Отдавшая душу

Мир рухнул не в один день. Он рассыпался, как старая мозаика — сначала отлетели мелкие кусочки, которые никто не замечал, потом треснули крупные фрагменты, а затем всё полотно разлетелось вдребезги, и уже невозможно было понять, где был рисунок, а где — пустота. В первые сутки после того, как Итан Вуд объявил себя королём Нового Света, мировые лидеры созвали экстренное заседание ООН. Генеральный секретарь говорил о «беспрецедентной угрозе», о «необходимости объединиться», о «светлом будущем, которое мы обязаны защитить». Его слушали, кивали, хлопали по плечу соседей по залу. А через три часа после окончания заседания российский президент подписал указ о закрытии границ, китайский лидер приказал сбивать любой неопознанный летающий объект над территорией страны, а премьер-министр Великобритании в частном разговоре с советниками сказал: «Мы сами как-нибудь разберёмся. У нас свои вампиры, надеюсь, они не хуже американских». США получали помощь отовсюду. Самолёты с гуманитарными грузами прилетали из Европы, из Азии, даже из Австралии — хотя до Австралии было лететь семнадцать часов, и пилоты докладывали, что в небе над Тихим океаном творятся странные вещи. Неопознанные объекты. Радиопомехи. Огни, которые двигались быстрее любой известной человечеству техники. — Это они, — сказал один из пилотов, когда его самолёт приземлился в аэропорту Бостона, последнем, который ещё работал на Восточном побережье. — Они следят за нами. — Кто — они? — спросил его встречающий офицер национальной гвардии. — Те, кого мы раньше считали сказками. Офицер хотел возразить, но не нашёл слов. Потому что сам видел записи с камер наблюдения — как существо в чёрном плаще разрывает бронированный автомобиль голыми руками. Как оно двигается — быстрее пули, быстрее мысли, быстрее, чем может уследить человеческий глаз. Он не знал, как это называется. Но он знал, что это реально. Люди узнали правду о вампирах. Не всю, разумеется. Только то, что показали по телевизору в те последние часы, когда телевидение ещё работало. Только то, что успели разглядеть на размытых записях, которые выкладывали в интернет храбрые — или безумные — очевидцы. Только то, что можно было разобрать в панических репортажах дикторов, которые дрожащими голосами повторяли одно и то же: «Не выходите на улицу. Не открывайте двери. Если увидите кого-то, кто движется слишком быстро — бегите. Не оглядывайтесь». И люди бежали. Тысячами. Миллионами. Шоссе, ведущие из Нью-Йорка в другие штаты, были забиты машинами — теми, у кого был бензин. Те, у кого бензина не было, шли пешком. Семьями, с чемоданами, с детьми на плечах, с домашними животными на поводках. Они шли на запад, на юг, на север — куда угодно, лишь бы подальше от того кошмара, который развернулся на берегу Атлантики. Но проблема была в том, что кошмар был везде. Вампиры, которые десятилетиями скрывались среди людей, теперь выходили из тени. Не все, конечно. Многие сохраняли верность старым законам — тем, которые запрещали охотиться на людей открыто, которые требовали сохранять тайну любой ценой. Эти вампиры скрывались вместе с людьми. Они тоже боялись — не людей, а того, что их собратья по крови уничтожат всё, что они строили веками. Но были и другие. Те, кто всегда ждал этого момента. Те, кто копил ненависть, копилась в подполье, выжидал удобного случая. И теперь, когда Князь Нового Света подал им пример, они ринулись в мир, как хищники, почуявшие запах крови. Люди не знали, как с ними бороться. Полиция стреляла — но пули не останавливали вампиров. Армия использовала тяжёлую технику — но вампиры двигались быстрее, чем наводчики успевали нажать на спуск. В ход пошли старые методы — осиновые колья, серебряные пули, чеснок, святая вода. Где-то это работало. Где-то — нет. Люди ошибочно сравнивали вампиров с Дракулой Брэма Стокера. Это была большая неудача. Потому что вампиры были другими. Быстрее. Сильнее. Живучее. Их было не остановить. А потом пришёл черёд оборотней. Оборотни скрылись. Не все — некоторые пытались помочь. Те, кто жил среди людей, кто имел семьи, друзей, работу. Они выходили на улицы, превращались в зверей и бросались на вампиров, разрывая их когтями и клыками. Но их было слишком мало. И они умирали — быстро, мучительно, бесполезно. Старейшины оборотней приняли другое решение. — Мы не можем раскрыть себя, — сказал Эмиль Обье на закрытом совете, куда не были допущены даже самые верные соратники. — Люди и так уже знают о вампирах. Если они узнают о нас — нас ждёт та же участь. — Но мы можем помочь! — возразил Макс, который старался не вспоминать Мию. — Люди умирают! — Пусть умирают. — Голос Эмиля был холоден. — Это не наша война. Пусть вампиры сами разбираются с тем, что натворили. — А если они придут за нами? — Не придут. Им сейчас не до нас. Они наслаждаются своей властью. Молодой оборотень хотел возразить, но промолчал. Он знал, что спорить бесполезно. Главы стай приняли решение. И теперь он — как и многие другие — должен был скрываться. Прятать свою истинную природу. Притворяться, что он всего лишь человек. А внутри — кипела ярость. В мире воцарилась паника. Не та паника, которую показывают в фильмах — с безумными криками и беготней по улицам. Страшнее. Тихая. Вязкая. Люди боялись выходить из домов. Запасались водой, консервами, бензином. Забивали окна досками. Рисовали на дверях защитные символы — те, что почерпнули из интернета за последние дни, когда интернет ещё работал. Символы не помогали. Но люди верили. Им нужно было во что-то верить. Правительство пыталось договориться с Вудом. Посредники — отставные генералы, известные политики, даже один священник, который вызвался добровольцем — отправлялись на переговоры. Некоторые возвращались. Большинство — нет. Тех, кто возвращался, было не узнать: пустые глаза, дрожащие руки, бессвязная речь. Они говорили о тьме. О голосах. О том, что Вуд — не просто вампир, что он — нечто большее. Вуд требовал одного: капитуляции. — Вы признаёте мою власть, — говорил он в своих обращениях, которые транслировались по радио — единственному средству связи, которое ещё худо-бедно работало. — Вы отдаёте мне Нью-Йорк, Вашингтон, Бостон, Филадельфию. Я объявляю эти города своей территорией. Все люди, которые останутся в них, станут моими подданными. Им нечего бояться — если они будут послушны. Естественно, он врал. Его целью был весь мир. И, собственно, никто не верил в «нечего бояться». Но у людей не было выбора. Президент США выступал с обращением к нации. Говорил о стойкости, о единстве, о том, что «американский дух не сломить». Его слушали — и выключали радио, потому что голос президента дрожал, и в этом дрожании слышалось то, что он пытался скрыть: страх. Он тоже боялся. Как и все. К концу первой недели электричество начало отключаться надолго. Сначала на несколько часов, потом на сутки, потом — на двое. Аварийные генераторы работали в больницах и на военных базах. Всё остальное погружалось во тьму. Телефоны умерли первыми. Без подзарядки, без вышек сотовой связи, без интернета, который требовал электричества — они превратились в бесполезные куски пластика и стекла. Люди выбрасывали их в мусорные баки, надеясь, что когда-нибудь всё вернётся. Где-то в глубине души они знали: не вернётся. Компьютеры, телевизоры, холодильники, плиты — всё, что работало от сети, перестало быть полезным. Люди возвращались к печам, к каминам, к керосиновым лампам. Те, кто был постарше, вспоминали рассказы своих родителей и дедушек — о том, как жили без электричества. Те, кто был помоложе, не знали, куда себя деть. Дети не могли учиться. Не было школы — не потому, что школы закрылись, а потому, что до них невозможно было добраться. Не было учителей — они тоже боялись. Не было учебников — электронные, которые хранились в планшетах, превратились в бесполезные файлы, до которых не добраться. Дети играли во дворах — в те игры, в которые играли сто лет назад. Прятки, салки, казаки-разбойники. Их родители смотрели на них с тоской. Они знали, что эти игры — не будущее. Будущее — это страх. Будущее — это война. Будущее — это неизвестность. Взрослые теряли работу. Те, кто работал в офисах — первыми. Кому нужен менеджер по продажам, когда нечего продавать? Кому нужен маркетолог, когда нет интернета, чтобы размещать рекламу? Кому нужен дизайнер, когда нечем напечатать его работу? Люди возвращались к ручному труду. Те, кто умел чинить — чинили. Те, кто умел строить — строили. Те, кто умел лечить — лечили. Остальные — учились. Быстро, безжалостно, потому что выживали сильнейшие. И жили в страхе. Страх стал новой религией. Он был везде — в воздухе, в воде, в еде, в снах. Люди боялись выходить на улицу. Боялись оставаться дома. Боялись темноты. Боялись света, потому что в свете было видно тех, кто крался по улицам. Боялись шороха, боялись тишины, боялись собственного дыхания, потому что оно могло выдать их тем, кто охотился по ночам. Люди перестали смотреть в глаза друг другу. Потому что в глазах можно было увидеть то, чего не увидишь в словах — панику. Безысходность. Понимание того, что старый мир умер, а новый ещё не родился. И никто не знал, каким он будет.

***

Виктор стоял посреди пустого дома Рейвенскорт и чувствовал, как время утекает сквозь пальцы. Дом был аккуратным — настолько аккуратным, насколько может быть аккуратным жильё, которое покинули в спешке. Чемоданы были собраны не все — кое-где остались вещи, которые побоялись или забыли взять. На кухонном столе стояла чашка с засохшими следами кофе, рядом — раскрытая книга, заложенная на середине старой закладкой из плотной бумаги. Кто-то читал и не дочитал. Виктор провёл пальцем по корешкам книг на полке. Пыль. Никто не убирался здесь дня три — а может, и больше. Он не знал. Он потерял счёт времени. Рядом с ним стоял Артур, скрестив руки на груди. Его лицо было напряжённым — он следил за каждым движением Виктора, как за движениями бомбы с часовым механизмом. — Здесь никого нет, — сказал Артур. — Ты это видишь. Они уехали. — Уехали, — повторил Виктор. Он отошёл от полки, прошёл в спальню, которую, судя по всему, делили две младшие сестры. Плакаты на стенах. Разбросанные носки. Флакон дешёвых духов на подоконнике. Виктор представил, как эти девчонки — Энжел и Ария, кажется, — собирали вещи, переругиваясь и толкаясь, как спорили, что взять, а что оставить. Он представил их голоса — звонкие, юные, полные жизни. Теперь эти голоса молчали. Потому что их здесь не было. — Они не могли уехать без Мии, — сказал Виктор, оборачиваясь к Артуру. — Ты понимаешь? Они не могли бросить её в Нью-Йорке. Она бы не бросила их. — Она и не бросала, — тихо ответил Артур. — Она умерла. Виктор вздрогнул, как от удара. — Не напоминай. — Ты сам должен себе напоминать. Виктор прошёл мимо Артура, вышел в коридор, заглянул в другую комнату. Здесь пахло духами — дорогими, французскими, с нотами жасмина и сандала. Комната Скарлетт Рейвенскорт. Идеальный порядок. На туалетном столике только был небольшой хаос. Валялось пару бумаг, документов. Виктор пришёл к выводу, что она собрала все паспорта, медицинские карты и прочие документы. — Они взяли паспорта, — сказал Виктор. — Значит, они уехали не куда-то внутрь страны. Они покинули США. Артур подошёл ближе, взглянул. — Может быть, ты и прав. Но это ничего не меняет, Виктор. Мы не знаем, куда они уехали. Телефоны не работают. Интернет не работает. Транспорт — почти никакой. Единственный способ найти их — ждать, пока они сами не объявятся. — Они не объявятся. У них нет причин объявляться мне. Они даже не знают, кто я. — Может быть, это и к лучшему. Виктор резко обернулся. — Что ты сказал? — Я сказал, что это, может быть, к лучшему. — Артур не отвёл взгляд. — Посмотри на мир, Виктор. Он горит. Люди бегут от вампиров, а те, кто не бежит, умирают. Ты хочешь, чтобы семья Мии оказалась в центре этого ада? Чтобы они охотились на них? Чтобы Вуд использовал их как приманку? Виктор молчал. — Если они сбежали — значит, они в безопасности, — продолжал Артур. — По крайней мере, более в безопасности, чем были бы рядом с тобой. Внутри Виктора поднялась волна — не гнева, не боли. Обиды. Обиды на семью Мии, которая уехала. Которая не искала её. Которая, возможно, даже не знала, что её дочь была на том стадионе, что она сражалась, что она умерла, что она… Виктор заставил себя остановиться. Он не имел права их винить. Они не знали. Они не могли знать. Для них Мия просто пропала — или, может быть, они думали, что она осталась в Нью-Йорке, что она всё ещё там, что она жива, что она… — Они не плюнули на неё, — сказал он вслух, скорее себе, чем Артуру. — Они не могли на неё плюнуть. Я просто… хочу верить, что они как-то думали о ней. Когда уезжали. Что они искали её, но не нашли. Что у них не было выбора. Артур положил руку ему на плечо. — Может быть, ты никогда не узнаешь правду. И, может быть, это тоже — к лучшему. Виктор закрыл глаза. В комнате пахло духами Скарлетт Рейвенскорт. Внизу, в гостиной, капала вода из неплотно закрытого крана. Где-то на улице лаяла собака — тоскливо, безнадёжно. Он вышел из дома, не оглядываясь.

***

Прошла неделя. Неделя в старом каменном доме на скале, где время текло иначе — медленнее, тягучее, как мёд зимой. Неделя без электричества, без телефонов, без новостей, которые можно было бы проверить. Только слухи, которые приносили соседи — и те были всё страшнее с каждым днём. Кристиан Рейвенскорт узнал правду о дочери и хранил её, как хрупкую вазу — бережно, осторожно, никому не показывая. Он не рассказал жене. Не рассказал дочерям. Не рассказал даже брату Эдмунду, который приютил их в своём доме. Никому. Потому что знал: эта правда может убить. Не буквально — но то, что останется после неё, уже не будет жизнью. По ночам он лежал без сна, смотрел в потолок и думал. Мия была его любимицей. С самой первой минуты — ещё когда медсестра положила её в роддоме на грудь матери, маленькую, сморщенную, с пузырьком на губке — он понял, что эта девочка особенная. Не потому что умнее — хотя она была умнее, — не потому что красивее — хотя красота была в ней какой-то странной, неправильной, но от этого ещё более притягательной. Потому что она смотрела на мир так, как будто видела его впервые. Без страха. Без предрассудков. Просто — открыто. «Папа, а почему небо голубое?» — спросила она в три года. «Потому что так рассеивается солнечный свет», — ответил он, радуясь, что запомнил объяснение из «Энциклопедии юного эрудита». «Нет, — сказала она, качая головой. — Потому что голубой — красивый. Бог выбрал самый красивый цвет». Он тогда рассмеялся и подумал: эта девочка будет философом. Или поэтом. Или кем-то, кто меняет мир. Теперь мир менялся без неё. Или — из-за неё? Он не знал. Он не хотел знать. Каждую ночь он вспоминал её детство. Как она училась плавать в море, и он держал её за животик, боясь отпустить. Как она впервые пошла в школу и вернулась домой с синяком под глазом — потому что заступилась за мальчика, которого обижали старшеклассники. Как она читала книги под одеялом с фонариком, когда уже давно должна была спать. Как она впервые пришла домой пьяная, в семнадцать лет, и он сделал вид, что не заметил, потому что помнил себя в семнадцать. Он вспоминал всё. До мельчайших деталей. До боли в груди. И не мог поверить, что эта девочка — его девочка — прошла через ад, о котором он не мог даже подозревать. «Я умерла, папа», — сказала она ему в кабинете Эдмунда. И сказала это таким тоном, будто речь шла о банальной простуде, а не о смерти. «Я была мертва. А потом пришёл бес и предложил сделку». Кристиан хотел спросить: «Как ты себя чувствуешь?». Хотел сказать: «Ты в порядке?». Хотел обнять её и не отпускать никогда. Но он был следователем. И он задал другой вопрос: «Ты сожалеешь?» Мия подумала. Потом покачала головой. «Нет. Потому что если бы я умерла тогда — я бы не увидела вас сейчас». Кристиан сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Потом разжал. Он не заплакал при ней. Но той ночью, когда все уснули, он вышел на задний двор, сел на холодные камни, глядя на океан, и плакал. Тихо. Беззвучно. Как плачут мужчины, которые не умеют плакать. Он плакал о дочери, которой больше нет. О той Мие — прежней, не тронутой тьмой, не заключившей сделок с бесами. Он знал, что новая Мия — его дочь, такая же любимая, такая же родная. Но он оплакивал ту, другой, которую потерял. И это было нормально. И это было больно. Мия не стала называть имена. Она сказала «вампиры», «Рождённая луной», «Князь», «бес». Но она не сказала: «Виктор». Не сказала, кто он такой. Не сказала, какие отношения связывают её с этим странным, холодным, опасным существом, которое сражалось рядом с ней на стадионе и держало её на руках, когда она умирала. Кристиан заметил это умолчание. Но не стал спрашивать. Потому что в глазах дочери, когда она говорила о том, кого не называла, была такая боль, что он не решился прикасаться к ней лишний раз. Он надеялся, что когда-нибудь она сама расскажет. Если это «когда-нибудь» наступит. Прошла неделя. И всё это время Мия ждала. Она ждала голоса в голове. Ждала, когда чёрт вернётся, заговорит, потребует что-то сделать, куда-то пойти, кого-то проклясть. Она готовилась к этому моменту — перебирала в голове слова, которые скажет ему, когда он объявится. Но он молчал. Мия проверяла себя каждое утро: закрывала глаза, прислушивалась к внутреннему миру. Тишина. Только собственные мысли, только собственный страх, только собственное сердце, которое билось ровно и спокойно. Она не знала, почему он молчит. Не знала, ждать ли от этого подвоха или радоваться передышке. Она радовалась. Втайне, со стыдом, но радовалась. — Может быть, он уснул, — сказала она однажды Джейн, которая застала её за странным занятием — Мия сидела на кровати, закрыв глаза, и сосредоточенно дышала. — Кто уснул? — спросила Джейн. — Никто, — быстро ответила Мия. — Просто… мысли. Джейн не поверила, но не стала допрашивать. Она вообще была мастером не задавать лишних вопросов. Возможно, поэтому Мия любила её больше всех сестёр. А мир снаружи становился всё страшнее. В Европе началась охота на вампиров. Не такая, как в Америке — не открытая, не транслируемая по телевизору. Тайная. Грязная. Жестокая. Люди, которые раньше боялись выходить из домов, теперь собирались в отряды. Они вооружались кольями, серебряными пулями. Они выслеживали подозрительных — тех, кто не выходил на солнце, тех, кто слишком долго не старел, тех, кто жил в богатых особняках и не общался с соседями. Они не всегда находили вампиров. Но они всегда находили кого-то, на кого можно выплеснуть свою ярость. Кристиан Рейвенскорт был среди этих людей. Он не стал вампироохотником из идейных соображений — он не ненавидел вампиров, во всяком случае, не больше, чем других хищников. Он стал им, потому что это приносило деньги. Большие деньги. В мире, который рушился, деньги ещё имели значение. Не те, что лежали на счетах в банках — банки перестали работать, когда отключили электричество. Наличные. Доллары, евро, фунты. Всё, что можно было потратить на еду, на воду, на бензин, на оружие. И Кристиану платили. Хорошо платили. Он работал на частную организацию, которую создали бывшие военные. Они собирали информацию о вампирах, выявляли их логова, координировали охотников. Кристиан не участвовал в убийствах — он был аналитиком. Он смотрел на карты, на показания свидетелей, на старые документы и делал выводы: здесь, вероятно, прячется вампир. Здесь, вероятно, их логово. Здесь, вероятно, они охотятся. Его выводы были точны. Почти всегда. Он ненавидел эту работу. Но он делал её ради семьи. После того как они поселились у Эдмунда, Кристиан понял, что долго сидеть на шее брата не получится. Эдмунд был добрым человеком, но у него самого еды было впритык. А их — семеро. Восемь, если считать Энни, которой требовалось молоко, которого в деревенских магазинах почти не осталось. Нужны были деньги. И Кристиан нашёл способ их заработать. Он не рассказывал жене, чем занимается. Скарлетт думала, что он помогает местной полиции консультировать по старым делам. Кристиан не разубеждал её. Ему было стыдно. Но стыд не кормит детей. За первый же крупный аванс — от тех, кто заказал анализ передвижений предполагаемой вампирской семьи в соседнем графстве — он собрал достаточно, чтобы купить дом. Дом был не его мечты. Но он был свой. Скарлетт нашла его. Она вообще была удивительной женщиной — в мире, где всё рушилось, она умудрялась сохранять самообладание, порядок и способность принимать рациональные решения. — Есть дом в Девоне, — сказала она однажды вечером, когда они сидели у камина и пили чай из старого фарфорового сервиза Эдмунда. — В маленькой деревне. Дом старый, но крепкий. Земля вокруг — можно посадить огород. Рядом — лес, можно собирать дрова. И ручей — с чистой водой. Кристиан посмотрел на жену. — Сколько? — спросил он. Скарлетт назвала сумму. Она была разумной — по крайней мере, для мира, где разумность измерялась уже не долларами, а способностью выжить. — Я достану эти деньги, — сказал Кристиан. — Я знаю, — ответила Скарлетт, накрывая и сжимая руку мужа. Она не спросила, откуда. Может быть, потому что догадывалась. Может быть, потому что предпочитала не знать. Джейн первой увидела фотографию дома. Они сидели с Мией на подоконнике в гостиной Эдмунда, глядя на океан, когда старшая сестра вдруг сказала: — Знаешь, этот дом напоминает мне поместье семьи Беннет из «Гордости и предубеждения». — Ты читала «Гордость и предубеждение»? — удивилась Мия. — Конечно. Ты думаешь, я только нянчить детей умею? — Джейн улыбнулась своей мягкой, кроткой улыбкой. — Я читаю. Много. Особенно когда дети спят. — Я смутно помню уже этот роман. Как там называлось поместье? — Лонгборн. Небольшое, уютное, не слишком богатое. С садом, который немного запущен, но от этого ещё более очаровательный. С окнами, выходящими на холмы. С камином, у которого можно сидеть вечерами и читать вслух. Джейн говорила, и её глаза блестели — тем особенным блеском, который появляется у людей, когда они описывают место, где хотели бы жить. — Ты хочешь туда переехать, — сказала Мия. — Я хочу, чтобы мы были в безопасности, — ответила Джейн. — И если для этого нужно жить в доме, похожем на Лонгборн — я согласна. Дом находился в небольшой деревне на границе Девоншира. Местные жители до сих пор называли этот край Девонширом — старым, добрым английским именем, от которого веяло пасторалью и покоем. Деревня состояла из десятка каменных домов, маленькой церкви с остроконечным шпилем, паба с вывеской «The King's Head» и деревенского магазинчика, в котором продавалось всё — от спичек до вязаных носков. Здесь было тихо. Тихо так, как бывает только в английской деревне в пасмурный день, когда даже птицы молчат, потому что воздух слишком влажный и тяжёлый. Дороги были узкими, мощёными булыжником, который блестел от дождя. Вдоль них росли старые дубы — огромные, вековые, с раскидистыми кронами, под которыми в прошлых веках прятались разбойники. Атмосфера этого места была какой-то застывшей. Будто время здесь остановилось лет двести назад — и никто не заметил. Всё те же каменные стены, всё те же низкие потолки с дубовыми балками, всё те же маленькие окна с частыми переплётами, через которые с трудом проходил свет. Внутри дома пахло деревом и старыми книгами — предыдущие владельцы, видимо, любили читать. В гостиной стоял большой камин из чёрного мрамора, перед ним — потёртый ковёр. В углу — старый патефон, который Энжел тут же попыталась завести, но быстро поняла, что пластинок в доме нет. — Скукотища, — объявила она и ушла исследовать дом дальше. Ария, более спокойная, помогла матери разобрать вещи. Джейн занялась детской — маленькой комнаткой на втором этаже, где стояла старинная кроватка с балдахином. Энни уже спала в ней, свернувшись калачиком, как котёнок. Мия поднялась на чердак. Лестница скрипела под ногами. В воздухе пахло пылью, старой бумагой и чем-то сладковатым — может быть, остатками духов, которые кто-то распылял здесь много лет назад. Свет пробивался сквозь маленькое круглое окошко, падая на груду старых вещей. Здесь было всё, что накапливается в домах за десятилетия: сломанные стулья с гнутыми ножками, порванные картины в тяжёлых рамах, сундуки с одеждой, которая вышла из моды ещё до того, как родилась её бабушка. Паутина висела с потолка, как кружево, сотканное пауками-отшельниками. Мия копнулась в одном из сундуков. Там лежали старые фотографии — чёрно-белые, с выцветшими краями. Лица людей, которых уже давно нет на этом свете. Они смотрели в объектив серьёзно, без улыбок, как было принято в те времена. Казалось, они знали что-то, чего не знает она. Казалось, они хотели предупредить её о чём-то. Она отложила фотографии в сторону. Вытащила из сундука старое шерстяное одеяло — возможно, её можно будет использовать, если зима будет холодной. Потом — коробку с ёлочными игрушками. Потом — небольшую шкатулку из тёмного дерева, внутри которой оказались чьи-то серьги с бирюзой. И зеркало. Оно лежало на самом дне, прикрытое тряпкой. Среднее, размером с тетрадный лист, в толстой деревянной оправе, которая когда-то была позолоченной, но теперь золото облупилось, обнажив чёрное, потрескавшееся дерево. Стекло было грязным — покрыто толстым слоем пыли, в котором можно было писать пальцем. Мия взяла зеркало в руки. Она протёрла стекло рукавом. И замерла. Из отражения на неё смотрел чёрт. Не человек. Не галлюцинация. Не игра света. Он. Настоящий, живой — насколько может быть живым то, что не рождалось и не умрёт. Его лицо было в сантиметре от её лица — в отражении, но Мия чувствовала, что если протянет руку, то коснётся его. Глаза — неестественно расширенные, с бездонными чёрными зрачками — смотрели на неё с насмешкой. Улыбка — та самая, клыкастая, рваная — растягивала рот до ушей. — Привет, Рождённая, — сказал чёрт, и его быстрый, скрипучий голос разнёсся по чердаку, хотя звук шёл не извне, а изнутри — из головы, из самого центра сознания. — Соскучилась? Мия выронила зеркало. Оно упало на пол и, к счастью, не разбилось — только покатилось по деревянным доскам, звеня тонким, жалобным звуком. — Ты… — выдохнула она. — Я, — чёрт усмехнулся из отражения, которое теперь лежало на полу. — Зеркало, помнишь? Я же говорил. Первое зеркало, в котором ты меня увидишь, нужно забрать. Оно станет нашим порталом. Мия медленно опустилась на колени. Взяла зеркало дрожащими руками. Снова поднесла к лицу. Чёрт всё ещё был там. Всё ещё улыбался. Всё ещё смотрел на неё своими бесконечными, пугающими глазами. — Ты молчал неделю, — сказала Мия. — Я думала… — Что ты избавилась от меня? — чёрт хохотнул. — Нет, милая. Так просто не получится. Я просто отдыхал. Вхождение в твоё тело отняло много сил. А теперь — я свеж, как весенний цветочек. Он подмигнул. — И, кажется, нас ждёт работа. Мия посмотрела на зеркало. На свою руку, которая сжимала его так сильно, что побелели костяшки. На чердак, полный старых вещей и пыльных теней. Она должна была разбить его. Выбросить. Забыть, что когда-либо видела. Но она не сделала этого. Потому что чёрт был прав: без него она была просто девушкой, которая не могла использовать свою силу. Рождённой луной без луны. Она обмотала зеркало какой-то чёрной тканью, валявшейся под ногами, и спустилась вниз.

***

Амстердам встретил их дождём. Мелким, противным, хлёстким — тем самым дождём, который будто не падает с неба, а висит в воздухе густой взвесью, забивая лёгкие и заставляя кожу покрываться мурашками. Виктор стоял у окна в старом здании на окраине города, смотрел на каналы и чувствовал, как тоска сжимает сердце. Они укрылись здесь три дня назад. Ноэль и Дастин нашли это место — бывший склад, переоборудованный под жильё. Дом был большим, тёмным, с узкими окнами и толстыми стенами, которые хранили прохладу даже в самый жаркий день. Идеальное убежище для вампиров, которые не хотели, чтобы их нашли. София сидела в кресле у камина, читая старую книгу. Артур стоял у двери, прислонившись к косяку, и ковырял ножом деревянную панель — нервная привычка, которая появилась у него только в последние дни. Ксандр отдыхал в соседней комнате — после недели постоянных перелётов и сражений ему нужно было восстанавливать силы. В гостиную вошёл Ноэль. Старый вампир выглядел уставшим — под глазами залегли тени, движения стали более медленными. Но голос его был ровным, спокойным, как всегда. — Я поговорил с Авелем Равелем, — сказал он, обращаясь к Виктору. — Князь Нидерландов справляется. В Амстердаме — тишина. — Тишина? — переспросил Виктор, не оборачиваясь. — Вампиры не выходят на улицы. Не охотятся. Не нарушают закон. — Ноэль подошёл к окну, встал рядом с сыном. — Авель хороший администратор. Он предвидел такой сценарий и заранее подготовил убежища для своих подданных. Те, кому нужно было спрятаться — спрятались. Те, кто хотел бунтовать — были нейтрализованы. — Нейтрализованы? — Виктор усмехнулся. — Убиты, ты хочешь сказать. — Называй как хочешь. Но это спасло жизни — и вампирам, и людям. Виктор промолчал. Из коридора донёсся шум шагов. В дверях появился Дастин — молодой, с лёгкой небрежностью в каждом движении, с той самой сдержанной улыбкой, которая делала его одновременно приветливым и нечитаемым. Он оглядел комнату, заметил напряжённые лица, и улыбка медленно сползла с его губ. — Я слышал новости, — сказал он, обращаясь к Виктору. — Про Мию. — Да. Дастин помолчал. Потом вздохнул — тяжело, с сожалением, но без той острой боли, которая терзала брата. — Жаль, — сказал он. — Она была… неплохой. Для человека. — Дастин, — предостерегающе начал Ноэль. — Я ничего плохого не сказал, отец. Просто — она была не нашей. И это всегда было проблемой. Виктор резко обернулся. — Она была моей, — сказал он тихо, и в его голосе зазвенел лёд. — И не тебе судить. Дастин поднял руки в жесте примирения. — Я и не сужу. Я говорю, что её смерть — трагедия. Но, может быть, это к лучшему. — Дастин! — Теперь уже Ноэль повысил голос. — Что? — Дастин не отступал. — Ты сам говорил, отец. Виктор слишком привязался к ней. Он рисковал собой, своей безопасностью, нашим убежищем — ради человека. Который теперь мёртв. Виктор сделал шаг к брату. Его лицо было спокойным — слишком спокойным для вампира, который только что слышал, как кто-то называет смерть любимой «к лучшему». — Выйди, — сказал он. — Виктор… — Выйди, Дастин. Пожалуйста. Не гневи меня. Дастин хотел возразить, но встретился с глазами брата и передумал. Он вышел в коридор, тихо прикрыв за собой дверь. В комнате повисла тишина. София опустила книгу. Артур перестал ковырять панель. Ксандр за стеной почувствовал напряжение. Ноэль положил руку на плечо сына. — Он не хотел тебя обидеть. — Он хотел. — Виктор отвернулся к окну. — Но это не важно. Он прав. — В чём? — В том, что я был слаб. Что я рисковал. Что я поставил её выше всего остального. — Виктор помолчал. — И теперь за это приходится платить. Ноэль молчал долго. Потом жестом пригласил Виктора следовать за ним. Они прошли в маленькую комнату в конце коридора — кабинет, который Ноэль использовал для разговоров, не предназначенных для чужих ушей. Здесь было тесно: стол, два стула, на стенах — старые карты Амстердама, закатанные в трубки. На столе — масляная лампа, которая отбрасывала причудливые тени на потолок. — Садись, — сказал Ноэль. Виктор сел. Ноэль тоже опустился на стул, напротив сына. Его лицо было серьёзным, но в глазах светилась та мягкая, отеческая грусть, которую невозможно подделать. — Ты знаешь, я не одобрял ваши отношения, — начал он. — Не потому, что я плохо относился к Мие. Она была хорошей девушкой. Смелой. Искренней. Но ты — мой сын. И я не хотел, чтобы ты снова прошёл через то, что было с Аллегрой. Виктор молчал. — Я надеялся, что она уйдёт сама, — продолжал Ноэль. — Что поймёт, что мир вампиров слишком опасен для человека, и оставит тебя. Но она не ушла. И ты не отпустил. И я… я наблюдал. И боялся. Каждый день. — Отец… — Дай мне закончить, — Ноэль поднял руку. — Я хочу сказать тебе то, что должен был сказать ещё тогда, когда вы только встретились. Прости. Я был неправ. Твоя любовь к ней — это не слабость. Это не ошибка. Это единственное, что делало тебя живым последние месяцы. Виктор поднял голову. В его глазах блеснуло что-то — боль? Надежда? Он сам не знал. — Ты видел, как я смотрел на неё? — спросил он тихо. — Видел. — Я думал, что если буду её защищать, то смогу… не знаю. Искупить… Аллегру. Думал, что если смогу спасти Мию, то прошлое отпустит. — Искупления не существует, Виктор, — мягко сказал Ноэль. — Мы живём с тем, что сделали. И с тем, чего не смогли сделать. Это наше бремя. И мы должны нести его до конца. — А если я не хочу нести? — Ты будешь. Потому что ты сильнее, чем думаешь. Ноэль помолчал, собираясь с мыслями. — Я хочу сказать тебе ещё кое-что. Возможно, ты не захочешь это слышать. Но я скажу. — Говори. — Ты спрашивал себя, почему Мия? Почему именно она? Из всех людей, из всех вампиров, из всех возможных — почему она? Виктор не ответил. — Потому что она не боялась тебя, — сказал Ноэль. — Потому что видела в тебе не монстра, не чудовище, не холодного аристократа, который прожил больше века и устал от жизни. Она видела человека. Того мальчика из Бельгии, которого ты похоронил глубоко внутри. Виктор сжал кулаки. — Она вернула тебя к жизни, Виктор. И теперь, когда её нет, ты должен сам решить — вернуться обратно в тень или остаться тем, кем она тебя сделала. — Она сделала меня слабым. — Нет. Она сделала тебя живым. А жить всегда больно. Они сидели в тишине, при свете масляной лампы. На улице шумел дождь — всё тот же, мелкий, противный, амстердамский дождь, который не прекращался уже несколько дней. — Я не знаю, как дальше жить, как дышать, — сказал наконец Виктор. И это признание было страшнее любой битвы. — Живи, — просто ответил Ноэль. — Дыши. День за днём. Час за часом. Минута за минутой. Не думай о вечности. Она слишком велика для человека, который только что потерял всё. Виктор закрыл глаза. Перед ним стояло лицо Мии — напуганное, взволнованное. «Потанцуй со мной», — сказала он тогда, у камина. И он танцевал. В тишине. Зная, что это, возможно, последний их танец. Вот только знал, что последний танец для него. Он не знал, что это действительно будет последним для неё. — Я должен найти её семью, — сказал Виктор, открывая глаза. — Это единственное, что я могу для неё сделать. Ноэль кивнул. — Найдёшь. А пока — будь здесь. Мы нужны друг другу. Война только начинается. За окном лил дождь. Где-то далеко, за океаном, горела Америка. Где-то в Англии, в маленьком доме, похожем на Лонгборн из романа Джейн Остен, девушка с зеркалом училась жить заново. Мир рушился. Но в этом разрушении было что-то новое. Что-то, что раньше скрывалось за фасадом цивилизации, за блеском экранов, за шумом городов. Правда. Она была страшной. Но она была. И с ней нужно было жить.

***

Кровавая луна уже не светила над горизонтом. Но её время ещё наступит. Оно наступало всегда, когда мир забывал, что тьма — это не отсутствие света, а его оборотная сторона. И в этой тьме рождались новые герои. И новые монстры. И новая, никому не известная история, которую никто не расскажет до конца.