственное здоровье, он заплатит её не задумываясь. Сугуру твёрдо опустил ладони на виски Годжо и закрыл глаза. В ту же секунду голову Гето прошила такая чудовищная ослепительная мигрень, что у него подкосились бы ноги, если бы он уже не стоял на коленях. Звук собственного пульса в ушах мгновенно превратился в оглушительный грохот отбойного молотка. Сугуру физически услышал, как с болезненным металлическим звоном содрогаются его собственные нервные каналы, абсолютно не готовые к такому колоссальному объёму боли. Плотный тяжёлый шлейф дыма полноводной рекой хлынул из головы Сатору, впитываясь прямо в ладони Сугуру. Гето до хруста сжал зубы, изо всех сил сдерживая рвущийся наружу крик. Его тело крупно задрожало, пальцы судорожно скрючились на чужой коже, а к горлу мгновенно подкатила тяжёлая горячая волна тошноты. Чужой ад перетекал в него, выжигая мысли, стирая реальность, превращая сознание в сплошную зону ментального бедствия. Гето держался из последних сил. Он вобрал в себя больше половины этой фиолетовой скверны, чувствуя, что ещё секунда — и его собственный мозг просто отключится, не выдержав критической перегрузки. С трудом он силой оторвал ладони от лица Сатору. В ту же секунду Сугуру сорвался с места. Спотыкаясь о ржавые утопающие в жиже рельсы и почти ничего не видя перед собой из-за плывущих жирных тёмных пятен, он пулей выбежал из их маленького убежища. Залетев в глубокую сырую тень соседнего штрека, Гето с размаху упал на колени. Руки глубоко ушли в ледяную грязь, он упёрся ими в бетонный пол, и его истошно тяжело вывернуло наизнанку. Кашляя, захлёбываясь и задыхаясь в темноте шахты, Сугуру судорожно хватал ртом воздух. А в ушах тем временем набатом звенела чужая, постепенно и медленно затихающая в голове буря. Звуки рвоты и надрывного сухого кашля эхом разносились по сырому коридору. Сугуру висел на подламывающихся руках, уткнувшись лбом в холодный камень. Его собственную черепную коробку изнутри распирало раскалённым добела железным обручем. Кое-как вытерев рот дрожащим испачканным в мазуте рукавом, Гето сделал глубокий свистящий вдох. Ледяной сквозняк немного вернул рассудок. Опираясь ладонью о склизкую сочащуюся влагой стену, он медленно, шатаясь всем телом, поднялся на ноги и обернулся. В дверном проёме стоял Сатору. Он тяжело привалился плечом к бетонному косяку, словно собственные ноги превратились в вату и едва удерживали его вес. Без куртки, в одной тонкой чёрной кофте, облепившей острые плечи, Годжо казался призраком, восставшим из этих подземелий. Его глаза были распахнуты. В них больше не осталось того сумасшедшего искрящегося хаоса или удушающей фиолетовой мглы. Взгляд стал пугающе кристально чистым, ясным... и абсолютно напуганным. Сатору смотрел на тяжело дышащего, мертвенно-бледного Гето. Его губы мелко судорожно дрожали. — Что ты сделал?.. — шёпотом спросил Сатору, и его голос мгновенно сорвался на сип. — Сугуру… зачем? Сугуру молчал, тяжело давя спиной на шершавую стену тоннеля, чтобы не рухнуть прямо к его ногам. Его шатало, перед глазами всё ещё кружились рваные чёрные хлопья, но он упрямо, сквозь силу, смотрел прямо в эти ослепительно-синие глаза. — Это не то, что ты… думаешь, — глухо, сорванным в хрип голосом ответил Гето. Он попытался расправить плечи, упрямо маскируя слабость, но вышло жалко. — Из-за удара деревяшкой… по голове... просто вывернуло. Ерунда. — Ты за идиота меня держишь?! — Сатору вдруг резко дёргано оттолкнулся от косяка и сделал три быстрых ломаных шага вперёд, буквально срезая расстояние между ними. Его руки судорожно взлетели вверх. На секунду показалось, что он хочет схватить Сугуру за грудки, встряхнуть так, чтобы зубы застучали, но в последний момент Годжо замер. Его ладони остались дрожать в воздухе в паре сантиметров от куртки Гето. Он не смел прикоснуться. — Зачем, Сугуру?! Чтобы мне сопли утереть? Чтобы поиграть в грёбаного спасителя?! — Чтобы ты перестал жрать эту дрянь, Сатору! — Сугуру вдруг резко вскинул голову. В его глазах, несмотря на дикую режущую мигрень, полыхнула прежняя жёсткая и опасная решимость. Он сделал шаг навстречу, сокращая дистанцию до опасного минимума. — Я нашёл пакет в твоей куртке. Трамадол, Сатору. Ты в своём уме?! Тяжёлая наркота! Кто?! Кто, блять, дал её тебе? Сколько дней ты сидишь на этих колёсах? Что с тобой происходит? — Его голос резко упал, превращаясь в надрывный интимный шёпот. — Неужели ты?.. Сатору отшатнулся, словно его ударили наотмашь. Вся его напускная колючая злость испарилась в секунду. Лицо сделалось землисто-серым, почти мёртвым. Он медленно опустил руки вдоль тела и уставился пустым взглядом куда-то в пол, под ноги Сугуру. — Ты не должен был... — тихо, едва слышно выдавил Годжо, упрямо не поднимая головы. — Это не твоё дело, Сугуру. — Не моё дело?! — Сугуру закинул голову назад и зашёлся хриплым злым лающим смехом, который тут же перешёл в сухой кашель. — У тебя пальцы ходуном ходят! Ты болен! И ты говоришь мне, что это не моё дело?! Мы вместе, чёрт тебя дери! Ты сам мне это сказал! А сам тайно шныряешь по углам, чтобы какая-то девка снабжала тебя наркотой?! Скажи мне правду, наконец! Зачем?! — Я не болен! — вскинулся Сатору. — Тогда зачем ты травишься?! Годжо резко вскинул голову, и его глаза дико блеснули в полумраке. — Да потому что у меня не было выбора, Сугуру! — сорвался на крик Сатору. Его надрывный сорванный голос гулким страшным эхом покатился по тёмным коридорам заброшенной шахты. — Ты думаешь, мне это нравится?! Мой мозг разрывался на куски, Сугуру! Я несколько дней вообще не спал! Слышишь?! Стоило мне закрыть глаза, как туда лавиной шёл сплошной непрекращающийся кричащий кошмар от перегрузки! Мои нервные каналы просто горели заживо! Если бы я не глушил этот ад таблетками, я бы сошёл с ума! Я бы... я бы просто не смог защитить тебя. — И поэтому надо было убивать себя этой химией?! — Сугуру шагнул к нему вплотную, почти грудь в грудь, силой своего присутствия, своим тяжёлым взглядом заставляя Сатору смотреть на него. — Почему ты мне не сказал? Почему, Сатору?! Ты думал, что я бы стал презирать тебя? Что я посчитал бы тебя слабым?! — Да! — Сатору выкрикнул это слово так истошно, что оно, казалось, физически застряло в сыром воздухе. Он подался вперёд, его рваное горячее дыхание обожгло губы Гето. — Да, Сугуру! Я боялся! Больше всего на свете я не хотел, чтобы ты видел меня таким. Изломанным. Зависимым. Жалким. Неспособным контролировать собственную силу! И всё это... весь этот пиздец только потому, что я перестал носить повязку. С тех пор, как мы сошлись, я постоянно снимаю её, когда мы одни. Постоянно! Сатору судорожно со свистом перевёл дыхание. Его ноздри трепетали, а кристально-голубые глаза лихорадочно уставились в лицо Сугуру. — Мой мозг не справляется. Но всё, чего я хочу — это просто смотреть на тебя. Ловить каждое твоё движение, видеть твоё лицо без этих чёрных тряпок перед глазами. Обладать этой чертовой роскошью, понимаешь?! И вот она — цена моего желания. Моя личная плата за то, чтобы быть с тобой. Годжо сглотнул вставший в горле ком, и его голос упал до едва различимого дрожащего шёпота: — Но пускай... Если плата за то, чтобы видеть тебя — это боль, я перетерплю. Я просто хочу запомнить твоё лицо. Высечь его у себя на сетчатке, в памяти, каждую чёрточку, каждую деталь... Сугуру смотрел на него, и внутри всё скручивалось от такой невыносимой глухой и острой боли, по сравнению с которой физический откат казался комариным укусом. Насколько же они оба были слепы. Один травил себя ради возможности смотреть на любимого человека, а второй — едва не уничтожил их обоих своей глупой ядовитой ревностью. — Дурак ты, Сатору… — тихо, с трудом сдерживая судорожную дрожь в сорванном голосе, выдохнул Сугуру. — Как ты вообще мог подумать, что ты способен забыть моё лицо? Гето медленно поднял руки и, больше не встречая ни грамма сопротивления, бережно опустил ладони на бледные горячие щёки Годжо. — Какой же ты дурак, — повторил Гето, и горячая слеза обожгла его собственную щеку. — Мне настолько плевать на твои силы... Мне плевать на всю эту чёртову академию, Сатору! Мне нужен ты. Живой. Настоящий. Пусть слабый, пусть ломающийся под этим давлением, пусть задыхающийся от боли — но мой. Живой Сатору. Зачем мне вся твоя сила, если её цена — то, как ты медленно убиваешь себя у меня на глазах? Сатору замер под его ладонями, словно пойманная измученная штормом птица. Его пушистые белые ресницы судорожно задрожали. Кристально-синие лихорадочно распахнутые глаза на секунду ослепли от подступивших слёз, и в следующее мгновение, окончательно ломая защитную броню, по бледной коже покатились беззвучные капли. У Годжо подкосились колени. Он обессиленно подался вперёд, с глухим стуком утыкаясь лбом в плечо Сугуру и пряча лицо в складках его мокрой куртки. — Прости, Сугуру… — глухо, прямо в плотную ткань прошептал Сатору. Он намертво вцепился пальцами в его лопатки, комкая одежду, словно ухватился за единственный спасательный круг посреди ледяного океана. — Прости... Я думал, я не выдержу. Голова просто взрывалась. А тут ещё ты со своей ревностью… Эти твои взгляды, полные злости. Мне казалось, мир рушится. Я просто хотел, чтобы эта проклятая бомбёжка в черепной коробке прекратилась. Хотя бы на час. — Я знаю, знаю... Всё хорошо, — Сугуру крепко прижал его к себе, качаясь из стороны в сторону и зарываясь пальцами в растрёпанные испачканные гарью белые волосы. — Больше никаких таблеток. Слышишь меня? Никогда. Мы справимся сами. Если твоя голова снова начнёт гореть — я заберу. Сколько смогу, сколько выдержит моё тело, но заберу. Гето чуть отстранился, заставляя Сатору поднять голову. Взгляд Сугуру опасно сузился, возвращая прежнюю собранность. — Кто тебе давал эти таблетки? А? — он прищурился, заглядывая в беззащитные глаза напротив. — Кто этот курьер, Сатору? Говори. Годжо посмотрел на него снизу вверх, сквозь мокрые ресницы, и вдруг тихо хрипло засмеялся. — Ты действительно подумал, что я тайно вижусь и изменяю тебе с кем-то, Сугуру? Серьёзно? — Сатору подался чуть вперёд, и его голос стал совсем тихим интимным, едва касающимся губ Гето горячим дыханием. — Видимо, я всё ещё паршиво умею выражать свои чувства. Видимо, я недостаточно показал тебе, как сильно люблю тебя... Раз ты поверил в этот бред. — Сатору… не уходи от ответа. Кто это был? — Сугуру придвинулся ещё ближе, почти вжимаясь своим лбом в его. — Скажи мне, и нам нужно идти. Счёт идёт на минуты. — Это была всего лишь Утахимэ, Сугуру. Она просто передавала мне таблетки от Шоко. — Утахимэ? — Гето на секунду замер, насупив брови и лихорадочно прокручивая в памяти тот тонкий силуэт. — Погоди... От Шоко? Но зачем Иэири давала тебе это? Травить собственного друга сильными опиоидами, зная все последствия? Зачем?! Она с ума сошла?! — Ну, вообще-то… — Сатору увёл свои глаза в сторону, не выдерживая тяжёлого обвиняющего взгляда Сугуру. — Вообще-то я всю жизнь сижу на обезболивающих. С самого детства, как только резонанс вошёл в полную силу. А когда я начал постоянно оголять глаза то боль становилась всё сильнее, Шоко пыталась найти варианты мощнее. Но в последние дни и они превратились в пустышку. Голова взрывалась, я терял контроль. Я пришёл к ней сам. Потребовал дать то, что гарантированно способно вырубить эту адскую боль на корню. Сатору судорожно вздохнул, его пальцы на плечах Сугуру дёрнулись от остаточного тремора. — Она долго отказывалась. Говорила, что я заработаю жесточайший рикошет. Но пару дней назад всё же сдалась. Взяла с меня железное обещание, что я выпью совсем немного. Ровно столько, чтобы просто передохнуть, поспать и ни на секунду не буду больше снимать повязку. Гето слушал этот сбивчивый оправдывающийся монолог, и внутри у него всё леденело от подступающего чистого ужаса. — А почему она не смогла помочь тебе своей техникой? — Сугуру перехватил его запястья, вглядываясь в пергаментную кожу рук Сатору. — В чём была проблема? — Шоко умеет исцелять только физические раны, Сугуру. Анатомию, — тихо, с какой-то мёртвой усталостью выдохнул Сатору. — А то, что происходит со мной… это не рана. Это выгорание самих проводящих каналов восприятия. Перегрузка матрицы. Хотя… — Годжо слабо болезненно улыбнулся, — моментами мне и самому казалось, что мой мозг уже буквально сочится кровью. Слова Сатору тяжёлым сокрушительным обухом ударили по сознанию Гето. Вся его прежняя, вынашиваемая днями ярость, ядовитая ревность и пьяная от собственного эгоизма обида окончательно испарились. Они оставили после себя лишь пепелище, выжженное поле и липкое удушающее парализующее чувство стыда. Как он мог не заметить? Как мог сомневаться в нём, обвинять в скрытности и изменах, когда Сатору всё это время едва удерживался пальцами за тонкий край реальности, сгорая ради него? Этот неподъёмный камень вины за то, что он не догадался обо всём раньше, за то, что заставил Сатору страдать ещё сильнее, намертво лёг на сердце Сугуру. — Прости… — едва слышно, разбито прошептал Гето. Он снова аккуратно перехватил лицо Сатору в свои ладони, бережно утирая большими пальцами мокрые дорожки слёз на его щеках. — Прости меня, Сатору... Я не знал. Гето смотрел на него снизу вверх и просто не понимал, как этот человек вообще умудряется стоять на ногах, дышать и, более того, пытаться улыбаться своими искусанными окровавленными губами. Сугуру слишком долго был эгоистично сосредоточен на собственных внутренних демонах. На своих душевных травмах, подростковых страхах, на вечном экзистенциальном непонимании того, что ждёт их в будущем. Он выстраивал стены там, где нужно было строить мосты. Но прямо сейчас эта ядовитая пелена окончательно спала с его глаз. Он переосмыслил всё. Секунда за секундой, каждый их разговор, каждую недомолвку. Перед ним стоял шумный, упёртый, порой невыносимо агрессивный и высокомерный, но отчаянно открытый, чистый, светлый и самый прекрасный человек за всю его жизнь. И всё это время Сатору терпел адские мучения только ради одной-единственной вещи: чтобы иметь возможность лишний раз взглянуть на него. — Сатору… — Ммм? Сугуру плавно опустил руку в правый карман Сатору и нащупал плотную прохладную чёрную ткань. В следующую секунду он аккуратно вытащил повязку наружу. Встретившись с непонимающим затуманенным взглядом Сатору, Сугуру бережно расправил её в длинных пальцах. Он мягко натянул ткань на уровень его рта, прикрывая искусанные губы. Всё ещё смотря друг другу прямо в глаза — в эту бесконечную кристальную синеву, которая прямо сейчас медленно уходила за горизонт плотной материи, — Гето чуть приподнялся на цыпочки. Он подался вперёд и нежно тягуче поцеловал Сатору сквозь плотную чёрную ткань. Годжо судорожно сглотнул, под тканью резко дёрнулся кадык. Его взгляд на эти последние доли секунды стал бездонным, полным безграничной осязаемой нежности. Гето медленно, нехотя отстранился. Плавным движением он потянул повязку выше, по скулам, мимо переносицы, продолжая неотрывно смотреть в это чистое бескрайнее небо родных глаз, пока плотная ткань полностью не закрыла их от мира, погружая лазурные глаза в спасительную глухую тьму. Теперь эта повязка стала для них двоих чем-то гораздо большим, чем просто тканью. Она превратилась в осязаемый символ того, что для обычных людей является банальной неосознанной обыденностью. Миллиарды людей смотрят друг на друга каждый день, утыкаются взглядами в лица прохожих и абсолютно не ценят этого. А для них двоих, здесь, посреди сырого полумрака старой шахты, даже такая мелочь, как возможность просто заглянуть в глаза любимому человеку, отныне стала самым желанным, самым дорогим, но запретным плодом. Сугуру аккуратно завязал узел на затылке Сатору, расправляя белые пряди волос, и опустил руки ему на шею. — Сатору… пообещай мне, что ты больше ничего не будешь от меня скрывать. Если что-то не так — просто скажи мне. Сразу же. Ладно? На секунду в сыром воздухе туннеля повисла тяжёлая пауза. Кадык Сатору снова судорожно дёрнулся. Но через мгновение его губы послушно расслабились, и на них показалась мягкая совершенно привычная чуть ленивая улыбка. Годжо послушно подался вперёд, притянул Сугуру за талию сильнее к себе и бережно прижался губами к его раненому виску, туда, где под кожей всё ещё пульсировала украденная мигрень. Но стоило ему спрятать лицо в тёмных, пахнущих порохом и подземной сыростью волосах Гето, скрываясь от его слишком проницательного взгляда, как эта напускная улыбка тут же бесследно сползла с его лица. Зарывшись пальцами в плотную куртку Сугуру, удерживая его так крепко, словно под ногами разверзлась пропасть, Сатору заставил себя дышать ровно и размеренно. Он глухо выдохнул прямо в шею Гето, обжигая кожу горячим воздухом: — Обещаю, Сугуру.