Отдавшая душу

Электричество начало умирать не сразу. Оно не погасло в один миг, как выключатель, который кто-то щёлкнул в небесах. Нет, это было медленное, мучительное угасание — как у старого больного, который цепляется за жизнь, но с каждым часом слабеет. В аэропорту лампы моргали. Минуту светили ярко, ровно, уверенно — и вдруг тускнели, будто набираясь сил перед последним вздохом. Потом снова вспыхивали. Потом снова гасли. Экран с расписанием рейсов рябил, полосы бежали сверху вниз, превращая названия городов в нечитаемую кашу. Объявления по громкой связи звучали с перебоями. Голос диспетчера то появлялся, то исчезал, растворяясь в шипении помех. Люди нервничали. Кто-то сжимал телефоны в надежде поймать сигнал — но телефоны тоже сдавали: связь обрывалась, интернет не грузил, соцсети превратились в бесконечную загрузку, которая ничем не заканчивалась. Сначала пассажиры обсуждали технические неполадки. — Да ладно, бывает, — сказал какой-то мужчина в костюме, поправляя галстук. — Вон в прошлом году тоже свет отключали на полчаса, и ничего. — Говорят, в Нью-Йорке что-то серьёзное, — ответила ему женщина с ребёнком на руках. — Теракт, может. — Да вы что, — вмешался третий. — Там не теракт. Там какое-то чудовище. Женщина побледнела и прижала ребёнка к себе крепче. Мужчина в костюме нервно засмеялся. — Чудовище, боже. Люди верят в любую чушь. Но когда они подняли глаза к экранам, висящим под потолком зала ожидания, смех застрял у них в горле. По всем каналам транслировался Нью-Йорк. Не тот Нью-Йорк, который показывают в открытках — с сияющими небоскрёбами и жёлтыми такси, снующими по улицам. Другой Нью-Йорк. Адский Нью-Йорк. Камеры с вертолётов снимали с высоты, и даже оттуда, с птичьего полёта, было видно, что город истекает кровью. На Таймс-сквер, где ещё вчера толпы туристов фотографировались с уличными аниматорами, сейчас лежали тела. Десятки. Сотни. Их никто не убирал — потому что некому было. Полиция стреляла — но пули не останавливали то, что двигалось по улицам. Кто-то сказал «террористы». Кто-то — «военный переворот». Но правда была страшнее любой теории заговора. Итан Вуд шёл по Пятой авеню. Его не скрывали тени. Он не прятался. Он шёл открыто, в своём идеальном костюме, запачканном кровью, и улыбался в камеры, которые вели прямую трансляцию по всей Америке. — Люди! — крикнул он, раскинув руки, словно собирался обнять весь мир. — Не бойтесь! Бойтесь своих правителей, которые десятилетиями скрывали от вас правду! Он говорил о вампирах. Открыто, чётко, без обиняков. — Они живут среди вас! Они пьют вашу кровь! Не фигурально — буквально! И ваше правительство знало это всегда! Кто-то из журналистов попытался задать вопрос — Вуд посмотрел на него, и мужчина упал замертво, не произнеся ни звука. В прямом эфире. На глазах у миллионов. Вертолётная камера тряслась. — Ваше время кончилось! — Вуд поднял руку к небу. — Начинается новая эра! Эра тех, кто не боится правды! Эра тех, кто… — он сделал паузу, наслаждаясь вниманием, — кто готов править этим миром. В тот момент по всей стране люди, сидящие у экранов, чувствовали одно и то же: страх. Не тот обычный, бытовой страх, который проходит через час. Глубокий, животный, генетический — тот самый, который их предки чувствовали, когда в темноте леса светились чьи-то глаза. Мир менялся. Прямо сейчас. Электричество моргнуло снова — и погасло уже на десять секунд. На тридцать. На минуту. Когда свет вернулся, на экранах был уже не Вуд, а чёрный квадрат — как будто кто-то нажал кнопку «стоп» на самом мире.

***

Мия сидела на жёстком пластиковом кресле, прижимая к груди Энни. Двухлетняя малышка возилась у неё на коленях, тянула пухлые ручки к лицу старшей сестры, хватала за нос, за щёки, за волосы. Она не понимала, что происходит. Для неё этот день был просто днём — необычным, тревожным, потому что взрослые перестали улыбаться, но всё же просто днём. — Энни, не дёргайся, — устало сказала Мия, перехватывая маленькую ладошку. — А-а-а! — радостно закричала Энни, вырываясь. — Тише, тише. Мия смотрела на сестру и старалась не думать. Не думать о чёрте, который затих в глубине её сознания, как спящий зверь. Не думать о Вуде, о стадионе, о крови, которая пропитала одежду мёртвых. Не думать о Викторе. Особенно о Викторе. Она не знала, жив ли он. Не знала, лежит ли он сейчас где-то мёртвый — или, может быть, уже восстал, потому что вампиров так просто не убить, но всё равно… Мия тряхнула головой, отгоняя мысли. — Посмотри на неё, — сказала Джейн, сидящая рядом. — Она тебя обожает. Ты её любимица. — Она всех любит. Ей два года, она ещё никого не успела разлюбить. Джейн улыбнулась — той своей мягкой, кроткой улыбкой, которая делала её похожей на мать, но без материнской холодности. Из всех сестёр Джейн была самой терпеливой, самой доброй. Она работала с детьми — няней, воспитательницей, кем угодно — потому что умела находить общий язык с теми, кто ещё не умел говорить. — Мия, — тихо сказала Джейн, — что происходит? — Не сейчас. — Ты так и будешь повторять? «Не сейчас, не сейчас»? Мы в аэропорту в пять утра, всей семьёй, без нормального объяснения. Мать злая как собака. Энжел проклинает всё на свете, потому что оставила дома свой любимый скейт. Ария молчит, но я вижу, что она напугана. И ты… ты выглядишь так, будто умерла и воскресла. Мия вздрогнула. Джейн заметила, но ничего не сказала. Только положила руку на плечо сестры, сжала. — Я просто хочу знать, в безопасности ли мы. Не для себя. Для них. — Мы будем в безопасности, — сказала Мия. — Клянусь. — Ты не можешь этого обещать. — Могу. — Мия подняла глаза на сестру. В её взгляде было что-то такое, от чего Джейн отпрянула. — Я могу это обещать, потому что я… — она запнулась. Потому что я теперь другое? Потому что во мне живёт бес? Потому что я мертва, но дышу? — …потому что я сделаю всё, чтобы вы остались живы. Джейн долго смотрела на неё. Потом кивнула. — Хорошо. Верю. Она не верила. Это было видно по глазам. Но она была достаточно мудра, чтобы не спорить. Джейн чуть нагнулась в кресле, выглядывая маму и сестёр, которые куда-то ушли. Кристиан стоял у стены, скрестив руки на груди, и смотрел на телевизор. Он был следователем двадцать пять лет. Видел убийства, насилие, жестокость, от которой нормальный человек сошёл бы с ума. Он думал, что его уже ничем не удивить. Что он видел всё возможное зло, на которое способен человек. Он ошибался. Потому что то, что происходило сейчас в Нью-Йорке, не было человеческим злом. — Папа, — сказала Джейн, поднимаясь с кресла и подходя к нему. — Что это? Кристиан не ответил. Он смотрел на экран, где зелёные точки — вертолёты военных — пытались окружить что-то быстрое, тёмное, неуловимое. Что-то, что двигалось быстрее любой машины. Что-то, что рвало бронированные автомобили голыми руками. — Папа, — повторила Джейн, и её голос дрожал. Кристиан медленно повернулся к ней. Его лицо было бледным — таким бледным, какого Джейн никогда не видела. — Джейн, — сказал он тихо. — Сходи в дьюти-фри. Купи Энни какую-нибудь игрушку. Вон ту, плюшевую. — Он кивнул в сторону магазина, где за стеклом виднелись мягкие мишки и зайцы. — Что-нибудь, что её успокоит. — Но папа… — Пожалуйста. Просто сделай это. Джейн посмотрела на него. Потом на Мию, которая сидела с Энни на руках и смотрела в одну точку пустыми глазами. Потом снова на отца. — Хорошо, — сказала она и пошла к магазину, то и дело оглядываясь. Когда она скрылась за стеклянными дверями, Кристиан подошёл к Мии. Опустился на корточки рядом с её креслом. — Дочка. Мия подняла глаза. Его лицо было близко — измученное, с резкими морщинами, которые раньше казались только признаком возраста, а теперь выглядели как трещины на старой, усталой скале. — Ты скажешь мне правду, — сказал он. Не вопрос. Утверждение. — Папа… — Только не ври. — В его голосе не было гнева. Была усталость. Бесконечная, выматывающая усталость человека, который слишком долго расследовал чужие преступления и наконец понял, что настоящие монстры не те, кого он ловил. — Куда ты влезла? То, что происходит в Нью-Йорке. Это связано с тобой. Мия молчала. Энни возилась у неё на коленях, пытаясь стянуть с себя носок. В зале ожидания кто-то плакал. Где-то далеко — может быть, в соседнем терминале — зазвучал женский крик. — Это связано с тобой, — повторил Кристиан. — Я прав? Мия закрыла глаза. Внутри неё кто-то шевельнулся. Чёрт — спокойный, внимательный, как хищник, который затаился и ждёт, чем кончится охота. «Скажи ему», — прошептал голос в голове. «Не всё. Но достаточно. Он заслужил знать правду. Хотя бы часть её». Мия открыла глаза. — Да, — сказала она. Голос дрожал, но был твёрдым. — Это связано со мной. Кристиан кивнул. Как будто ждал этого ответа. Как будто знал, но надеялся, что ошибся. — Кто он? — спросил Кристиан. — Этот… — он кивнул на телевизор, где изображение замерло, превратившись в чёрно-белую рябь, — кто он? — Его зовут Итан Вуд. — Это вампир? Мия замерла. — Ты знаешь о… — начала она. — Я следователь, Мия. — Он горько усмехнулся. — За двадцать пять лет я видел вещи, которые не вписываются ни в один учебник. Тела без капли крови, но без единого следа на шее. Людей, которые исчезали в ночи и возвращались через неделю — другими. Пустыми. Мёртвыми внутри, но всё ещё ходящими. Я не знал, как это называется. Но я знал, что это существует. Он помолчал, поглаживая большим пальцем собственную ладонь — нервная привычка, которая появлялась у него только в моменты настоящего стресса. — Я думал, что смогу защитить вас от этого. Семью. Детей. Думал, что если не лезть, не копать, не задавать лишних вопросов — они не придут. Но они пришли. Не ко мне. К тебе. Мия почувствовала, как слёзы подступают к глазам. — Папа, я не могу сейчас рассказать всё. — Голос сорвался, превратился в шёпот. — Я не могу, потому что… потому что ты не поверишь. Или поверишь — и тогда ты будешь в опасности. Просто знай: я сделала выбор. И теперь я… я не та Мия, которую ты знал. Кристиан смотрел на неё. В его глазах мелькнуло что-то — страх? Сожаление? Горе? — Ты моя дочь, — сказал он. — Какая бы ты ни была. Ты всегда будешь моей дочерью. Мия разрыдалась. Беззвучно, пряча лицо в волосах Энни, которая удивлённо смотрела на старшую сестру и тянулась пальчиками к её мокрым щекам. — Н-не пла-кать, — сказала Энни, чётко выговаривая слоги. — А-а-а… не пла-кать. Кристиан обнял их обеих и закрыл глаза. В зале ожидания моргнул свет. Погас на секунду. Загорелся снова. Погас на две. На пять. Когда он вернулся, экраны были пустыми. Трансляция прекратилась. Теперь они были одни — со своим страхом, с новостью, которую нельзя было забыть, и с неизвестностью, которая накрывала мир, как чёрное покрывало.

***

Дом Виктора был тихим. Не той мирной тишиной, которая бывает, когда все спят, а той — вымороженной, пустой, какой-то неживой. Будто само здание знало, что его хозяйка больше не вернётся, и притихло в горестном ожидании. Артур стоял у окна в гостиной, прижав телефон к уху. На том конце — шипение, треск, редкие обрывки слов, которые невозможно было разобрать. — Не слышу! — крикнул он в трубку. — Повтори! Из динамика донеслось что-то похожее на «связи нет», а потом — короткие гудки. Артур опустил руку, посмотрел на экран. Ноль полосок. Нет сигнала. — Бесполезно, — сказал он, оборачиваясь к Ксандру. Тот сидел за столом, сжимая в руках стационарный телефон — тот самый, который ещё работал на проводной связи. — Оборотни не выходят на связь. Вообще. Никто из них. Ксандр кивнул, не поднимая головы. — Я пытался дозвониться до Старого Света. Но там то же самое. Помехи, обрывы, или просто — никто не берёт трубку. — Он помолчал. — Будто мир засыпает. — Или умирает, — тихо добавил Артур. Ксандр не ответил. Виктор прошёл через гостиную, не глядя на них. Его шаги были ровными, бесшумными, почти призрачными. Он вошёл в свой кабинет и закрыл за собой дверь. Кабинет был таким же, как всегда. Книги. Старинная мебель. Рояль, на котором он иногда играл по ночам, когда не мог уснуть. Фотографии на стенах — чёрно-белые, цветные, старые, новые. Воспоминания, которые он бережно собирал больше века. А теперь — вещи Мии. Свитер, который она оставила на спинке кресла. Чашка с недопитым чаем на подоконнике — чай давно высох, оставив коричневый след на фарфоре. Книга, которую она читала, лежала на столе, раскрытая на середине, с загнутой страницей — она всегда загибала углы, чем бесила его до безумия, потому что он считал, что нужны закладки, нормальные, человеческие закладки. Виктор закрыл глаза. Он старался не смотреть на эти вещи. Переводил взгляд на окно, на дверь, на потолок — куда угодно, только не на свитер, который всё ещё хранил её запах. Чай, книги, зарядка для телефона, забытая в розетке. Несколько заколок на подоконнике — она часто теряла их, и они находились в самых неожиданных местах. Он должен был собрать всё это. Упаковать. Убрать с глаз. Но он не мог заставить себя прикоснуться к этим вещам, потому что тогда бы пришлось признать окончательно: она не вернётся. В дверь постучали. — Виктор? — голос Софии. — Можно войти? — Да. София вошла бесшумно, как кошка. Остановилась на пороге, оглядела кабинет. Её взгляд задержался на свитере, на чашке, на книге, но она ничего не сказала. Она была слишком умна, чтобы комментировать чужое горе. — Я принесла новости, — сказала она, проходя к креслу и садясь. — Плохие. Виктор открыл глаза. — Говори. — Вуд объявил себя королём. Не вампиров — всего Нового Света. Он выступает по всем каналам, которые ещё работают. Требует, чтобы правительство США признало его власть. И угрожает, что если этого не произойдёт, он уничтожит Вашингтон. — Он может. — заговорил Виктор. — Может. — София понизила голос. — Он выпил кровь сотни людей на стадионе, Виктор. Тысячи. Его сила сейчас… — она покачала головой. — Я не знаю, есть ли кто-то, кто может его остановить. Виктор подошёл к окну. На улице было серо, хмуро. Обычное утро, которое ничего не знало о том, что мир перевернулся. — Другие вампиры, — сказал он. — Во всём мире. Они тоже начнут. София помолчала. — Уже начали. В Европе — отдельные случаи. В Азии — пока тихо, но неизвестно, надолго ли. Князья пытаются сохранить контроль, но их подданные… — она вздохнула. — Они видят, что можно безнаказанно убивать. Что люди не могут защитить себя. И некоторые не удерживаются. — Сколько? — Пока не знаю. Но если так пойдёт дальше… — София встала, подошла к нему. — Виктор, война между людьми и вампирами уже начиналась в истории. Мы оба знаем, чем это кончилось. Но тогда мир не знал о нас. А теперь… теперь всё иначе. Виктор смотрел в окно. Сквозь стекло он видел пустую улицу, редкие машины, деревья, которые начинали желтеть — осень вступала в свои права. Мия любила осень. Говорила, что это время года похоже на неё — переменчивое, яркое, с оттенком грусти. Виктор вспомнил, как они гуляли по парку, и она собирала жёлтые листья, чтобы потом засушить их между страницами книг. «Смотри, какой красивый. Как солнце, только мёртвое». Она сказала это со своей обычной иронией, но он тогда подумал: какая же ты ещё девочка, Мия. Какая же ты молодая и живая. А теперь её нет. И, может быть, это к лучшему. Виктор сам испугался этой мысли. Но она была — честная, холодная, как сталь. Мия не увидит этого кошмара. Не будет жить в мире, где вампиры охотятся на людей открыто, где города горят, где каждый день приносит новые смерти. Она умерла, сражаясь за то, чтобы этого не случилось. И в какой-то чудовищной, извращённой логике — это было милосердием. Он не должен был так думать. Он знал. Но не мог остановиться. — Виктор, — мягко сказала София, касаясь его плеча. — Ты в порядке? — Нет, — ответил он честно. — Но это не важно. Надо собирать документы. Мы уезжаем в Европу через час. София сделала ещё шаг к нему, но, о чём-то подумав, отступила и оставила Виктора одного. Он повернулся и направился к сейфу, встроенному в стену за картиной. Набрал код, открыл тяжёлую дверцу. Внутри лежали паспорта — несколько, на разные имена, деньги, облигации, старые письма, которые он хранил больше века, но так ни разу и не перечитал. Когда он вынимал папки с документами, что-то мягкое коснулось его ноги. Виктор опустил взгляд. Серый кот. Томик. Он сидел у его ног, задрав голову, и смотрел на вампира большими зелёными глазами. В них не было страха, который обычно испытывают животные рядом с вампирами. Только вопрос. И надежда. Кот мяукнул. Тихо, вопросительно: «Где она?» Виктор замер. Он помнил, как Мия рассказывала про Томика. Они сидели на диване, она пила чай с мёдом. Он запомнил, потому что удивился: кто пьёт чай с мёдом в два часа ночи? А кот тёрся о её ноги, требуя внимания. «Знаешь, почему Томик?» — спросила она. «Потому что ты любишь мультики?» — усмехнулся он. «Не смейся! «Том и Джерри» — это классика. И этот кот такой же дурацкий. Вечно попадает в передряги, но всегда выживает. Я хочу быть как он». «Ты хочешь быть котом?» «Я хочу быть тем, кто всегда выживает, независимо от того, сколько на него упало роялей». Тогда он засмеялся. Поцеловал её в макушку и сказал: «Ты и так выживешь. Я тебя не отпущу». Виктор смотрел на кота, и в его груди разрасталась боль — глухая, тяжёлая, невыносимая. — Её нет, — сказал он коту. Голос был ровным, но каким-то чужим, будто говорил не он. — Она не вернётся. Томик мяукнул громче. Потёрся о его ногу. Потом отошёл к двери, сел, и снова посмотрел — требовательно, почти сердито. «Ты врёшь. Она всегда возвращается. Открой дверь, и она войдёт». Виктор не мог объяснить коту, что двери не помогут. Что Мия не войдёт никогда. Что он остался один с этой болью — и кот, маленький глупый кот, который ждал свою хозяйку, был сейчас единственным существом, которое понимало его горе так же остро, как он сам. Он наклонился, подхватил Томика одной рукой — кот не сопротивлялся, только прижался к нему, дрожа мелкой дрожью — и сунул в переноску, которую предусмотрительный Артур, кажется, уже приготовил заранее. Пока Виктор собирал документы в кабинете, Ксандр всё ещё пытался дозвониться до Европы. Он сидел у окна, прижимая трубку к уху, и повторял одно и то же: «Алло? Алло! Слышите меня?» В гостиной Артур взял Софию за локоть и осторожно отвёл её в сторону, подальше от Ксандра. — Что? — спросила София, поднимая бровь. В её голосе звучало лёгкое раздражение — она не любила, когда её трогали без разрешения. — Мне нужно с тобой поговорить, — тихо сказал Артур. — Сейчас? — София окинула взглядом комнату — чемоданы, сумки, разбросанные вещи, Ксандра, который всё ещё бубнил в трубку. — Ты выбрал идеальное время для беседы. — Другого не будет. София вздохнула, сложила руки на груди. — Хорошо. Говори. Артур помолчал, собираясь с мыслями. Он не был мужчиной, который легко говорит о чувствах — он был воином, стратегом, тем, кто действует, а не болтает. Но сейчас молчать было нельзя. — Я заметил, как ты смотришь на Виктора, — сказал он наконец. София замерла. — Что ты имеешь в виду? — С тех пор как Мия умерла, ты стала мягче с ним. Заботливее. Ближе. — Артур говорил тихо, но в его голосе чувствовалась сталь. — Я не слепой, София. София усмехнулась — не весело, скорее горько. — Артур, мы знаем друг друга больше века. Если ты хочешь спросить меня, ревную ли я к мёртвой девушке, которую даже толком не знала — то ответ: нет. И давай закроем эту тему. — Ты ревновала при первой встрече с ней, — спокойно сказал Артур. — В Амстердаме. Я это знаю, можешь не отрицать. София поджала губы. Она помнила ту встречу. Мия тогда была ещё такой неопытной — испуганной, совершенно не вписывающейся в их мир. София отнеслась к ней доброжелательно — потому что была воспитана, потому что умела быть любезной, потому что Виктор просил. Но внутри, глубоко, в той части души, которую она никому не показывала, было другое. «Она», — подумала София, когда впервые увидела Мию. «Вот она — та, которую он спрятал здесь. Ради которой вновь вышел на связь с нами». Она не была влюблена в Виктора. По крайней мере, не в том смысле, который вкладывал в это Артур. Но она привыкла быть рядом. Привыкла к его обществу, к его холодному юмору, к тому, что он единственный, кто никогда не лебезил перед ней, не заискивал, не пытался угодить. Он был ровней. Он был — возможностью. И когда появилась Мия — маленькая, шумная, абсолютно не достойная его — София почувствовала укол. Не ревность. Что-то другое. Обиду? Одиночество? Она сама не знала. — Я не ревновала, — сказала София сейчас. — Я просто не понимала, что он в ней нашёл. — А теперь понимаешь? София помолчала. — Теперь это не важно. Она умерла. — Именно поэтому я и говорю, — Артур шагнул ближе. — Я знаю тебя, София. Ты не умеешь быть просто другом. Если ты начинаешь о ком-то заботиться — это уже не дружба. Я хочу, чтобы ты помнила: Виктор мой друг. Он сейчас разбит, он уязвим, и он не нуждается в том, чтобы кто-то пользовался его слабостью. София вскинула голову. — Ты на что намекаешь, Артур? — Я намекаю на то, что мы с тобой когда-то… — Ничего не было. — София оборвала его резко, холодно. — Мы не давали друг другу обещаний. Мы не клялись в вечной любви. Мы были — и перестали быть. Ты сам это решил, если помнишь. — Я решил, что не могу быть с женщиной, которая относится ко мне как к удобству, — тихо сказал Артур. София побледнела. — Как ты смеешь… — Я смею, потому что я твой друг, — перебил Артур. — И я всё ещё дорожу тобой, София. Но если у тебя с Виктором что-то получится — я не буду стоять в стороне и делать вид, что мне всё равно. И если не получится — я не приму тебя обратно. — Ты не можешь так со мной поступить. — Могу. — Артур отступил на шаг. — Потому что я устал быть твоим запасным аэродромом. Они смотрели друг на друга — две вампирские сущности, два друга, два бывших любовника, которые прожили вместе слишком долго, чтобы врать, и слишком мало, чтобы простить. — Ты эгоист, Артур, — наконец сказала София. — Возможно. — Он развернулся и пошёл к выходу. — Но честный эгоист. София осталась стоять в коридоре, глядя ему вслед. Ксандр, который всё это время делал вид, что не слушает, поднял глаза от телефона и виновато улыбнулся. — Я ничего не слышал, — сказал он. — Помолчи, Ксандр. — Молчу.

***

Дом в Корнуолле стоял на скале. Старое каменное здание с узкими окнами, которые смотрели на Атлантический океан. Внутри пахло деревом, старыми книгами и морем — тем особенным запахом, который въедается в стены навсегда и не выветривается даже спустя десятилетия. Двоюродный брат Кристиана, Эдмунд, оказался именно таким, каким Мия его запомнила из детских визитов — высокий, сутулый, с вечно взлохмаченными седыми волосами и глазами, которые смотрели куда-то сквозь собеседника, будто видели нечто более важное. — Проходите, — сказал он, открывая дверь. — Комнаты готовы. Я не ожидал, что вас будет так много, но… — Извини, брат, — Кристиан пожал руку Эдмунду. — Обстоятельства. — Я видел новости. — Эдмунд кивнул в сторону гостиной, где старенький телевизор показывал чёрно-белые помехи. — Там такое творится… боже. Проходите, проходите, не стойте на пороге. Семья ввалилась внутрь — уставшая, напуганная, но живая. Мать сразу же начала распоряжаться, кто в какой комнате будет спать, потому что Скарлетт Рейвенскорт умела сохранять контроль даже в аду. Энжел и Ария потащили чемоданы наверх, переругиваясь и толкаясь. Джейн успокаивала проснувшуюся Энни, которая голубыми глазищами осматривала всё вокруг. Мия стояла у окна в гостиной и смотрела на океан. Он был серым — под стать небу. Волны бились о скалы внизу, разбиваясь в белую пену, и этот звук, монотонный и бесконечный, успокаивал. Она представила, как Виктору понравилось бы здесь — он любил море, любил старую архитектуру, любил тишину, которую никто не нарушает. Его здесь не было. И, возможно, уже никогда не будет. — Мия, — голос отца раздался за спиной. Она обернулась. Кристиан стоял в дверях, держа в руках чашку с чаем — предложение, которое было и жестом заботы, и способом оттянуть неизбежное. — Пойдём-ка со мной, — сказал он. — Нам нужно поговорить. Мия посмотрела на него. На его бледное лицо, на мешки под глазами, на руки, которые едва заметно дрожали — не от холода, от напряжения. — Сейчас? — Сейчас. — Он вздохнул, провёл рукой по лицу. — Ты обещала рассказать, когда мы будем в безопасности. Мы в Корнуолле. Мы в доме, который никто не найдёт. Ни Вуд, ни… кто бы там ни был. И я хочу знать правду. Он помолчал. — Всю правду. Мия закрыла глаза. Внутри неё зашевелился чёрт — проснулся, потянулся, как сытый зверь после долгой спячки. «Ну что, Рождённая, — прошептал он у неё в голове, и голос его был спокойным, даже ласковым. — Начинается самое интересное. Давай, расскажи папочке, с кем ты связалась. Только не забудь упомянуть меня, а то я обижусь». Мия открыла глаза. — Хорошо, — сказала она отцу. — Я расскажу. Это будет долго. Они прошли в кабинет Эдмунда — небольшую комнату с высокими потолками, заставленную книгами и старыми картами. Кристиан опустился в кресло у камина, где только начали разгораться дрова. Мия села напротив, на низкую оттоманку, и сложила руки на коленях. В камине трещали поленья. Где-то наверху Энжел и Ария спорили, кому достанется кровать у окна. Скарлетт говорила с Эдмундом на кухне — голоса доносились приглушённо, почти ласково. Внутри Мии было пусто. Не та пустота, которая приходит, когда умирает надежда. Другая — холодная, выверенная, почти спокойная. Пустота человека, который принял свою судьбу и готов рассказать о ней другому. — Папа, — начала она, и голос её был ровным, хотя внутри всё дрожало. — Ты веришь в монстров? За окнами сгущалась ночь. Атлантика шумела внизу, разбиваясь о скалы, и её голос был похож на предупреждение — или на прощание. Мир умирал. Но они были живы. И этого пока хватало.