Отдавшая душу

Он стоял у окна и смотрел на рассвет. Серый, бледный, английский рассвет полз по небу, как нехотя, разгоняя тьму медленными, ленивыми мазками. Где-то за холмами вставало солнце — он не видел его, но чувствовал, как светлеет небо, как звёзды одна за другой гаснут, уступая место новому дню. Виктор не спал всю ночь. Он смотрел на Мию. Она лежала на кровати, укрытая пледом по самый подбородок. Волосы разметались по подушке — тёмные, спутанные, живые. Губы чуть приоткрыты, дыхание ровное, спокойное. Она спала — впервые за долгое время, наверное, без кошмаров. Без криков. Без того, чтобы вскакивать в холодном поту и хвататься за сердце. Виктор смотрел на неё и чувствовал, как внутри него что-то меняется. Последние недели он был тенью. Он делал то, что должен был делать — собирал союзников, разрабатывал планы, готовился к войне. Но внутри него было пусто. Та пустота, которая появляется, когда теряешь смысл. Когда делаешь вдох и не чувствуешь воздуха. Он умер вместе с Мией на том стадионе. А теперь — воскрес. Он чувствовал это каждой клеткой своего старого, уставшего, вампирского тела. Ярость возвращалась. Не та холодная, расчётливая злость, которую он привык носить в себе как оружие. Другая — горячая, дикая, первобытная. Та, которая заставляла его убивать князя Нидерландов много лет назад. Та, которая превращала его из стратега в зверя. Вуд посмел тронуть её. Вуд посмел убить Мию. И теперь она — его Мия, его девочка, его свет — была вынуждена продать себя бесу. Заключить сделку с существом из преисподней. Ходить по ночам на кладбище. Рисовать пентаграммы собственной кровью. Учиться колдовать, потому что её собственная сущность, Рождённая луной, больше не подчинялась ей. Из-за него. Из-за Вуда. Виктор сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Он не чувствовал боли — он хотел боли. Хотел, чтобы что-то отвлекло его от той бури, которая бушевала внутри. Он смотрел на Мию — на её безмятежное лицо, на её тонкие руки, на следы от иглы на подушечках пальцев — и не мог осознать. Его нежная девочка. Та, которая смеялась над его шутками, которая пила его чай посреди ночи, которая называла его «Вик» и обижалась, когда он не понимал её иронии. Та, которая танцевала с ним в тишине у камина, потому что это было единственное, что могло успокоить её перед боем. Его нежная девочка работала с бесом. Виктор не видел в ней изменений. Она всё так же улыбалась ему, всё так же смотрела с любовью, всё так же прижималась к нему, когда было страшно. Но он знал — они есть. Они прячутся где-то глубоко, в тех уголках её души, которые она пока не показывает никому. Даже ему. Он боялся за неё. Не из-за беса — бес был частью сделки, и с этим он смирился. Не из-за колдовства — он видел, что она становится сильнее, и это было важно в мире, который рушился. Он боялся, что однажды она изменится настолько, что он перестанет узнавать её. Что та Мия, которую он полюбил, исчезнет окончательно, растворится в ночных ритуалах и кладбищенской пыли. Он подошёл к кровати, осторожно, чтобы не разбудить, поправил сползший плед. Коснулся её волос — мягких, шёлковых, пахнущих дымом и чем-то сладким. — Я убью его, — прошептал он. — Клянусь. За то, что он сделал с тобой. За то, что он посмел. Мия не слышала. Она спала.

***

Туман был густым, как кисель. Мия стояла посреди белого, вязкого марева и не понимала, где находится. Ноги не чувствовали опоры — казалось, она парит в пустоте, но при этом не падает. Воздух был тяжёлым, влажным, он забивал лёгкие, мешал дышать, оседал на коже липкими каплями. Она оглянулась. Ничего. Только белая, безликая, бесконечная пелена. Ни земли, ни неба, ни горизонта. Только туман. В душе заскребло беспокойство. Не страх — нет, не тот острый, животный ужас, который она чувствовала на стадионе. Другое. Липкое. Тягучее. Тревога, которая заползает под кожу, как насекомое, и сворачивается там клубком, греясь на чужом тепле. Живот свело — резко, болезненно. Мия прижала руку к животу, согнулась пополам. Тошнота подступила к горлу, но не перешла в рвоту — застыла где-то в груди комом, невыносимым, давящим. — Есть кто? — позвала она. Тишина. Густая, ватная, мёртвая. Туман дрогнул. Сначала Мия подумала, что ей показалось. Но нет — марево шевельнулось, как живое, и быстро, резко, начало отступать. Не рассеиваться — утягиваться. Втягиваться куда-то в одну точку, как вода в сливное отверстие. Она проследила за движением. Повернула голову. Вспыхнул огонь в сантиметрах от неё — яркий, жёлто-красный, с языками, которые лизали воздух, как голодные псы. Мия отшатнулась, но огонь не приближался — он просто горел, ровно и спокойно, освещая клочок тумана. Она перевела взгляд в другую сторону. Ещё одно пламя. Сзади — третье. Слева — четвёртое. Оно взяло её в кольцо. Мия закрутилась на месте, пытаясь найти просвет, лазейку, путь к отступлению. Но огонь смыкался. Языки пламени тянулись к ней, как щупальца, как руки, как пальцы, которые хотели схватить, удержать, сжечь. Жар ударил в лицо. Сухой, обжигающий, невыносимый. Мия не кричала. Она бежала, но не могла сдвинуться с места — ноги приросли к невидимой земле, будто корни проросли сквозь подошвы, удерживая её на этом проклятом месте. Огонь подбирался всё ближе. Она чувствовала, как пламя лижет её волосы, как трещит кожа на руках, как воздух превращается в раскалённый пепел.

***

Мия проснулась медленно, тяжело. Она приподнялась на кровати, опираясь на руки, и замерла. Веки были тяжёлыми, глаза ничего не видели — она всё ещё была там, в тумане, в огне, в этом липком, беспощадном ужасе. Дыхание было болезненным. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать, мешая думать, мешая вернуться в реальность. Она смотрела перед собой пустым, остановившимся взглядом. Не на стену, не на окно, не на камин, который давно догорел. В пустоту. В ту самую, из которой только что вырвалась. Виктор подошёл к ней. Он чувствовал — что-то не так. Её дыхание было слишком странным, её лицо — слишком бледным, её глаза — слишком пустыми. — Мия, — позвал он. — Ты слышишь меня? Она не ответила. Он коснулся её плеча — осторожно, боясь напугать. Она не вздрогнула. Не обернулась. Просто сидела и смотрела в никуда, как кукла, у которой выдернули нитки. — Мия, — повторил он громче. Внутри неё, в той части сознания, которая принадлежала не ей, зашевелился Том. «Опасна-опасно-опасно-опасно», — шептал он. Быстро, как заклинание. Почти панически. «Опасно-опасно-опасно-опасно». Мия услышала. Сквозь туман, сквозь огонь, сквозь пустоту в глазах — услышала его шёпот. — Опасно-опасно говорит, — сказала она вслух. Тихо, безжизненно, эхом повторяя его слова. Виктор нахмурился. — Что? Кто говорит, Мия? — Ван Арт нервничал. — Опасно-опасно говорит, — Мия повторила снова. Потом моргнула. Потом — ещё раз. Взгляд её сфокусировался, стал осмысленным, живым. Она посмотрела на Виктора. В его глазах было беспокойство. Не паника — он не умел паниковать, его слишком долго учили держать лицо. Но беспокойство — да. Глубокое, тревожное, почти отцовское. — Мия, что случилось? — спросил он. Она не ответила. Вместо этого она потянулась к нему, взяла его лицо в ладони — холодными, дрожащими пальцами — и прошептала: — Не уезжай. Пожалуйста, не уезжай. Виктор замер. — Мия… — Не уезжай, — повторила она. — Не сейчас. Не завтра. Никогда. Я прошу тебя. Я умоляю. Он смотрел на неё. На её глаза — красные, опухшие, полные отчаяния. На её губы, которые дрожали. На её пальцы, которые сжимали его лицо так, будто он мог исчезнуть, если она ослабит хватку. Он глубоко вздохнул. Ему не нравилось её состояние. Не нравилось, как она проснулась. Не нравилось, что она повторяла из раза в раз слова вслух. Не нравилось, что она выглядела так, будто только что видела смерть — свою или чью-то чужую. Он не знал, что ей приснилось. Не знал, почему она так боится. Но знал одно: он не мог дать ей обещание, которое не сможет сдержать. — Мия, — сказал он, погладив её по волосам. Медленно, успокаивающе, как гладят испуганного зверька. — Послушай меня. Она замерла, не дыша. Он поцеловал её в лоб — долго, нежно, чувствуя, как её кожа горит под его холодными губами. Потом отстранился и посмотрел ей в глаза. — Я не успокоюсь, пока не убью Вуда, — сказал он. Твёрдо, жёстко, не терпя возражений. — Пока не убью того, кто посмел тронуть тебя. Того, кто вынудил тебя заключить эту сделку. Того, кто чуть не отнял тебя у меня навсегда. Она хотела возразить — он видел, как её губы шевельнулись, как в глазах вспыхнул протест. — Нет, — остановил он. — Не спорь. Любой, кто посмеет тронуть тебя — будет мёртв. Это не обсуждается. Я не хочу больше возвращаться к этому. Он говорил строго, почти холодно. Тем голосом, который он использовал, когда отдавал приказы. Тоном, который не терпел возражений. Виктору всегда не нравилось, когда его не слушались. Особенно Мия. Потому что она была единственной, кто мог заставить его изменить решение. Единственной, перед кем его стальная воля давала трещину. И сейчас, глядя на неё — испуганную, растерянную, но всё ещё готовую спорить — он знал, что, если она скажет ещё одно слово, он может сдаться. Может пообещать остаться. Может отказаться от мести, от войны, от всего, ради чего жил последние недели. Он не мог этого допустить. Мия поникла. Не обиделась — нет, она не умела обижаться на Виктора. Что-то другое. Похожее на обиду, но не совсем. Что-то более глубокое, более личное. Разочарование? Боль? Страх, который не нашёл выхода и теперь свернулся внутри, ожидая, когда же наконец прорвётся наружу? Она опустила взгляд. Посмотрела на свои руки — на те самые, которыми только что держала его лицо. Пальцы всё ещё дрожали. Виктор увидел. Увидел, как опустились её плечи. Как она отвернулась — не физически, а взглядом, взглядом, который спрятался куда-то внутрь, не желая показывать ему то, что там происходит. Он почувствовал, как что-то кольнуло в груди. Не боль — вампиры не чувствуют боли от чужих страданий. Что-то другое. Совесть? Вина? Понимание того, что он сказал слишком жёстко, слишком резко, слишком… по-командирски. — Я не хотел обидеть тебя, — прошептал он. Мия подняла голову. — Я не обиделась, — ответила она. Голос был тихим, но твёрдым. — Выглядит иначе. — Я правда не обиделась, Вик. Просто… — она запнулась, подбирая слова. — Просто ты так сказал… будто меня нет. Будто ты принимаешь решения, а я должна просто соглашаться. — Это не так. — Знаю. — Она улыбнулась — грустно, устало. — Поэтому я и не обижаюсь. Она обняла его. Прижалась всем телом — от груди до колен, вжимаясь в него, как будто хотела стать частью его, раствориться в нём, спрятаться от всего мира. Положила голову на плечо, закрыла глаза. — Я просто боюсь, — прошептала она. — Боюсь потерять тебя. Боюсь, что с тобой что-то случится. Боюсь, что ты уедешь и не вернёшься. Боюсь, что… — Тише, — он обнял её в ответ. — Тише, милая. — Я не могу снова потерять тебя, Вик. Я не переживу. Он не ответил. Просто гладил её по спине, по волосам, по плечам, чувствуя, как её тело постепенно расслабляется, как дыхание становится ровнее, как уходит напряжение, которое сковало её с момента пробуждения. Он поцеловал её. Тихо, успокаивающе, обещая ей всё, что мог обещать. И даже то, что не мог. Некоторое время они сидели молча. Мия прижималась к нему, чувствуя его холод, его дыхание, его руки, которые всё ещё гладили её по спине. Казалось, тишина могла длиться вечность — и она была бы не против. Но Виктор нарушил её. — Что тебе приснилось? — спросил он. — Ты говорила что-то про опасность, когда проснулась. Мия вздохнула. Она не хотела вспоминать. Сон был слишком ярким, слишком реальным, слишком… пророческим? Она не знала. Но чувствовала, что это важно. Что Том не просто так твердил своё «опасно-опасно». — Туман, — начала она. — Мне приснился туман. Густой, белый, вязкий. Я стояла в нём, и не было ни земли, ни неба, ничего. Только туман. Виктор слушал, не перебивая. — Было очень тревожно, — продолжала Мия. — Не страшно — по-другому. Липко. Как будто что-то ползло под кожу и сворачивалось там. Живот болел. Дышать было тяжело. Я позвала — никто не ответил. — А потом? — Туман утянуло и появился огонь. Со всех сторон. Я в кольце огня стояла, и некуда было бежать, потому что ноги не двигались. Она замолчала, чувствуя, как снова подступает паника. Виктор сжал её руку, напоминая, что она не одна. — Том сказал «опасно-опасно», — добавила Мия. — Шёпотом. Пока я спала. Он повторял это снова и снова, как заклинание. Виктор нахмурился. — Он часто так делает? — Нет. Впервые. Они замолчали. Мысль о том, что бес, живущий в голове Мии, почувствовал опасность — не просто опасность, а что-то, что заставило его повторять одно слово снова и снова — пугала. Больше, чем сон. Больше, чем огонь. Больше, чем туман. — Нет предположений, что это может быть? — спросил Виктор. — Не знаю. — Мия покачала головой. — Он не говорит. Просто повторяет. Может быть, это был просто… просто сон? Может быть, ничего страшного? — Ты сама в это не веришь, — заметил Виктор. Мия опустила глаза. Она не верила. Потому что научилась доверять Тому. Потому что бес, при всей его хамоватости и наплевательском отношении к людям, никогда не предупреждал её просто так. — Нам нужно быть осторожнее, — сказал Виктор. — Я не знаю, что это значит. Но мы узнаем. Она кивнула, не поднимая головы. Он обнял её крепче, прижал к себе, чувствуя, как её сердце бьётся где-то рядом с его сердцем — живое, тёплое, настоящее. Опасность приближалась. Они оба это чувствовали. Спустя время Мия лежала на кровати, положив голову Виктору на плечо, и смотрела на потолок. Старые дубовые балки, потрескавшаяся штукатурка, едва заметная паутина в углу — всё это было таким обычным, таким мирным, таким далёким от того хаоса, который творился за пределами этой маленькой комнаты. Но тишина не могла длиться вечно. — Вик, — сказала она, — ты знаешь, что здесь, в Девоншире, охота на вампиров очень мощная? Виктор, который всё это время гладил её по волосам, слегка замер. Пальцы застыли на секунду, потом продолжили движение — но уже не такое лёгкое, более напряжённое. — Знаю, — ответил он. — Европа менее терпима к нашему существованию, чем Америка. Со стороны людей это разумно, вампиры Старого Света старше и сильнее. Здесь старые традиции, старые страхи. Люди помнят легенды, которые в Новом Свете давно забыли. — Не просто помнят, — Мия приподнялась, опираясь на локоть, и посмотрела ему в глаза. — Они действуют. Местные жители помогают охотникам. Следят за подозрительными. Вычисляют. — И как вычисляют? — спросил Виктор. В его голосе не было страха — только холодное, профессиональное любопытство. Ему нужно было знать, с чем он имеет дело, если собирался передвигаться по этой земле. — По глазам, — сказала Мия. — У некоторых вампиров красные глаза. Особенно в темноте. Поэтому они смотрят на прохожих, заглядывают в лица, проверяют. Виктор усмехнулся — невесело, с горькой ноткой. — Глупость. Красные глаза — у тех, кто пьёт исключительно человеческую кровь. У многих из нас глаза обычные. Особенно если мы соблюдаем особую диету. — Как ты? — Как я, — подтвердил он. Мия знала, что Виктор не пьёт человеческую кровь — вся его семья, Ноэль, Дастин, придерживались того же правила. Но слышать это от него, здесь, сейчас, в мире, где каждый прохожий мог оказаться охотником было важно. — Тебе пока ничего не угрожает, — сказала она. — Но Артуру… Артуру нужно быть осторожнее. Я не знаю, пьёт ли он человеческую кровь, но если да… — Он пьёт, — перебил Виктор. — Не часто. Но за долгую жизнь он не раз нарушал правила. Его глаза могут выдать его. — Тогда скажи ему. Пожалуйста. Виктор кивнул. Он уже думал об этом. Артур был умным, опытным вампиром, он знал, как заметать следы. Но сейчас, в Англии, где каждый куст мог скрывать безбашенного охотника, даже опыт мог не спасти. — В Европе охота сильна, — сказал он задумчиво. — Но мы быстро адаптируемся. Мы меняем тактику. Мы прячемся лучше. Мы учимся не светиться в темноте. — То есть сейчас вычислить вампира сложнее, чем пару недель назад? — Намного сложнее. — Он посмотрел на неё. — Но не невозможно. Поэтому, Мия… будь осторожна. Твоя семья помогает охотникам. Твой отец — один из них. Если они узнают, кто я… — Они не узнают, — твёрдо сказала Мия. — Я не позволю. — Ты не сможешь контролировать всё. — Смогу. — Она сжала его руку. — Я не дам им причинить тебе вред. Никогда. Мия замолчала. Потом, словно вспомнив что-то важное, села на кровати, поджав ноги под себя. — Вик, — сказала она. — Есть ещё кое-что. Том говорил мне… о последствиях ритуала, который провёл Итан Вуд. Виктор тоже сел, повернулся к ней лицом. Его глаза стали серьёзными, почти тёмными. — Каких последствиях? — Когда он вобрал в себя силу кровавой луны, — Мия говорила медленно, тщательно подбирая слова, — он впустил в этот мир частицу преисподней. И это… это не проходит бесследно. Она посмотрела на свои руки. На те самые пальцы, которые она колола иглой каждую ночь. На ранки, которые не заживали. — Мёртвые начнут восставать из могил, — сказала она. — Не сразу. Но скоро. Том сказал, что это будут не зомби — не те медленные куски мяса, которые хотят сожрать мозги. Другие. Они будут хотеть убивать. Любым способом. И их будет много. Виктор молчал. Его лицо ничего не выражало — та самая маска холодного спокойствия, которую он надевал, когда внутри бушевала буря. Но Мия научилась читать его. Она видела, как напряглись его скулы, как побелели костяшки пальцев, сжимающих край пледа. — Ты уверена? Том не мог тебя обмануть? Запугать, чтобы ты точно согласилась, понимая, что твоей семье грозит большая опасность? — спросил он наконец. — Я не знаю. Но он также предсказал потерю цивилизации. Это уже произошло. Мы переместились, как в машине времени, на век другой назад. — Я, наверное, не перестану восхищаться тобой никогда. Несмотря на то, что ты знала, какой кошмар поглотит этот мир, ты мало того, что связала себя с демоном… Ты ещё и вернулась в ад, поглощающий этот мир. — А у меня был выбор? — Мия горько усмехнулась. — Умереть по-настоящему или попытаться выжить, зная, что мир изменится? Я выбрала жизнь. Даже такую. Виктор закрыл глаза. — Боишься? — спросил он. — За себя? Нет. — Мия покачала головой. — За семью? Да. За тебя? Очень. — За меня не бойся. — Не могу. — Она взяла его лицо в ладони, заставила посмотреть на себя. — Ты идёшь воевать с Вудом. Ты собираешься вернуться в Америку, в самое пекло. А я останусь здесь, в Англии, и буду ждать. И ничего не смогу сделать. — Ты можешь остаться в живых, — сказал он. — Это уже много. — Я без своих способностей, Вик. — Она опустила руки. — Я обычный человек. Даже хуже — человек, в котором живёт бес. Если на меня нападут… я не смогу защитить себя. Не так, как раньше. — Поэтому рядом с тобой будут Ноэль и Дастин. — Что? — Мия отшатнулась. — Нет. Нет, Виктор. Только не это. Виктор говорил спокойно, но в его голосе чувствовалась сталь. Та самая, которая появлялась, когда он принимал решение и не собирался его менять. — Пока я буду в Америке, — сказал он, — Ноэль и Дастин останутся с тобой. Они будут защищать тебя. Следить, чтобы с тобой ничего не случилось. — Нет, — отрезала Мия. — Мия… — Я сказала нет, Виктор! — Она вскочила с кровати, отошла к окну. За стеклом серело утро, но солнце так и не показалось — небо было затянуто плотными облаками. — Ты не понимаешь. Здесь опасно для вампиров. Если их поймают… — Их не поймают. — Откуда ты знаешь?! Ты не можешь этого знать! Она обернулась. Её глаза горели — не гневом, отчаянием. Она смотрела на него и не узнавала. Где тот холодный, рассудительный Виктор, который всегда взвешивал риски? Где тот, кто никогда не рисковал своими близкими? — И потом, — добавила она тише, — твоя семья не очень хорошо ко мне относится. Дастин меня терпеть не может. Он считает, что я пользуюсь тобой. Что я приношу одни проблемы. — Дастин изменит своё мнение, — твёрдо сказал Виктор. — Не изменит. И Ноэль… он, безусловно, добрее. Но он тоже не в восторге от меня. Он думает, что я приношу тебе боль. Как Аллегра. Виктор вздрогнул. Это имя — Аллегра — редко произносилось вслух. Оно было его личной болью, его шрамом, который никогда не заживёт. Мия знала это. И всё равно сказала. Потому что нужно было достучаться. — А ещё, — продолжила она, уже почти шёпотом, — мой отец охотник на вампиров. Ты представляешь, что будет, если он узнает, что рядом живут два вампира? Он убьёт их. Или они убьют его. И в любом случае… — Никто никого не убьёт, — перебил Виктор. Он подошёл к ней, встал за спиной, положил руки на плечи. — Ноэль и Дастин будут рядом. В тени. Ты даже не будешь знать, где они. Но если придёт беда — они придут на помощь. — А если придёт беда не ко мне, а к ним? — Они защитят себя. Они сильные. Ноэль старый, опытный. Дастин амбициозен, но осторожен, — Он развернул её к себе, заглянул в глаза. — Я не сомневаюсь в них, Мия. Ни секунды. Она хотела возразить, но он прижал палец к её губам. — Я не могу оставить тебя одну, — сказал он. — Не сейчас. Не после того, что случилось. Не после того, что будет. Мне нужно знать, что ты в безопасности. Даже если я буду за океаном. Даже если не смогу быть рядом. Его голос дрогнул — первый раз за этот разговор. — Я уже потерял тебя один раз, — прошептал он. — Я не переживу второго раза. Мия смотрела на него. На его глаза — тёмные, глубокие, полные такой боли, что у неё сжималось сердце. На его лицо — бледное, усталое, но решительное. На его руки, которые дрожали — он, вампир, проживший больше века, дрожал от страха потерять её снова. — Я не хочу, чтобы они были рядом, — сказала она. — Но если ты так хочешь… если тебе так будет спокойнее… — Мне будет спокойнее, — перебил он. — Тогда… хорошо. — Она выдохнула, сдаваясь. — Пусть будут. Но если Дастин скажет хоть одно резкое слово в мой адрес… — Он не скажет. Я поговорю с ним. — Ты всегда говоришь. А он всё равно… — Мия, красавица моя, — Он взял её лицо в ладони. — Доверься мне. Уверяю, Дастин не посмеет. И он лично передаст тебе твоего любимца в руки. — Томик? Ты его забрал? — глаза у девушки загорелись, из-за чего Виктор не смог сдержать лёгкой улыбки. — Тёзка твоего, так скажем, нового товарища в безопасности в Амстердаме. Она закрыла глаза. Прижалась щекой к его ладони, чувствуя знакомый холод, который теперь казался не холодом, а теплом. Его теплом. — Я доверяю тебе, — прошептала она. — Всегда. Они расстались ближе к полудню. Погода была пасмурной — плотные серые облака затянули небо, не пропуская солнце. Для Виктора это было удачей — он мог передвигаться свободно, не прячась в тени. Ему нужно было найти Артура. Для Мии — ещё одним напоминанием о том, что мир изменился. Раньше она любила солнце. Теперь она радовалась, когда его не было, потому что так её любимый был в безопасности. — Встретимся ночью, — сказал Виктор, поправляя воротник рубашки. — Недалеко от кладбища. Однако мне категорически не нравится, что ты ходишь туда одна, ещё и в тёмное время суток. Особенно с учётом того, что ты мне не так давно поведала. Ты уверена, что тебе ничего не угрожает? — Да, — кивнула Мия. — Том меня не бросит. И каждую ночь туда хожу. Как обычно. — Как обычно, — повторил он. — Как будто ходить на кладбище ночью — это нормально. — Для меня теперь — норма. Виктор усмехнулся — невесело, но тепло. Он наклонился, поцеловал её в лоб — нежно, почти невесомо, как целуют то, что дороже жизни. — Будь осторожна, — сказал он. — Ты тоже. Он ушёл первым, растворившись в сером свете английского дня. Мия стояла на крыльце гостиницы, смотрела ему вслед, пока его силуэт не скрылся за поворотом. А потом улыбнулась. Сначала робко, неуверенно. Потом шире. Потом — во весь рот. Она шла по дороге домой и не чувствовала земли под ногами. Она парила. Она летела. Она была окрылена — не магией, не силой, не бесом в голове. Любовью. Простой, человеческой, невыносимо счастливой любовью. Он здесь. Он жив. Он держал её в объятиях. Он целовал её. Он обещал вернуться. Он верил в неё — несмотря на беса, несмотря на сделку, несмотря на то, что она стала другой. И это было важнее всего. Мия кружилась. Прямо на дороге, под серым английским небом, в старом худи, с сумкой через плечо, где лежало зеркало и свечи. Она кружилась, как ребёнок, как девчонка, как влюблённая мечтательница, которой было всё равно, кто на неё смотрит. Соседка, вышедшая из дома за водой, удивлённо уставилась на неё. Мия поймала её взгляд, засмеялась и помахала рукой. — Доброе утро! — крикнула она. — Доброе… — растерянно ответила женщина. Мия пошла дальше, не скрывая улыбки. В её груди пело что-то тёплое, светлое, живое. То, что не могли убить ни смерть, ни сделка с бесом, ни ночные ритуалы на кладбище. Любовь. Она вспоминала каждое его слово. Каждый взгляд. Каждое прикосновение. Как он смотрел на неё, когда она рассказывала о бесе. Как он сжал её руки, когда она боялась, что он отвернётся. Как он сказал: «Я принимаю тебя целиком». Никто никогда не говорил ей таких слов. Никто не принимал её такой — со всеми трещинами, с тенями, с монстрами внутри. А он принял. И за это она готова была отдать ему всё. Каждый свой день. Каждый свой вздох. Каждую свою мысль. Она остановилась на мосту через небольшой ручей, посмотрела в воду. В отражении — девушка с растрёпанными волосами, в мятой одежде, с сияющими глазами. «Ты влюблена», — сказала она себе. «Безнадёжно», — ответило сердце. Она пошла дальше. Деревня просыпалась — кто-то нёс воду из колодца, кто-то вёз на телеге сено, кто-то просто сидел на крыльце и курил трубку. Все они кивали ей, желали доброго утра, и Мия отвечала им улыбкой. Они не знали, кем она была раньше. Не знали, что она умерла и воскресла. Не знали, что в её голове живёт бес. Они видели просто девушку — старшую дочь Рейвенскорт, которая помогает по дому, возится с младшей сестрой и иногда ходит на кладбище, когда никто не видит. — И пусть так и будет, — прошептала Мия. Чем меньше они знали, тем безопаснее было для всех. Дорога домой вилась между полями, заросшими диким кустарником, и старыми каменными заборами, которые помнили ещё тех, кто строил эту деревню столетия назад. Мия шла медленно, не торопясь, наслаждаясь редкими минутами покоя. Она не заметила её сразу. Миссис Гриффин сидела на скамейке у своего палисадника — грузная женщина лет пятидесяти, с вечно недовольным лицом и маленькими, цепкими глазками, которые, казалось, видели всё, что происходило в деревне. Она была из тех, кто знает все сплетни, кто помнит, кто когда родился, женился, умер и кому должен три фунта за прошлогодний сенокос. Мия, находясь в своём мире грёз, не заметила женщину, но миссис Гриффин была не из тех, кого можно игнорировать. — Мия Рейвенскорт! — окликнула она. Голос был скрипучим, как несмазанная дверная петля. — Иди-ка сюда, девочка. Мия остановилась. Вздохнула. Обернулась. — Добрый день, миссис Гриффин. — Добрый ли? — Женщина прищурилась, оглядывая Мию с головы до ног. — Ты выглядишь так, будто всю ночь не спала. И одета как бродяжка. Что скажет твоя мать? — Мама знает, как я одеваюсь, — спокойно ответила Мия. — И не жалуется. — О, я уверена, — миссис Гриффин сложила руки на внушительном животе. — Скарлетт всегда была слишком мягка с вами, девочками. А мистер Рейвенскорт особенно с тобой. Мия промолчала. Она знала эту игру. Миссис Гриффин любила делать вид, что заботится, но на самом деле каждый её вопрос был скрытым уколом, каждая фраза — попыткой унизить, поставить на место. — А вот Джейн, — продолжала женщина, не дожидаясь ответа, — молодец. Всегда помогает. Вчера, например, отнесла лекарство бедной миссис Бейкер. А старому Томасу дров наколола. Такая заботливая, такая добрая. Настоящая дочь. Она сделала паузу, давая Мии возможность почувствовать себя ничтожеством. — А ты что? Всё по ночам бродишь? Нехорошо это, Мия. Девушке в твоём возрасте уж лучше быть скромнее и… — Миссис Гриффин, — перебила Мия, и в её голосе появилась та самая холодная ирония, которую она недавно открыла в себе. — Я рада, что моя сестра настолько вам нравится. Вы всегда так тепло о ней отзываетесь. Почти как о родной. Женщина замерла, не понимая, к чему ведёт девушка. — А знаете, — продолжала Мия, поджав губы, как будто её действительно что-то волновало, но это было далеко не так, — Джейн тоже очень к вам тепло относится. Она говорила, что вы — одна из немногих в деревне, кто по-настоящему заботится о ближних. Миссис Гриффин расплылась в довольной улыбке, не чувствуя подвоха. — О, я всегда… — Поэтому она, наверное, и закрывает глаза на то, что вы сидите сейчас тут и делаете вид, что не спёрли козу у вашей подруги миссис Моррис, — закончила Мия. — А просто забыли закрыть калитку, и её коза забрела на ваш огород. Но, конечно, такие мелочи не стоят внимания, правда? Лицо миссис Гриффин вытянулось. Она открыла рот, чтобы ответить, но Мия уже развернулась и пошла дальше, не дожидаясь реакции. — Всего доброго, миссис Гриффин! — бросила она через плечо. — Передавайте привет мужу. Женщина осталась сидеть на скамейке, хлопая ртом, как выброшенная на берег рыба. А Мия шла по дороге, чувствуя, как внутри неё разливается странное, почти злое удовлетворение. «Ты становишься жёсткой», — заметил Том. «Она это заслужила», — ответила Мия. «Не спорю. Но ты ещё пару месяцев назад постеснялась бы так ответить пожилой женщине». «Пару месяцев назад я не заключала сделок с бесами». Том хмыкнул, но ничего не сказал. Миссис Гриффин смотрела вслед удаляющейся девушке и думала о том, что давно замечала за второй дочерью Рейвенскорт что-то неладное. Что-то зловещее. Та слишком умна для своей семьи. Слишком остра на язык. Слишком… темна. Как могла такая женщина, как Скарлетт, родить такую дочь? И как могла её сестра Джейн, ангел во плоти, быть родной с этим… существом? Миссис Гриффин перекрестилась и поспешила в дом.

***

Дом встретил Мию тишиной. Странной, непривычной тишиной, когда нет ни споров, ни смеха, ни топота маленьких ног. Мия прошла в гостиную — пусто. Заглянула на кухню — пусто. Поднялась на второй этаж — никого. — Есть кто? — позвала она. — Мы здесь! — донёсся голос из детской. Мия заглянула в комнату Энни. Младшая сестра сидела на ковре, окружённая деревянными кубиками, которые Мия и Кристиан выстругали самостоятельно. Энни старательно складывала их в неровную башню. Рядом, на маленьком стульчике, сидела Мэдди. Мэдди была их домработницей. Скарлетт взяла её, когда узнала, что бедняжка осталась без жилья и без денег после того, как многие лишились работы. Скарлетт всегда была слишком добра к тем, кто оказался в беде. Мэдди была… странной. Ей было около двадцати, но она вела себя как подросток — вечно вздыхала, преувеличивала любую проблему до размеров катастрофы и боялась собственной тени. Она была беззаботной в том смысле, что не умела планировать дальше, чем на час вперёд. И трусливой — даже мыши в подвале вызывали у неё истерику. Мия недолюбливала её. Не потому, что Мэдди была плохим человеком — нет, она была безобидной. А потому, что её ограниченность и неспособность к сложным задачам раздражали. Мия привыкла к умным людям. К тем, кто может поддержать разговор. К тем, кто не впадает в панику при виде паука. — О, мисс Рейвенскорт! — воскликнула Мэдди, увидев её. — Вы вернулись! А мы тут с Энни играем. Она такая умница, правда? Такая умница! Я ей говорю: «Энни, построй башенку», а она — раз! — и строит! Мэдди говорила быстро, громко, размахивая руками. Энни, которая уже привыкла к её манере, не обращала внимания — она сосредоточенно ставила кубик на кубик, высунув от усердия язык. — Я вижу, — сухо ответила Мия. Она подошла к сестре, присела на корточки. — Привет, малышка. — Мия! — Энни бросила кубики и потянулась к старшей сестре пухлыми ручками. — Мия, Мия, Мия! Мия подхватила её, прижала к себе. Тёплое, пахнущее молоком и детским шампунем тельце прижалось к ней, маленькие ручки обхватили шею, и Мия почувствовала, как напряжение последних дней начинает отпускать. — Я по тебе скучала, — прошептала она в макушку сестры. — Я скучала, — повторила Энни, не очень понимая значение слова, но чувствуя его смысл. Мэдди смотрела на них с умилением. — Какая вы красивая пара, — сказала она. — Такие сёстры. Такая любовь. Мия не слушала. Она взяла Энни на руки, подошла к окну и начала показывать ей птиц, которые сидели на ветке старого дуба. — Смотри, Энни. Птичка. — Пти-и-ичка, — протянула Энни. — Она поёт? — Поёт! — А ты хочешь спеть? — Да! И Энни запела — тот бессмысленный, но прекрасный лепет, который умеют только дети. Мия улыбалась, качала её на руках и чувствовала, как мир снова становится хотя бы немного правильным. Мэдди, поняв, что её не слушают, вздохнула, постояла ещё немного и вышла, бормоча что-то о невымытой посуде. Хорошо, что Мия была сегодня в хорошем настроении. Иначе Мэдди не отделалась бы так легко. Мия вселяла в девушку страх, Мэдди искренне побаивалась вторую дочь миссис Рейвенскорт. Семья собралась за столом, когда часы на стене пробили восемь. Ужинали при свечах — электричества не было, и все давно привыкли к мерцающему свету, который отбрасывал причудливые тени на стены. Скарлетт подала рагу из кролика — мясо было жёстким, но есть можно было. Джейн нарезала хлеб. Энжел ковырялась в тарелке, Ария молчала. Энни сидела на специальном высоком стуле и старательно размазывала пюре по столу. Кристиан был в хорошем настроении — он только что вернулся из соседнего графства, где ему удалось заработать ещё немного денег. — Ничего нового, — сказал он, отвечая на ненавязчивый вопрос Мии о вампирах. — Та же история. Там поймали одного, здесь убили другого. Но крупной рыбы пока нет. Мия почувствовала, как напряжение отпускает. — Вуд всё ещё в Америке? — Говорят, да. — Кристиан отрезал кусок мяса. — Но кто его знает. Слухи сейчас распространяются медленно. Без телефонов, без интернета… — Значит, в нашей деревне всё спокойно? — спросила Мия как можно равнодушнее. — Спокойно. — Он посмотрел на дочь. В его взгляде было что-то, что заставило её сердце ёкнуть. — Ты за кого-то переживаешь? — Нет, — слишком быстро ответила Мия. — Просто интересно. Кристиан промолчал. Он знал, что она врёт. Он был следователем, он всегда знал, когда кто-то врёт. Но он также знал, что не время задавать вопросы. Мия в этот момент радовалась, что Виктор и его лучший друг не попались. После ужина, когда все разошлись по комнатам, Кристиан остановил Мию на лестнице. — Мия, — тихо сказал он. — Да, пап? — Будь осторожна. — Он говорил шёпотом, чтобы никто не услышал. — Я знаю, куда ты ходишь по ночам. Я единственный, кто знает. И я не буду тебя останавливать — у меня нет права. Но будь осторожна. Мия посмотрела на отца. На его усталое, измученное лицо. На мешки под глазами. На седину, которая всё больше проступала в его светлых, зачесанных назад, волосах. — Обещаю, — сказала она. Он кивнул и отпустил её.

***

Кладбище встретило её тишиной. Той особенной, кладбищенской тишиной, которая не похожа ни на какую другую. В ней нет покоя — в ней есть ожидание. Будто земля затаила дыхание, будто мёртвые прислушиваются к шагам живых. Мия пришла на своё обычное место — старый склеп, увитый плющом. Внутри пахло сыростью, плесенью и чем-то сладковатым — запахом тления, который она уже перестала замечать. Она достала зеркало, свечи, иголку. Расставила всё по местам. Зажгла свечи. Пламя дрожало, отбрасывая тени на стены. — Том, — позвала она шёпотом. «Здесь я», — отозвался бес. — Ты говорил, что чувствуешь опасность. Что это было? Тот сон? «Сон — это предупреждение. Я не знаю, откуда оно идёт. Но что-то приближается. Что-то, что связано с огнём». — С огнём? «Пламя, которое взяло тебя в кольцо. Я видел его. Я чувствовал его жар. Это не просто сон, Мия. Это знак». Она помолчала, переваривая услышанное. — Ладно. Будем готовиться. Что сегодня? «Я хочу предложить тебе кое-что новое». — Что именно? «Порчак». — Что?! «Порчак, говорю. Проклятие. Ты не ослышалась». Мия замерла. Она знала, что рано или поздно этот разговор случится. Том с самого начала говорил, что они будут учиться проклятиям на практике. Но она оттягивала этот момент, надеялась, что можно обойтись без него. «На Вуда, — продолжал Том. — Мы наведём порчу на Вуда. Не смертельную — слишком далеко, слишком силён. Но она будет бить по нему медленно, постепенно. С каждым днём, с каждым часом. Он будет слабеть. И когда вы снова встретитесь — а вы встретитесь, Мия — он будет уже не тем монстром, которого ты помнишь». Она думала недолго. — Я согласна. В её голосе не было колебаний. Только твёрдая, холодная решимость. «Без соплей? Без «а вдруг это неправильно»?» — Он убил меня, Томик. Он заставил мою семью страдать. Он разрушил мир. Он заслуживает гораздо большего, чем проклятие. Но это будет начало. «Вот это моя девочка», — в быстром шёпоте беса проскользнуло удовлетворение. Свечи горели ровно, пламя почти не колебалось — внутри склепа не было ветра. Только тишина, только тени, только она и её отражение в тёмном стекле. «Начинай», — скомандовал Том. — Кровь? — спросила Мия. «Не сегодня. Сегодня — земля. Земля с могил. Она помнит тех, кто внизу. Она впитала их боль, их страдания, их смерть. Используй это». Мия наклонилась, набрала в ладонь горсть сухой, рассыпчатой земли. Она была холодной, почти ледяной. «Сыпь на зеркало. Сыпь медленно, читай быстро». Мия начала. Голос её был тихим, но в этом шёпоте было больше силы, чем в любом крике. «Тот, кто спит в земле… Тот, кто ждёт во тьме… Услышь меня. Открой глаза. Открой уши. Открой рот». Она сыпала землю на стекло. Тонкой струйкой, чёрной, влажной, пахнущей гнилью и временем. «Тот, кто убил меня… Тот, кто посмел… Пусть его сердце забудет, как биться, разорвётся в клочья. Пусть его лёгкие забудут, как дышать, задушат его своей тяжестью. Пусть его кровь превратится в воду, кипяток, чтоб потроха сжёг. Пусть его сила станет прахом». Голос её набирал силу. Слова лились быстрее, не разделяясь, как заклинание, которое она знала наизусть, хотя слышала его впервые. «Пусть он гниёт заживо. Пусть он задыхается в пустоте. Пусть каждый его шаг будет шагом в могилу. Пусть каждый его вдох будет предсмертным хрипом». Земля на зеркале как будто нагрелась. Мия чувствовала это ладонями, которые сжимали черную гущу. «Убивай, — протягивала каждое слово Мия с особым наслаждением. — Убивай. Убивай». Она тянула эти слова, как струну, заставляя каждую букву вибрировать в воздухе, проникать в зеркало, уходить в землю, под землю, туда, где её враг — Итан Вуд — даже не подозревал о том, что происходит. «У-би-вай. У-би-вай. У-БИ-ВАЙ». Зеркало треснуло. Тонкая, едва заметная трещина прошла от центра к краю, как молния, как удар ножа, как след от когтя невидимого зверя. И вслед за ней — другая. Третья. Четвёртая. Стекло не разлетелось на осколки — оно покрылось паутиной трещин, и в каждой из них отражалось пламя свечей, её лицо, её глаза — чёрные, бездонные, страшные. Мия улыбнулась. Это была не та улыбка, которой она улыбалась Виктору. Не та, которой улыбалась Энни. Другая. Холодная, жуткая, торжествующая. Улыбка хищника, который наконец-то почувствовал вкус крови. «Получилось», — тихо сказал Том. В его голосе было уважение. — Получилось, — жутко пролепетала Мия. Она смотрела на треснувшее зеркало, на свои руки, перепачканные в земле, на свечи, которые догорали. Она чувствовала, как внутри неё плещется что-то тёмное, горячее, древнее. То, чего раньше не было. То, что пришло вместе с этой сделкой. Она боялась этого. И она наслаждалась этим. «Ты становишься сильнее», — сказал Том. — Я становлюсь другой. «Это одно и то же». Мия собрала вещи. Спрятала треснувшее зеркало в сумку — оно ещё пригодится. Затушила свечи. Вышла из склепа. Ночь была тёмной, безлунной. Где-то вдалеке кричала сова. Где-то там, через океан, в Нью-Йорке, Итан Вуд почувствовал резкий укол в сердце — первый из многих. А её голове, как эхо, звучали слова проклятия. «Убивай. Убивай. Убивай».