Отдавшая душу

Он проводил её до калитки, и снег скрипел под их ногами — тихо, ровно, будто старый паркет, помнящий слишком много шагов. Она остановилась, повернулась, и в её глазах отразился холодный свет утра, но для него он был тёплым. Виктор обнял её перед разлукой. Его пальцы задержались на её спине на мгновение дольше, чем позволяли приличия, и он вдохнул запах её волос. Он отстранился ровно настолько, чтобы видеть её лицо: — «Куда лучше забыть и улыбнуться, чем помнить и печалиться». — Кто это сказал? — завороженно вглядываясь в глаза возлюбленного, спросила Мия. — Кристина Джорджина Россетти, английская поэтесса викторианской эпохи. — Красиво. — До встречи, — прошептал он ей на ухо и поцеловал в плечо. Она кивнула, прижалась на мгновение дольше, чем нужно и отпустила. Он смотрел, как она идёт к дому, как её фигура становится меньше в белом воздухе, как дверь закрывается за ней, отрезая его от её тепла. Он стоял в тишине, слушая, как ветер шевелит снег, и только когда её следы начали засыпаться, он развернулся к лошади. Пришло время разговора с семьёй. Внутри особняка было тепло настолько, насколько мог его почувствовать вампир. Тихо. Пахло старым деревом и книгами — запахом, который всегда казался ему безопасным. Но сейчас он чувствовал себя иначе. Он шёл по коридору, и с каждым шагом он собирал себя в кулак, потому что знал: этот разговор не будет простым. И он не собирался отступать. Ноэль сидел в кресле у камина, читал книгу вполглаза. Ноэль просто был здесь, в своей привычной неподвижности, и ждал. Дастин стоял у окна, глядя на заснеженный сад, и напряжение в его плечах было видно даже со спины — он не пытался его скрыть. — Нам нужно поговорить, — сказал Виктор, не здороваясь. Ноэль отложил книгу, поднял голову. Их взгляды встретились — и в этом молчаливом диалоге было больше, чем в любых речах. — Я знал, что наш предыдущий разговор не завершился, а взял отсрочку, — сказал Ноэль. — Садись. Виктор не сел. Он стоял в центре комнаты, прямой, неподвижный, как ствол старого дерева, в который уже вцепился ветер. — Мия рассказала мне всё, — сказал он, и голос его стал тише, но от этого только острее. — Про Венлока. Про то, что она теперь работает на него. Про то, что вы допустили это. Вы позволили ей войти в этот круг. Ноэль выдержал паузу. — Она сделала этот выбор сама, — сказал он, и голос его был ровным, без оправданий. — Моя задача — защищать её от смерти, а не управлять её жизнью. Она не моя подопечная. Она — взрослая женщина, которая приняла решение. Я не имел права её останавливать. — Ты не имел права, — повторил Виктор, и в голосе его послышалась глухая, сдерживаемая ярость. — Но ты мог бы предупредить меня. Ты мог бы сказать мне, что она влезает в пчелиный улей, пока я был в Америке. Ты мог бы хотя бы сообщить мне, что она в опасности. Но ты не сделал этого. Ноэль медленно поднялся. Его движение было плавным, без резкости — но в нём чувствовалась сила. Он был старше. Он был опытнее. И он знал, что не обязан отчитываться перед учеником. — Виктор, я понимаю твою злость, — сказал он, и в голосе его появились нотки примирения — холодного, но искреннего. — Ты имеешь право злиться на меня за то, что я не вмешался. Но я должен был предоставить ей свободу выбора. Если бы я контролировал каждый её шаг, это был бы не надзор, а тюрьма. И она бы возненавидела тебя за это. Ты хочешь защищать её, но ты не можешь держать её в клетке. Даже ради её блага. Он шагнул ближе, и голос его стал тише, доверительнее: — Я знаю, что она значит для тебя. Я видел, как ты смотришь на неё. Я не слеп. Но ты не сможешь спасти её, если будешь запирать её в стенах. Ты сможешь спасти её, только если научишься отпускать. И быть рядом, когда она упадёт. Виктор сделал шаг вперёд, и в этом шаге было столько напряжения, что Дастин, стоявший у окна, невольно выпрямился. Он чувствовал, что воздух в комнате становится плотным. — Я закрыл глаза на то, что вы допустили самосуд над ней, — сказал Виктор, и голос его дрогнул, но он быстро взял себя в руки. — Я понял, что не мог требовать от вас невозможного. Но то, что вы позволили ей работать на Венлока… этого я не стерплю. Это уже не защита. Это безразличие. И я не путаю одно с другим. Он повернулся к Дастину, и его взгляд был холодным, как лёд, который не тает даже у огня. — И ты. Ты попал в плен в первый же день. Ты подошёл к поручению так, будто это была прогулка, а не операция. Если бы не Мия, неизвестно, что случилось бы с тобой. Дастин выпрямился, искра в глазах показала, что его задели слова Виктора за живое. Он шагнул от окна, и в его позе появилась готовность к спору — не агрессивная, а защитная. — Я спасал её родителей, — сказал он, и голос его был резким, почти вызывающим. — Или защита распространялась только на Мию, и я должен был наблюдать, как упырь разрывает Рейвенскортов? — Следи за языком, — Виктор поморщился от грубости. — Прекратите! — вмешался Миллер, глядя то на старшего сына, то на младшего. Виктор снова повернулся к Ноэлю. — Ты мой наставник, Ноэль, — сказал он. — Я выражаю тебе полное уважение. Так же, как ты выражаешь его мне. И я понимаю твои аргументы. Я даже согласен с частью из них. Но Мия — моя душа. Моя жизнь. И твоё отношение к ней равносильно отношению ко мне. Она не просто «девушка Виктора». Она — часть меня. И я не позволю, чтобы с ней обращались как с расходным материалом. Даже если это делаешь ты. Он сделал паузу. Тишина в комнате стала осязаемой, как стена, которую никто не хотел строить, но которая уже выросла между ними. — Если ты не уважаешь её, ты не уважаешь меня. И я больше не позволю этому продолжаться. Это не ультиматум. Это не угроза. Это граница. Ты либо принимаешь её, либо мы пересматриваем наши отношения. Ноэль молчал. Он смотрел на Виктора, и в его глазах не было ни гнева, ни обиды, ни даже удивления — только спокойное, почти усталое понимание. Он знал, что Виктор никогда не был тем, кто уступает, когда дело касается того, что ему дорого. — Ты давно вырос, — сказал Ноэль наконец. Голос его был ровным, но в нём звучало что-то похожее на уважение. — Теперь ты ставишь условия своему наставнику. Он помолчал, и в этом молчании слышались годы, которые они прошли вместе. — Я принимаю твою границу, — сказал он. — Но запомни одно: я по-прежнему буду действовать в рамках своей ответственности. Я не могу обещать, что всегда буду согласен с твоими решениями. Но я могу обещать, что буду уважать их. И её. Если она не будет переступать черту. Виктор смотрел на него долго. В его глазах что-то мелькнуло — облегчение? Благодарность? Или просто осознание того, что он сделал то, что должен был. — Пусть так, — ответил он. Он развернулся и пошёл к двери. Но у порога остановился, не оборачиваясь. — Я очень надеюсь, что вы наконец осознаете — Мия никогда не была для меня одноразовым увлечением и способом забыться. И ещё, — Виктор тяжело оглядел Ноэля и Дастина, — Я на некоторое время уеду в Плимут. Мия предупреждена. С вашей стороны прошу быть рядом с ней. Она может постоять за себя, но далеко не перед всем. И он вышел, оставляя Ноэля у камина и Дастина у окна. В комнате повисла тишина — не враждебная, а тягучая, как смола. Ноэль медленно сел обратно в кресло, взял книгу, но не открыл её. Он смотрел на огонь, и в его глазах отражалось пламя, которое не грело. — И зачем мы его на тот маскарад отправили? — себе под нос прошипел Дастин, склоняя голову вниз. Ноэль не ответил. Лишь шумно выдохнул, снова отшвырнув книгу, и вышел. Самый младший вампир вновь остался один.

***

Плимут встретил Виктора серым, тяжёлым небом, которое опускалось на город, как старая, потёртая шляпа. Морской ветер доносил запах соли и водорослей, смешанный с угольной гарью и сыростью. Он шёл по узким улочкам, где дома стояли так тесно, что их стены почти соприкасались, и чувствовал себя почти как дома — в этом старом, изношенном мире, который помнил его ещё молодым. Дом его друга стоял на окраине, в конце тупика, заросшего плющом. Он был старым, георгианским, с высокими окнами и лепниной, которая осыпалась, но не теряла своего величия. Виктор поднялся на крыльцо и постучал — три раза, с паузой между ударами, как они договаривались много лет назад. Дверь открылась почти сразу. На пороге стоял мужчина, которому на вид можно было дать лет сорок, но Виктор знал, что он на столетия старше. Идеально завязанный галстук, аккуратно причёсанные седеющие волосы, гладковыбритое лицо. Его глаза — спокойные, с той ленивой внимательностью, которая выдавала человека, привыкшего наблюдать, а не участвовать. Он был одет с безупречной небрежностью, какую могут позволить себе только истинные джентльмены — те, для кого элегантность стала второй натурой. Эдуард Фэрфакс не изменился. Те же тонкие пальцы, которые держали трость, когда он выходил в свет. Та же привычка чуть склонять голову, слушая собеседника. Но Виктор заметил: у глаз появились новые морщинки, а в волосах седины стало больше. И в этом была своя ирония — они оба не старели, но время всё равно оставляло на них свой след, как вода оставляет след на камне. — Виктор, — сказал Эдуард, и в его голосе послышалась тёплая, но сдержанная радость. — Тридцать семь лет. Тридцать семь лет, а ты всё тот же. Ни письма, ни записки. — Ты знаешь, что я не мастер переписки, — ответил Виктор. — Я знаю, — Эдуард чуть улыбнулся, и в этой улыбке была горечь старых обид, которые уже не имели значения. — Ты всегда предпочитал появляться лично. Как призрак. Или как плохая новость. Они обменялись рукопожатием — коротким, но тёплым, тем, что заменяет объятия между теми, кто не привык показывать чувства. — Ты не предупредил, — сказал Эдуард, отступая в сторону, чтобы пропустить гостя. — Я бы заказал чай. — Ты бы заказал чай, даже если бы я не предупредил, — ответил Виктор, переступая порог. Эдуард был одним из тех редких вампиров, которые сумели сохранить свою человечность — не в смысле морали, а в смысле привычек. Он жил как джентльмен позапрошлого века: пил чай ровно в пять, читал газеты на бумаге, хотя уже существовали электронные, и предпочитал общество книг обществу людей. Но это была не поза. Это была его суть. Он коллекционировал старые карты, которых уже не существовало на свете, и хранил в шкафу письма, написанные рукой людей, которых давно не было в живых. Он был идеальным хранителем тайн, потому что умел молчать и не задавал лишних вопросов. Но сегодня Виктор видел: Эдуард ждал этого визита. Может быть, не осознанно, но где-то глубоко он знал, что рано или поздно старый друг появится на его пороге. Они прошли в гостиную — комнату, где камин горел ровно, а на столе стоял поднос с чайником и фарфоровыми чашками. Каждая вещь здесь была со смыслом. На каминной полке — часы с боем, которые отбивали время с той же точностью, что и сто лет назад. На стене — карта Плимута восемнадцатого века, с улицами, которых уже не существовало. В углу — секретер с инкрустацией, на котором лежало нераспечатанное письмо. Эдуард жестом пригласил Виктора сесть, сам опустился в кресло напротив и снял очки для чтения, которые носил больше для привычки, чем для нужды. — Я слышал, ты был в Америке во главе противостояния князю, — сказал он, не спрашивая. Это была его манера — констатировать факты, как будто он уже знал всё заранее. — Был, — ответил Виктор. — Вернулся. — И сразу ко мне. Значит, дело срочное. Виктор не стал отрицать. Он знал, что Эдуард ценит прямоту, особенно когда она облечена в форму старого этикета. — Мне нужна информация о человеке по имени Венлок, — сказал он. Эдуард поставил чашку на блюдце и посмотрел на Виктора с тем выражением, которое означало, что он не удивлён, но заинтригован. — Венлок, — повторил он, пробуя имя на вкус. — Интересная личность. Я слежу за ним уже некоторое время. Он откинулся в кресле, сложив руки на животе, и его взгляд стал чуть рассеянным — он всегда так смотрел, когда собирался говорить о чём-то важном. — Ему чуть больше сорока, — начал он. — Девятнадцать лет он посвятил изучению паранормального. И это не просто хобби. Он систематизирует, записывает, анализирует. Он создал сеть, Виктор. Сеть людей, которые обладают способностями, и тех, кто им помогает. Раньше он скрывает всё от людей, потому что понимал: посвящать обычных людей в мир колдовства опасно. Это не просто безопасность — это здравый смысл. Он сделал паузу. Виктор ждал. Он знал, что Эдуард не торопится, и в этом было его преимущество — он давал собеседнику время, чтобы осознать услышанное. — Но есть ещё кое-что, — сказал Эдуард, и голос его стал чуть тише. — Венлок собирает не просто информацию. Он собирает людей. Эта сеть может стать армией. Не для войны, Виктор. Для защиты. Он считает, что мир людей и мир магии должны быть разделены. И он готов на всё, чтобы сохранить эту границу, при этом создать между сторонами симбиоз. Он сделал паузу, чтобы эти слова осели в тишине, и продолжил: — Больше мне о нём ничего не известно. Он человек закрытый, осторожный. Но я знаю одно: он скоро будет в Плимуте. С несколькими колдунами. Они собираются немного подчистить город от мертвецов. — Подчистить? — переспросил Виктор. — Да. Нежить, которая размножилась в старых портовых складах. Безобидная, но пугающая. Он хочет показать, что способен контролировать ситуацию. Он устроит демонстрацию, Виктор. И я боюсь, что это привлечёт внимание не только тех, кому он нужен, но и тех, кто захочет его остановить. Виктор не изменил лица, но внутри него всё сжалось. Он думал о Мие. О том, что она теперь часть этого мира. О том, что Венлок мог привезти её с собой. Плимут — не такое уж большое место. Если она будет здесь, он сможет её защитить. Эта мысль билась в нём, как птица о стекло. — Ты выглядишь не очень довольным этой новостью, — заметил Эдуард, и в его голосе послышалась ирония. — Я думал о том, что это может означать, — ответил Виктор. — И о том, кто может быть с ним. Эдуард приподнял бровь, но не стал уточнять. Он не торопил Виктора. Он просто ждал, как ждал всегда. — Откуда тебе известно, что он поедет в Плимут? — У всех вампиров есть уши в разных частях света. Тебе ли не знать. У Венлока есть помощники, среди которых моя знакомая Маргарита. Ей поручено привезти сюда колдунов и дать им ночлег. Я с ней даже смог договориться о знакомстве со столь интересными личностями. Больше всего мне интересны братья медиумы и одна девочка, которая якобы одержима демоном. — Не удивлён, что эта авантюра сошла тебе с рук. Виктор поднялся, но вместо того, чтобы направиться к двери, он сделал шаг к камину. Пламя отражалось в его глазах, но не грело его. — Можно я останусь у тебя на некоторое время? — спросил Виктор, не оборачиваясь. Эдуард не удивился. Он только медленно кивнул, и наметил ухмылку. — Комната на втором этаже, — сказал он. — Та, что выходит на сад. Я проветривал её. Виктор повернулся к нему, и в его взгляде была благодарность. Эдуард подошёл к секретеру, достал ключ — старый, с кованой ручкой — и положил его на стол. — Ты знаешь, где всё лежит, — сказал он. — Я оставлю тебя наедине с твоими мыслями. Но если захочешь поговорить — я буду в библиотеке. Как всегда. Виктор взял ключ и сжал его в ладони. Это был не просто металл. Это было приглашение остаться, укрыться, переждать бурю в безопасном месте. — Спасибо, — сказал он. Коротко. Но в этом коротком слове было больше, чем в длинных речах. — Это всё, что я могу сделать для друга, — ответил Эдуард. — Даже если он появляется раз в тридцать семь лет. К слову, за своё гостеприимство хотелось бы получить хоть один разговор о твоих намерениях. Даже если он будет в твоём стиле «вокруг да около».